Проклятое дитя

Жизнь была чертовски сложной, но они справлялись. Устроились подмастерье к столичному плотнику, согласившись работать вдвоем, а получать за одного, можно даже ломтем хлеба, но монетами лучше. Затем была столичная кузница, в которой брат не смог работать, и они перебрались к гончару. Спали в заброшенных домах, купались в ручье и под дождем и были чертовски счастливы. Он не помнил родителей, но брат многое рассказывал, говорил, что те входили в Совет Торговцев и когда-то имели вес и цену в Империи, что жить в роскоши здорово, и что не работать тоже здорово, а чувствовать заботу и тепло родителей – намного лучше, чем все то, о чем они разговаривают и мечтают украдкой. Смеялся, говоря, что родителей казнили из-за обвинения в измене и их вообще-то тоже должны «но кто посмеет, да?». Этот вопрос звучал так часто, что в воспоминаниях осталось только это и холодные, лишенные былого озорного огонька глаза с извиняющейся улыбкой за секунду до того, как острие катаны, как говорил брат, оставшейся от отца, пронзило грудь и вышло на спине. Им улыбнулась удача, когда брату удалось упросить лекаря во дворце взять его себе в помощники, но эта же удача имела страшную цену, изменившая его и заставившая жить одной лишь местью. – Сколько тебе, мальчик? – с грубым акцентом поинтересовался молодой мужчина, прижимая его к холодной стене дворцовых лабиринтов. – Шестнадцать, – солгал он, шипя, впиваясь пальцами в руку, которая держала за шею, а до этого умело выбила катану из неумелых рук. В свои одиннадцать он действительно выглядел на все шестнадцать: крупный, уже высокий, но все еще с детским голосом и такими же чертами. Шестнадцать было брату, и он был милым, добрым, утончённым, улыбался много, много и глупо шутил, совсем не смешно, но он смеялся вместе с ним просто потому, что нравилось смотреть на его улыбку, а не на то, как он самостоятельно лишает себя жизни. Мужчина раскусил его ложь мгновенно, улыбнулся хитро и заглянул в глаза, коснувшись мечущейся, кровоточащей души, а после поинтересовался также: – Кто он? Кого ты хочешь убить? Ответ прозвучал не сразу, как и причина, которую этот человек выпытал с завидной хитростью и ловкостью, буквально вынуждая выложить все, как на духу, а после сказал то, что определило его будущий путь: – Сейчас ты сдохнешь не хуже помойной крысы и смерть твоего брата останется неотмщенной. Я могу помочь тебе сделать это также больно, как тебе сейчас, но на это нужно много времени и терпения. Интересно? Мужчина отпустил, дал время остыть и подумать, однако уже через пару дней он стоял в строю призывников военной академии с холодным, не выражающим ничем взглядом и слепой преданностью. – Расслабься, – ткнул его в плечо в первый же день юноша, возрастом таким же, как и его брат, потому что в академию одиннадцатилеток не брали. – Всех курсантов распугаешь своим лицом. – Отстань от него, Намджун, – шикнула девушка и серьезно нахмурилась. – Не видишь? Он не хочет с тобой разговаривать. Юноша ощетинился мгновенно, но как-то по-доброму: – Это он с тобой не хочет разговаривать, Вэй Мэй, – огрызнулся он и скорчил по-детски смешную гримасу, – а я всего-то подружиться с ним хочу. Девушка подкатила глаза, собирая руки на груди и оттопыривая ногу в сторону: – Я замуж за тебя не пойду, – заявляет она твердо и насмешливо, – так и знай. – и кивает, подтверждая. Юноша ну уж слишком наигранно удивляется, следом пугается, демонстративно хватается за сердце двумя руками и пучит глаза: – Что? – а в голосе упорно сдерживает веселье. – Почему? – Потому что ты глупый и незрелый. – заявила она, скорчив действительно серьезное лицо, однако юноша улыбнулся хитро, сверкнул ямочками и поиграл бровями. – Как раз в твоем вкусе, да? – и толкнул ее несколько раз локтем в бок несильно. Девушка рассмеялась, выдохнув беззлостно «идиот» в кулак, а на него вновь обратили внимание. – Меня Ким Намджун зовут, – протянул юноша руку и кивнул в сторону спутницы головой, – а эта грымза – Вэй Мэй. И если бы тогда он только знал во что выльется дружба и привязанность к людям, что ему нужно будет делать, он бы тогда ни за что не пожал бы протянутую руку в ответ и не бросил бы сухое «Ямамори Ханзо», потому что дружба и привязанность – болезнь. Ты словно связываешь себя с человеком невидимыми узами: радуешься с ним первым военным успехам; трусишься в панике после убийства первого человека; грустишь, потому что отец отмел первую любовь и нашел свою кандидатуру на роль супруги, а вопрос семейной чести остро стоит на кону; находишься в таком же замешательстве, когда новоиспеченная супруга забеременела после первой брачной ночи; переживаешь, нетерпеливо потирая вспотевшие ладони, впервые беря младенца; напиваешься то ли со счастья, то ли с горя, потому что любовь всей жизни вышла замуж за другого; напиваешься, потому что новая сообщает об очередной беременности, затем еще об одной и стоишь таким же истуканом, но с толикой всепоглощающей грусти, потом что «Омега?! Боги! Как омега?! Что мне с ним делать?! Как его воспитывать?!», а буквально через пару месяцев на пороге дома под покровом ночи появляется он, тот самый, который пообещал дать возможность отомстить, уже совсем с другим взглядом, другими чувствами и мотивами, испытавший боль от потери брата, наблюдавший его смерть воочию, потерявший второго ребенка не так давно. Слагает четко и строго, уже без былого акцента, уточняет готов ли он начать тот долгий путь, стать тем, от кого отвернуться все, взобраться туда, кому не каждому под силу, чтобы держать, контролировать, наблюдать, доносить, информировать. – Насколько мне нужно быть убедительным, Господин? – спросил он тогда вместо ответа. – Настолько, чтобы я усомнился в твоей верности мне. И началось… Лазейки, люди, тайны, заговоры, предательства, пустые клятвы в верности и глупые мотивы, задания, саботажи, убийства… Было сложно, хотелось прекратить, забыть про месть и отделаться кровопролитием, ведь предмет его ненависти с каждым годом мозолил глаза все чаще и чаще. Он закрыл глаза на все, на смерть брата по духу и его семьи, на то, что это он убил их, на то, кого вырезал после, на то, кем стал. Очерствел. Закрылся. Добровольно стал чьим-то ночным кошмаром, вестником смерти, преданным псом Королевы, на которого ровнялись многие. Страшило лишь то, что он и сам начал входить во вкус. Внутри бурлила ненависть, она находила выход через лезвие катаны и дурманила разум своим ядом, поглощала, убивала человеческое. Спасение пришло много лет спустя: задание, мальчишка-слуга, которого следовало убить без разбирательств и жалости, Ледяные Горы, лес и брат по духу, не изменяющий своим привычкам и разминающим руку, описывая лезвием меча круг по воздуху. Это был словно глоток воды в пустыне – повзрослевший, неимоверно злой, ненавидящий его, но, главное, живой, и пусть так, он готов терпеть на себе ярость, ведь действительно есть за что. И выжил он после той стычки только из-за своего упорства и желания довести дело всей жизни до конца, сдал его, рассказал, что жив, за что получил место рядом с причиной ненависти, стал его личной защитой, перешел в его распоряжение. И было так глупо мазать, стреляя в Намджуна в Храме Асхвы, он ведь ни разу не промахивался, но это осталось никем незамеченным. А следом вновь облегченный выдох и затишье на пару лет. Слепое ожидание приказов от настоящего Господина, а не того, кого он вынужден так называть и его сын в южных лесах вместе с омегой, которого он считал давно мертвым, да еще и с ребенком под сердцем. Он честно пытался, честно старался оберегать этих мальчишек даже когда избивал варвара с металлическими кольцами на пальцах, ведь, если бы им занялся Шу, у славных варваров не было бы сейчас такого же славного вождя. Сжимал кулаки до одурения, терпел, когда псевдогосподин трогал опоенную омегу, представлял невольно на его месте своего брата, с которым обошелся не так любезно, позволив своим дружкам, которых с легкой руки уже и в живых нет, позабавиться вместе с ними, и был несказанно рад увидеть эту непобедимую связку Намджун-Мэй, даже усмехнулся кончиком изувеченной губы. И безусловно был благодарен другу за то, что в тот вечер практически убил эту мразь, но так просто покинуть этот мир он дать ему не мог. Шу оправился, записал его в ряды друзей, безоговорочно доверял и лишь тогда он понял, о какой именно мести говорил Господин тогда, много-много лет назад. Предательство бьет больно, даже если клинок просто оцарапает спину. Оно оставляет после себя невыносимые раны. Незаживающие. Смертельные. И даже после смерти Господина он не переставал ждать его приказа, разрешения на убийство, знака. Отчаялся, стал аккуратно доносить уже до Мэй послания через разных людей, предупреждать то ее об опасности, то Гука, то о планах Королевы. Делал это редко, но делал. А после увидел Императора, мальчишку-слугу напротив него и воспарил духом, потому что без одного – второго быть не может, а значит и слухи, которые он слышал не первый месяц, действительно правдивы. С хорошо прикрытым интересом наблюдал за повзрослевшими детьми, с призрачной улыбкой под маской, отмечая, что двое из троих до сумасшествия похожи на тех, кто весело задирал друг друга в академии, прикрыл глаза, чтобы не позволить вспыхнувшему теплу воспоминаний растопить их холод, когда до ушей донесся обрывок их разговора. Иначе взглянул на мальчишку-слугу, удивляясь его стойкости и хитросплетением жизни. И тогда осознал, что время тянется к финишной прямой. Знал, что сегодня настанет тот самый день, но уходя в ночь по совершенно другому поручению, даже не думал, что вернется под нечеловеческий ор и мерзкое гигикание подчиненных. Господин более терпеть не будет, – мелькнуло в голове, – не после этого. А лично увидев бессознательное, измученное тело, вновь вспомнил «но кто посмеет, да?» и холодные, лишенные былого озорного огонька, глаза с извиняющейся улыбкой за секунду до того, как острие катаны, как говорил брат, оставшейся от отца и красующееся столько лет на поясе, сослужившее большую, огромную службу, пронзило грудь и вышло на спине. Мальчишка-слуга, который уже давно и не мальчишка и уж тем более не слуга, от стершегося из памяти братского лица отличался только отсутствием насквозь пробитой груди и красного пятна, расползающегося по обычной, плотной сорочке, заканчивающейся на середине бедер. Томительное ожидание, нервное хождение по своей территории, где его никто не видит, тысяча и одно желание ослушаться, убить. Они уже в пути, он знал, разведчики сообщили. Господин и друг. Хотел защитить омегу, но так, чтобы не вызвать подозрений и сорвался с места, стоило прийти вести из дворца. Держался, сцепив зубы, не смотрел, не провоцировал в первую очередь себя. И был в шаге от того, чтобы снести голову, но отряд «слабоумие и отвага» сдержал его и заставили сердце биться чаще. Специально тянул время, мальчишке-омеге несдобровать, а у намджунового сына никаких шансов, если Шу отдаст приказ. Уж лучше он его несколько раз приложит, лишит сознания, но защитит, а мальчишка-омега проворный, хитрый, по нему это видно, сможет продержаться хоть немного. И вновь он измеряет шагами свою территорию, поглядывает на мальчишку, который связанный лежит на его постели, отмеряет минуты, а следом покидает помещение и подливает медленно действующий яд в котел с похлебкой, командует пиршествовать быстрее, чтобы застать врага без мирских потребностей. Вновь выжидает какое-то время и направляется спасать мальчишку, который, превзойдя ожидания, сумел не просто вывести из себя, но и покалечить того, кто обидел его папу. И едва ли не роняет довольный хмык, слыша, что подкрепление прибыло, а вот не усмехнуться на: – Ханзо, прикончи эту суку, – звучащее совсем без акцента, словно этот человек и не знал другого языка, кроме как имперского. …не может. Это порождает в груди огонь, тянет уголки губ в стороны, а многовековой холод в глазах превращает в безумный пожар. – Слушаюсь, Господин, – звучит мгновенно, предано, с ликующим торжеством. Он взволнован, из-за чего непрофессионально потеют и трясутся ладони, но пока суть происходящего понимают только двое, он ведет катаной по воздуху, она ликует тихим шелестом и звенит восторженно, впитывая долгожданную кровь. Ханзо рубит ногу Шу, ту самую, которой он давит на грудь мальчишки-омеги, одним движением, толкает его в живот подошвой сапога в следующую секунду, валит на пол и вторым четким движением рубит руку-клинок у самого плеча. Срывает собственную маску, чтобы показать безумную улыбку, нарочно увеличенную с одной стороны и глаза, наполненные неиссякаемым счастье, когда отродье кудахчет в панике, кричит, задает нескончаемое количество вопросов, пытается угрожать, приказывать, что палач впитывает с упоением, вгоняет меч меж ног, калеча, а быть-может, отрезая пах, навсегда лишая мужских радостей, и этого было бы вполне достаточно, но Господин явно приказал убить, и кто такой Ханзо, чтобы ослушаться человека, которому он подчиняется безоговорочно, который подарил возможность испытать то, что он испытывает. Меч режет кожу на груди до самых ребер, а затем остается в стороне за ненадобностью. Мужчина руками рвет дыру под нечеловеческий вопль и удары левой руки, но они ничтожны. Пальцы продалбливают дыру в напряженных мышцах, затем и вовсе хватаются за ребра, растягивают в стороны, чтобы большая рука проскочила в образовавшуюся дыру, схватила за сходящее с ума черное сердце и бездушно вырвало его из груди вместе с сосудами, а тело обмякло и осталось с изображением нескончаемого ужаса на лице. Судорожный выдох никогда еще не приносил столько облегчения, тело приобрело воздушную легкость, а крепко сжатое в кулаке вражеское сердце – силу, безграничное уважение и чувство нескончаемого долга. Рукоять катаны, вновь оказавшейся в ладони, радостно и благодарно вибрирует. Ханзо оборачивается, сталкиваясь с тяжелым взглядом Господина, который держит изувеченное тело сына на руках с особой бережностью и положительно кивает, одобряя все. Не меняется в лице, когда мужчина, не пряча меча, опускается на одно колено, преданно касаясь груди кулаком туда, где в долгожданном спокойствии бьется горячее сердце. – Спасибо, Господин, – звучит по-мужски искренне и покорно. Джебид в который раз кивает, решая не замечать тяжелых, испепеляющих взглядов Намджуна, поднявшего на руки Юнги, требующего крови и ответов, а вот Ханзо бросает быстрый взгляд на друга и поднимает преданные глаза на Господина, не отнимая колена от земли. – Второй мальчик избит и связан. Он спрятан в надежном месте, – рапортует сдержанно, но с искренним желанием успокоить наверняка беспокоящееся отцовское сердце, – ничего серьезного, – этого можно было и не добавлять, но от чего-то захотелось. – Ты предполагал, – догадывается Джебид и вновь кивает одобрительно. – Я знал, – поправляет его Ханзо, не удержавшись, спустив глаза, взглянув на омегу в его руках. Варвар понял, он ведь знает, ему рассказывали. Подробности уже и не помнит, но основные факты схожи. Джебид делает шаг в сторону выхода, но тормозит, оборачивается, потому что есть еще кое-что, что хотелось бы выяснить, разъяснить. – Ты исполнил мою волю, воплотил свою месть, что теперь думаешь делать? А у Ханзо нет сомнений. Он ждал этого вопроса и уже все решил: – Я перед вами в неоплатном долгу, Господин. – уверенно, без потребности доказывать и подкреплять весомыми аргументами. – И, если вы позволите, я бы хотел служить вам до последнего вздоха. На серьезном лице появилась однобокая улыбка, а ответ прозвучал совместно со скорыми шагами: – Тогда вырежи всех здесь. – Слушаюсь, Господин, – со сталью, но ожившим голосом.

***

Они попали бы в западню, где их задавили бы числом и самоотверженной глупостью, из-за которой головорезы бросались бы грудью на амбразуру, зная, что товарищ позади снес бы голову в следующее мгновение, но Ханзо умудрился убить большую половину и скудное сопротивление практически не принесло никаких убытков. Состояние Тэхёна оставляло желать лучшего и хэварэ, которой посчастливилось оказаться в этой ситуации настояла несколько дней обосноваться в лагере, а потом перебраться в ближайшее поселение, чтобы омега мог восстановиться. Юнги несмотря ни на что отделался легким испугом, синяками и шрамом на лице, а еще поломанным ребром, тогда как у его папы хэварэ неуверенно насчитала пять. Джунки Ханзо действительно не сильно поколотил и ор Намджуна «Да ему голову раскололи!» не подтвердился, просто он зол, хочет убить старого друга, порезать на куски, сотворить все то, что он же сделал с Шу, но Джебид резонно притупляет гнев рассказывая, когда начался этот заговор, приписку про то, что он исполнял его приказ, но злое рычание, гласящее, что он убил его сыновей, добивающее «он чуть не убил Чимина!» вряд ли может сулить дальнейшее прощение. И Ханзо даже говорить не будет, что все три случая были случайны: держа лезвие катаны у горла старшего сына, она дрогнула, когда тот воткнул нож ему в бедро, средний сын, когда бросился на него, споткнулся о порог и попался на меч, который лишь для отвода глаз угрожающе порхнул по воздуху, но разрезал его грудь, а Чимин… Намджун ранил его и Ханзо не прикрывался ребенком, даже изворачивался от ударов, а от того не успел. Но кому это сейчас будет интересно? Явно не Намджуну, который зол, кричит на всех, отчитывает сына, за которого Ханзо хочется вступиться, потому что повел он себя действительно как воин, а за глупости винить его не стоит – они семейные. – …и где вы вдвоем были? – кричит мужчина на детей, сидящих перед ним и Джебидом, уронившем лицо в ладони, пока Ханзо вальяжно развалился на табурете в углу помещения и наблюдает за этим представлением, нацепив обратно маску на лицо, ожидая вестей от все той же хэварэ. – Нас не было в лагере, отец, – честно признается юноша и сглатывает, напрягается, сжимает кулаки, напрягается и омега, сидящий в той же смиренной и покорной позе с руками на коленях и перебинтованной половиной лица. – Я это понял! – восклицает Намджун, краснея от гнева. В первый день мужчина стерпел, потому что дети были в плохом состоянии, но на второй никого щадить не стал. Пилюлю подсластил Ханзо, докладывая Джебиду подробно об отряде «слабоумие и отвага», и Намджун совсем озверел. – Ради всех Богов, ответьте мне, по какой причине омега и юноша сбегают из лагеря в ночи, потому что мои предположения влекут за собой ряд серьезных последствий! Джунки боится поднимать голову, потому что ушибленной макушкой чувствует, как опасно сверкнули глаза Джебида, когда он отнял голову от ладоней и взглянул на них, понял, что именно завуалировал за такой умной формулировкой воин. А Ханзо, не привыкший и отученный от такого, чувствует себя барышней-сплетницей, очень сложно усидеть на месте в ожидании, какие именно отношения связывают этих двоих и чем же таким они занимались в ночи вдали от лагеря. – О-отец, – Джунки конкретно нервничает, на руках от напряжения проступили вены, да и голова начала трещать по швам. – Последствия, – сглатывает он, теряется в мыслях. – Мы… Вернее я… – и шипит котом болезненно, потому что Юнги, выпучив в ужасе глаз, ущипнул его за бедро, еще и кожу выкрутил, понимая, что этот идиот сейчас все разболтает! Мужчин подобное действие наталкивает на своего рода выводы и в разговор встревает Джебид: – Юнги, – строго, выжидающе, давит своим тяжелым голосом, вынуждает отнять руку от бедра возлюбленного, – что вы делали? – четко, с расстановкой. У Юнги сердце колотится сильно, бешено, почти также, как и несколько дней назад, но сейчас как-то по-особенному страшно. Перед родным-то человеком! Язык к нёбу прирос и все, на что хватает омегу, так это по-глупому покачать отрицательно головой, словно говоря «нет, не скажу!» не поднимая ту. – Юнги, – давит Намджун, понимая, что Джунки теперь рта не откроет, и выдыхает так тяжело, что виновников придавливает к полу дополнительной плитой, трет лоб, формируя предложения в своей голове, а следом выдыхает обреченно, – вы занимались любовью? И вот какое им дело? – мимолетно проносится в голове юной омеги за секунду. Они ведь уже взрослые, могут хоть завтра связывать себя узами брака, заводить детей и все такое. И разве плохо то, что двое влюблены? Они ведь не теряют головы, действуют обдуманно и аккуратно, но сказать правду Юнги духа не хватает. Не сейчас, время откровенно не подходящее, да и вопрос выбивает из равновесия. – Дядя Нам, – давится воздухом омега и вскидывает голову на мужчину со всепоглощающим ужасом и мгновенно вспыхнувшими щеками. У Джунки уже кулаки побледнели от напряжения, но он сидит каменным изваянием, не двигается, а после такого вопроса и дышать перестал. – Я, – задыхается от смущения, качает головой отрицательно, хочет солгать, но язык не поворачивается, – я… Джунки понимает, что Юнги ничего дельного не придумает и судорожно старается выдумать сам, даже несуразную глупость, и она рождается в нем, кажется, со звонким щелчком, который мог расслышать каждый из присутствующих: – Да испугался он! – восклицает юноша, срываясь на крик и вскидывая голову. У всех на лице отобразился один вопрос, который озвучивает отец: – Что? – в недоумении. А Джунки кидает недовольно-раздраженный взгляд на Юнги и эмоционально продолжает: – Что? Пусть лучше они думают, что мы с тобой, – кривится с каким-то детским отвращением, вскидывает в неопределенном жесте руки и продолжает, – занимаемся этим? – ударение. – Чем то, что ты темноты испугался и попросил покараулить пока нужду справляешь? Юнги понимает, даже глубоко внутри благодарен, но сейчас смущен чертовски, возмущенно хватает воздух ртом, а потом отвешивает такой весомый лязг в плечо ладошкой, что у самого та почти отсохла. – Идиот! – рявкает пораженно, а после вскакивает на ноги и вылетает из помещения так быстро, как только может, хлопнув напоследок дверью оглушительно громко. И пока мужчины что-то сопоставляли в своих головах, Джунки пользуется моментом. Страх перед родителем отпадает, а непонимание, за что это его ругают и несправедливость берут вверх. – Счастлив, дознатель? – восклицает он, взглянув на отца взбешенно. – Наш Юнги-я темноты боится! – лукавит он и поднимается на ноги, продолжая стискивать кулаки. – И думаешь я не пытался остановить его? Думаешь, я настолько глуп, чтобы переться куда-то без шанса на победу? Да его же только Ярин может отговорить от дурацких идей! – и бросает воинственный, раздраженный взгляд на Джебида, который смотрит на него с черной поволокой на глазах не моргая. – И не нужно на меня так смотреть, дядя! Я его только связать не пробовал! И вообще! – вновь взгляд обращен к отцу. – Я был молодцом! Вон, у него спроси! – и ткнул рукой в Ханзо, зарычал раздраженно и обессиленно, бросив напоследок: – Защищай Юнги, – кривляется он, кого-то парадируя. – Защищай, а не воспитывай! – и подобно омеге громко хлопнул дверью. Намджуну нечего сказать – он обескуражен и еще не до конца понимает пару моментов, потому глупо хлопает глазами, хмурится, смотрит на дверь, думает. Джебид тоже молчит, смотрит все с той же тьмой туда же. Он зол на намджунового сына – это факт, но характер Юнги, учитывая то, чей он сын… Джунки действительно сделал все, что мог и даже чуточку больше, и он все еще неопытен. Варвар злится скорее на себя, на покойного Шу и впускает мрачные мысли о сыне, быстро смирившись с тем, что внук на всю жизнь останется со шрамом на лице. И только Ханзо весело до такой степени, что хочется рассмеяться, но он разумно сдерживает себя, подавляет эмоции, которые долгие годы запирал на все замки и сейчас с завидным мастерством может контролировать себя. Тишина звенит в воздухе, но не нервирует, да и длится она не так долго, как могло показаться изначально. – Мальчик прав, – заявляет Ханзо, уверенно кивая на дверь, – он был молодцом. Намджун испепеляюще взглянул на него и сжал кулаки. – Не сейчас, – выдохнул Джебид, вновь уронил голову в ладони, а в помещении повисло не озвученное «Слушаюсь, Господин».

***

Юнги действительно очень стыдно перед дядей и дедом, и он бесконечно благодарен Джунки, что тот оказался умнее него, придумал причину, почему их не было в лагере, но от этого легче не становится. Хочется спрятаться, убежать куда-то, поэтому он привычно бредет к папе, который все еще не приходил в себя за эти два дня. Хэварэ Рю сказала, что в нем слишком много яда, тело покалечено и, возможно, дух, потому пока что-то из этих трех элементов не придет в норму папа не откроет глаз. Ханзо притащил короб со склянками, которые задребезжали, когда тот поставил его перед дедом и сказал, что все то, что в коричневом стекле – противоядие. Юнги на него смотреть не хочется. Он пугает до тихого визга и с ним не комфортно находиться в одном помещении, а еще дядя Нам смотрит на него точно также, как и Юнги смотрел на Шу: испепеляюще, с ненавистью, жаждой крови. Зато деда не испытывает ничего такого, более того, он, кажется, ему доверяет, а это что-то, да значит. Но несмотря на все Юнги благодарен, за что не знает, но подобное чувство теплится внутри. Хэварэ задумчиво рассматривала имеющиеся у нее травы и яды-противоядия, оставшиеся от Шу, когда Юнги нарушил ее думы и ему очень жаль, что Мими взбрыкнула и не пожелала ехать с ними. Она уж точно придумала, как помочь папе, а, возможно, даже предотвратила бы это безумие. Сестра уже, наверное, все знает, даже чуточку больше и омега лишь надеется, что дядя Чи сумел ее поддержать. – Юнги, – прохрипел папа тихим шепотом. Скорее выдохнул его имя и нахмурился, не открывая глаз, – Юнги. И вновь задышал глубоко и тяжело, раздувая грудную клетку так, словно все эти два дня в легкие не поступал воздух, и папа не дышал. Рядом мгновенно оказалась хэварэ Рю, потрогала его лицо, коснулась запястья и шеи пальцами, опустила голову, прислонив ухо к груди, а после стремительно покинула помещение. – Юнги, – повторил Тэхён, а опухшие ресницы затрепетали под попыткой поднять их. У Юнги вновь сердце рвется и разгоняет по телу ледяную кровь. Может, это болезнь какая-то, потому что как только он ухватился за папину слабую кисть и испуганно взглянул в его лицо, спину словно мелкими иголками пронзило. Они колются, заставляют кожу неметь, проникают в мышцы, заставляя те болеть, упираются в кости. – Я здесь, папа, я здесь, – также шепчет сын, а хочется кричать, потому что папа его словно и не слышит, старается открыть глаза, шепчет его имя, а когда все же упирается туманным взглядом в своего ребенка, выдыхает его имя с облегчением, но сразу же слабо надламывает брови, а глаза слезятся, силы есть, но их пока мало, но вполне достаточно, чтобы поднять руку и аккуратно примостить бледную ладонь поверх бинтов. – Это ерунда, пап, – заверяет его Юнги таким же шепотом, – мне даже не больно, – лжет. Половину лица словно стягивает, она пульсирует болит, пускает корни глубоко в голову, тревожит, беспокоит. – Прости, – выдыхает папа, не моргает, боится, что, если сделает это, уже не сможет открыть глаза, потому влага скапливаясь скатывается по вискам вниз. – Мне так жаль. – медленно. – Это все из-за меня. – пробуя горечь слов на вкус. – Прости. Этого не должно было произойти. – и лишь сейчас болезненно прикрывает глаза, сглатывает тяжело, кажется совсем не слушая протестующие речи сына. Он раскрывает рот, выдыхает тяжело и судорожно, а Юнги пропускает его тихую реплику, потому что вздрагивает и быстро оборачивается против воли, чтобы увидеть Джебида и Намджуна, а уже за ними шаманку и оставшегося в дверях Ханзо, опиравшегося рукой в противоположную часть дверного проема и придерживавшего Джунки за пределами помещения. Юноша смеряет его злым и недовольным взглядом, но мужчине откровенно наплевать на него, потому что он знает кое-что, о чем пока не догадываются остальные, просто он уже слышал кое-что от сына Господина несколькими днями раннее, и от сотни других, кто попадал в руки Шу, потому знает, что начнется сразу же, как только Джебид упадёт на колени рядом с постелью, заглянет в лицо и аккуратно коснется кожи, немым взглядом говоря больше, чем может сказать словами. – Нет! – задыхаясь моментально воскликнул Тэхён и одернул руку от лица сына. Тело от таких действий отозвалось болью – он застонал и в надежде уменьшить ее пошевелился, чтобы найти положение, в котором не болит ничего, но лишь усугубил ситуацию. Он вновь болезненно стонет, рвано выдыхает и всхлипывает, пытаясь вернуться в исходное положение, но предсказуемо становится хуже, а когда в панике и попытке помочь Юнги и Рю дотронулись до него и вовсе завопил, хрипя сорванным голосом и отбиваясь. – Нет! Не нужно! Прошу! Хватит! Не трогайте! Умоляю! Убейте! Лучше убейте! Прошу! Плачет, задыхается, жадно хватает воздух ртом и то смотрит на Намджуна с Джебидом, который под бойкий голос хэварэ приходится стискивать сильнее чужое, вырывающееся тело, которое молит об одном и том же, повторяет одни и те же фразы, то вымучено закрывает глаза, жмурится, а через пару секунд вновь распахивает наполненные ужасом глаза. Папа словно не смотрит на них, словно видит в них кого-то другого, и Юнги не может ни слышать, ни смотреть на него. Отступает на шаг назад, затем еще на один, подальше от родителя и когда в попытке влить ему настойку в рот Рю ни разу не нежно давит на щеки, вынуждая раскрыть рот, Юнги не выдерживает и вновь сбегает. Пролетает мимо отошедшего в сторону Ханзо, потянувшего с собой за шиворот Джунки, словно щенка, и даже взглядом не повел, когда юноша извернулся в его руках и бросился следом за возлюбленным. – Сейчас ему нужен не ты, мальчик, – прилетело такое же холодное в спину, но умышленно проигнорировано. Тэхён обмяк, успокоился, уснул под действием любимой настойки.

***

Юнги забрался в одну из больших (для него) бочек, спрятавшись от посторонних глаз, чтобы… поплакать. Выплакать все, что накопилось и ударило в голову плохими мыслями, набраться сил. Папа испугал, а Джунки, попытавшийся его успокоить, получил словесный и физический удар, давшие явно понять, что он на поддержку и разговоры не настроен. Что он не хочет этой самой поддержки. Он просто хочет побыть один. И это стыдно для него плакать вот так, ему по статусу не положено это делать, ему нужно быть сильным и несгибаемым и то, что он не может заглушить сильные эмоции, не может контролировать их – лишает всяких сил и уверенности в себе. Да какой из него император после этого? Как он будет вести Империю к процветанию, когда сам себя не может взять в руки? Жалко всхлипнув в ладони и скрючившись в этой проклятой бочке, он спрятал лицо в ладонях и тихо завыл, толчками выдыхая воздух. Глаз остался цел, он будет видеть сразу же, как снимут повязки, но сейчас слезы мочат бинты и заставляют и без того болевший порез щипать от слез. Папе больнее в разы, а Юнги выть хочется из-за того, что порез щиплет и ребро неприятно давит в бандаж, в который его нарядили, ему хочется плакать от каждого неосторожного движения, скулить от боли, жаловаться, хочется, чтобы его пожалели. Но не может, кусает себя за язык, за губы, грызет кожу вокруг искусанных ногтей с еще большим усердием, потому что это постыдно. У Юнги не должно быть таких чувств, не сейчас. Совсем рядом слышатся шаги, а следом бочку совсем немного покачивает из стороны в сторону, она ударяется о позади стоящую, наполненную доверху опилками, с глухим звуком, а Юнги раздраженно выдыхает, не отнимая ладоней от лица, потому что знает, у кого хватило ума втиснуться в узкую для него бочку наполовину. – Пожалуйста, Джунки, я не хочу с тобой ругаться, – задушено и сквозь всхлип. – Не с тобой. И не сейчас. В ответ слышится тяжелый вздох, вынуждающий омегу оторвать взгляд и перевести его на потревожившего, чтобы поражённо ахнуть. – Дядя Нам, – и собственный голос звучит так жалко и надломлено, что невольно складывается ощущение, что это он был на месте папы, что это Юнги пережил все то, что пережил он. И чисто по-человечески хочется упасть в эти широкие, крепкие, теплые и отчасти родные объятия… Намджун улыбается мягко, немного расстроенно и устало и кивает несколько раз, словно подтверждая что-то в своей голове. И это так глупо, – думается Юнги. Как дядя выглядит со стороны: лежит на земле в пыли, втиснувшись только лишь плечами в бочку, потому что, если попытается влезть глубже – наверняка застрянет. Упирается на локти и смотрит мягко, готовый поделиться той поддержкой, которая так необходима сейчас. – Испугался? – мягко интересуется он, а у Юнги губы дрожат, и он закусывает нижнюю и опускает взгляд, приказывая слезам перестать литься, но выходит из рук вон плохо. – Не отвечай, – интонация не меняется, а на опечаленном лице вновь появляется тень доброй улыбки. – Мы все испугались. – Не правда, – упрямится Юнги. – Я совсем не испугался, – и судорожно всхлипывает да так громко, что вновь стыдно. Но Намджун не призирает его за это, тяжело вздыхает и аккуратно потирает переносицу, прикрывая глаза. – Мне жаль, что тебе пришлось увидеть и пережить нечто подобное, – честно признается он. – Твой папа, – цыкнул, запнувшись, а после убрал руку от лица и взглянул на мальчишку, вновь спрятавшего лицо в ладонях. – Я не впервые вижу его таким. – и тяжело вздыхает, задумываясь на секунду и тщательно подбирая слова. – Знаю, тебе никто не говорит о его прошлом. Тэхён против, потому что, – он вновь вздыхает, запинаясь, а Юнги поднимает заплаканное лицо с жалобно надломленными бровями и закушенными, подрагивающими губами. – Ты ведь умный мальчик, – заходит с другой стороны, – жизнь твоего папы с самого детства была такой. – неопределенный кивок куда-то в сторону. – Его не любил никто, причинял боль, заставлял делать то, чего он не хотел, но с твоим появлением все поменялось, Юнги-я. – голос дяди становится тише, проникновеннее, остающийся только между ними двумя. – Ты изменил не только его, но и его мир, ты сделал его сильнее, вынудил бороться. – а у омеги необъяснимо глаза слезами наполняются с удвоенной силой из-за таких слов и внутри неописуемый трепет. Он и приятный, и болезненный. – Я не могу рассказать тебе всего, я ведь обещал ему, но твой папа, – он вновь запнулся, – ваша семья – она – это нечто невероятное. – кивает сам себе в подтверждение. – И ты поймешь меня, когда узнаешь все, когда станешь старше и обзаведешься своей. Вы все прошли через многое, вы непобедимы вместе, но и по одиночке невероятно сильные, – и Юнги понимает, что он сейчас не о физической силе говорит, – однако не тогда, когда… – омега кивает, мысленно договаривает «…когда случается что-то ужасное» и закусывает губы, ведь они вновь пришли в движение, начали дрожать. – Так было с твоими родителями, когда ты заболел, – продолжает Намджун, – когда Мими упала, когда ушел твой отец… – небольшая пауза. – Так происходит и сейчас. – Намджун вздыхает тяжело и смотрит ласково и любяще. – Ты сильный, Юнги-я, и тебе не нужно доказывать это кому-то в такой момент. Если ты хочешь плакать навзрыд – пожалуйста, бить моего сына – только не по голове, прошу, ему и так досталось, ненавидеть меня или твоего деда, потому что мы пришли слишком поздно… – Нет, – жалко брякнул Юнги, – я, – всхлипнул, помедлил с секунду, а затем обреченно выдохнул, – я защитил бы папу, если бы был рядом, – и завыл так отчаянно, а потом ойкнул потому что из-за подёргивания тела кольнуло поломанное ребро. Намджун мягко усмехнулся. – Ты еще такой ребенок, – но Юнги завыл на подобную фразу. – Это бы Тэхён защищал тебя. – заверяет мужчина слабо кивнув, не позволяя мягкой улыбке покинуть лица. – Я не могу объяснить тебе, что ощущает родитель, когда кто-то обижает его ребенка, ты это поймешь, когда-то в будущем, но у твоего папы подобное чувство оно, как глупости моего сына, понимаешь? Юнги отирает рукавом глаз, всхлипывает и воет с надрывом: – Зашкаливает. Намджун усмехнулся и даже тихо рассмеялся. – Зашкаливает, – повторил он, подтверждая. – Тебе не за что винить себя. Все случилось так, как должно было быть. Так что переставай делать это, совсем скоро твоему папе нужна будет твоя поддержка. Юнги кивнул понуро, опуская голову как можно ниже и закусывая губы. Не его поддержка нужна будет папе и не его помощь, разве что просто находиться рядом и показывать, что он в порядке, чтобы папа не чувствовал себя виноватым. И порою омеге очень жаль, что он не такой глупый как Джунки, потому что дядя Нам не просто так говорит подобные вещи. – Вы же не скажете отцу, да? – после минутного молчания интересуется он, вновь отирая глаз рукавом. Слезы не помогли так, как того хотелось бы, но красноречие дяди определенно придало порцию сил. – Скажите что-то про погоду в пустыне? Зимой там всегда бури. Намджун вздохнул и помедлил пару секунд с ответом. Это жестоко, – считает Юнги. Здесь, наверное, каждый наслышан о том, как сильно папа обижен на отца, но вопреки этому нуждается в нем больше, чем в ком-либо и когда-либо. Юнги думает, что он бы оправился быстрее, заботься о нем Джунки, либо просто находись он рядом. С папой также. Ему нужен его человек, а дед и дядя не только вызвать его не хотят, а даже элементарно поставить в известность. Отец все равно не приедет, вопросы Империи стоят для него на порядок выше семейных. Юнги лично приезжал к нему и просил написать папе хоть пару строф письма, и он отказал, придумал какие-то причины, так что заставит его бросить дела, которые обострились до предела, и примчаться сюда? Точно не папа. – У твоих родителей запутанные взаимоотношения, – заявляет дядя Нам после того, как все тщательно обдумал в своей голове, – но они любят друг друга так же сильно, как и вас с Мими… – Отец не приедет, – уверенно перебивает Юнги тихим и уставшим голосом. Намджун смотрит пристально, но не осуждающе, скорее мягко и понимающе. – Ты зол, – и без ошибочно читает мысли, – думаешь, что ненавидишь его из-за того, что снова бросил вас, обидел твоего папу, – у омеги неприятное давление в груди, – но ты не знаешь, каких усилий ему стоило это. Мы с твоим дедом уговаривали его на протяжении нескольких часов и согласился он только потому, что мы пообещали защитить вас. – а потом невесело усмехнулся. – Понимаешь, кто действительно виноват в случившемся? Мы просчитались. – а затем устало прикрывает глаза и в который раз трет переносицу грубыми пальцами. – Твой отец бросит все, – без тени сомнения заявляет дядя, – бросит Империю и загубит то, к чему мы шли столько лет. – и заглядывает в глаза слишком серьезно для такого разговора, и голос его становится грубее. – Ты ведь уже решил все, решил тоже бороться за Империю, взять ее в свои руки, надеешься, что Тэхён одобрит это рано или поздно, так что ты должен понимать. И Юнги действительно понимает. Не верит все еще, что отец может все бросить, но согласно кивает, опуская голову и чувствуя себя от чего-то виноватым. Своим смирением он становится одним из заговорщиков и, возможно, из-за него папа возненавидит отца еще сильнее и никогда не захочет вновь быть с ним. Но Джин не единственный. Мэй, находящаяся с ним в непосредственной близости именно в этот момент не сможет сохранить такой секрет, так что тоже должна остаться в неведении. Как и Гук, который полным ходом воюет на Севере, защищая поселения и истребляя купленных наемников одного за другим, кто знает, как он воспримет такие новости и как они отразятся на ходе дальнейших событий.

***

Юнги хмурится сильнее обычного, кусает губы задумчиво и наблюдает за тем, как Намджун тренируется с Джунки. Рю настояла на том, чтобы они задержались в лагере еще на сутки и выдвинулись с рассветом по истечению отсроченного времени, чтобы в чем-то там убедиться. Юнги не говорят ровным счетом ничего, лишь то, что его папа обязательно поправится, но он нутром чует, что от него что-то скрывают. Все, кажется, знают, но только не Юнги и, предусмотрительно, Джунки, которого Намджун огрел бамбуковой палкой настолько сильно в бок, что та переломилась надвое. – Ты меня совсем не слышишь?! – восклицает не на шутку разозленный мужчина. – Зачем ты делаешь это? Умереть хочешь? Так скажи мне! Я тебя, дурака, быстро прикончу! – Да что не так? – не уступает Джунки, психует, хватаясь за покалеченный бок. Это уже не впервые, отец не скупиться на силу ударов, потому все тело горит, болит, пульсирует. – Я делаю все, что ты мне говоришь! – Я тебе говорю не делать лишних выпадов, – тыкает в лицо сыну остатком палки Намджун, – а ты мало того, что семенишь на месте, так еще и подставляешься! Намджун прав – Юнги это понимает. Есть у Джунки такой грешок, который искоренить пока не могут, но ругаются они потому, что все на взводе. Дела не ладятся, а от того и коллективное настроение плохое. Он вот тоже поругался с юношей аккурат перед его занятием с отцом. Сейчас все друг друга ненавидят, считают виноватыми и лишь один человек ведет себя так, словно является сторонним наблюдателем. Юнги поднимается с насиженного места, стискивая кулаки, и напролом идет к мужчине, сидящему на ступенях и внимательным взглядом наблюдает за возобновившемся поединком отца и сына, но стоит омеге встать перед ним и закрыть обзор, как холодные глаза устремляются на него и вынуждают внутренности подпрыгнуть. – Вы, Юный Господин, в отчаянии, – первый заговаривает он все тем же стальным голосом, но теперь в нем есть что-то такое, что заставляет насторожиться, в нем есть что-то от живого человека. – Вас что-то интересует? Юнги интересует многое, но вряд ли этот человек сможет утолить его жажду. – Научи меня не обращать ни на что внимание. – и это звучит так по-детски. Он стискивает кулаки, хмурит брови и смотрит с завидной уверенностью, но при этом выглядит совсем как ребенок, что не может не заставить умилиться, однако Ханзо лишь слабо напрягает уголки губ под маской. – Хочу не проявлять никаких эмоций, оставаться с одним лицом всегда. Он долго шел к такому решению. (Если сутки раздумий можно обозначить как долгий срок) Ему нужно научиться контролировать свои эмоции: быть сильным, когда требуется, закрывать глаза на многие вещи, остужать разум, чтобы принимать правильные, взвешенные решения, носить маску невозмутимости, когда внутри творится настоящая буря. И кто как не мужчина в маске может научить его этому? Но ответ звучит вразрез желаниям. – Боюсь, это невозможно, Юный Господин. Реакция Юнги доказывает то, что ему определенно необходим «учитель эмоций», потому что он злится и меняется в лице и взгляде, даже поза становится угрожающей. Весь омега кричит, требует, чтобы ему ответили согласием, а еще чуточку злится на обращение, хочется крикнуть, чтобы его так не называли, но Ханзо пропускает все и продолжает говорить отстраненно и сдержанно. – Я быстрее научу вашего друга сражаться, чем вас прятаться за маской. – а вот эти слова к уже бушующей смеси добавляют непонимание и обиду и позволяют вырваться окрашенному в эти чувства: – Это еще почему? Ханзо слабо усмехается под маской из-за чего черная ткань едва заметно шелохнулась и прикрыл глаза на секунду, чтобы затем взглянуть на омегу с заинтересованным в диалоге огоньком. – Ваш друг, Юный Господин, действительно совершает глупости, которые совершал его отец по молодости. – заявляет он, слабо склонив голову к плечу, а Юнги удивленно вскидывает бровь. Предполагал, что Намджун и Ханзо были знакомы, но, чтобы человек в маске так отзывался о дяде… – Я знаю способ искоренить их, это несложно, но вот его отец будет против этого и… – Почему дядя Нам убить тебя хочет? – перебивает омега раньше, чем успевает понять, ведь у него тоже есть эта слабость – интерес. И раз уж собеседник заинтересован в разговоре, то почему бы не попытать счастье? А удача определенно на омежьей стороне. – Я убил его сыновей. – вылетает просто и без тени сожаления, а Юнги меняется в лице, приплетая к эмоциональному коктейлю еще и испуг. Хочется расспросить, хочется узнать, но он не знает как, а главное – стоит ли оно того. Только вот у Ханзо есть свое мнение на этот счет. – У Юного Господина – много вопросов, а у меня – столько же ответов. Юнги стоило только спросить, задать правильные вопросы, чтобы узнать многое, если не все: историю дядя Нама и Ханзо, настоящее состояние папы и то, что Рю может вылечить его тело, но не дух, а это куда страшнее, ведь когда окрепнет тело, дух пожелает покинуть его, а самое главное историю мальчика-слуги, который умудрился забеременеть от самого Императора и влезть в гущу событий и это расставило все по своим местам, каждое слово или фразу, выхваченную из контекста, действия, отношения, мотивы и Юнги, когда рассказчик закончил довольно скупой рассказ лишенный красивых метафор и приободряющих фраз, мрачно озвучивший все, как было, не стараясь скрасить реальность, молча встал и направился к папе, потому что как некогда остро захотел его увидеть.