Проклятое дитя

Ближайшее варварское поселение, располагающееся на пути к Восточной границе, находится в пяти днях следования без траты времени на привалы и сон, что, конечно же, неприемлемо. Куда проще и быстрее вернуться обратно в Южную Столицу, поселение, из которого Джебид забрал хэварэ Рю, домой – в Драконье Логово. Да и Тэхён всем сердцем желает оказаться именно в последнем месте и остаться в нем до конца своих недолгих дней. Не говорит об этом вслух, но постоянно думает, беззвучно роняет слезы, рассматривая серое небо и тусклые цвета в округе. Ему плохо: физически, морально, по-всякому. Повозка, в которой он путешествует вместе с сыном и хэварэ раскачивается на неровной дороге заставляя его тело приходить в движение. Чьей-то заботливой рукой ему, конечно, соорудили ложе, напоминающее вытянутое птичье гнездо с высокими, мягкими стенками, которые немного скрашивают последствия тряски, но у омеги все равно остается ощущение, что оторванные внутренности скачут по телу куда захотят. Первые несколько дней пути он спал. Проводил время во мраке без сновидений, а приходя в себя некоторое время не мог понять где он и с кем, а, главное, сколько времени прошло. Юнги в такие моменты всегда был рядом. Он, кажется, совсем не отходил от родителя. Заботился о нем, ухаживал, кормил, вернее пытался это сделать, ведь Тэхён совсем не нуждался в еде, ему не хотелось, а от ничтожного количества пищи, которую сыну удавалось в него впихнуть, начинало тошнить безбожно; подставлял сосуды, чтобы он смог справить нужду, поил необходимыми настойками, которые давала Рю. Тэхён не разговаривает. Говорит сын и много, особенно сейчас, когда хэварэ сократила количество настойки, дарующей сон, вполовину и омеге приходится уныло разглядывать хоть что-то. Юнги, на самом деле, хорошо отвлекает от посторонних мыслей, выбивает их из головы, но те упорно пробиваются даже сквозь его рассказы и тогда Тэхён морщится, поворачивается на бок, дышит свободнее и уходит под многочисленные одеяла и накидки с головой, где тихо плачет. На сына смотреть вдвойне невыносимо. Все эти повязки, пока еще скрывающие половину его лица… Тэхён помнит смутно, что именно происходило после того, как Шу перекинул свои интерес на Юнги, но отдельные картины ярко мигают воспоминаниями в беспокойных снах, в которые он проваливается без помощи настойки. Хуже всего и то, что недостающее дорисовывает покалеченная фантазия и моменты «из личного опыта» и тогда вот в таких снах Шу с его сыном творит действительно ужасные вещи, а Тэхён только и может, что беспомощно наблюдать за этим. Это какие-то личные предрассудки и установки, но он винит в первую очередь себя в случившемся. Он бесполезен и беспомощен, не смог защитить сына, своего маленького Юнги. Он должен был бороться невзирая ни на что, должен был делать это точно также, как и тогда, давным-давно, восемнадцать лет назад, потому что… Потому что «умрешь ты – умру и я». Юнги, конечно, не умер, но ему больно. Тэхён это чувствует чем-то внутри. И боль сына ощущается куда острее собственной, именно ее не может вынести омега. Следом, словно на многоярусный торт, наслаивается собственное унижение. Джин рассказывал, как умер Шу, как именно убил его Намджун, говорил, что видел все своими глазами. Тэхён и сам понимал, что после таких ранений не выживают, но у Богов были слишком жестокие планы, раз они хотели, чтобы омега вновь его встретил и позволили ему выжить. Но вот что потом? Чего они добиваются? Чтобы Тэхён возненавидел Джина, который вновь бросил его и сына, который не защитив, который позволил этому случиться? …но ведь он не знал. По крайней мере, омега в это верит. Если не его, то своего сына Джин ни за то бы не дал в обиду, ни за что не позволил бы этому произойти. Тогда был незримой тенью – сейчас ничего не изменилось. Так что Тэхён не может ненавидеть его. А вот себя… «Клянусь, что сам лишу себя жизни этим подарком, чтобы не опорочить своего мужчину, если враг окажется сильнее», – эти слова свадебной клятвы и причиняют боль. Враг оказался сильнее. Тэхён опорочил честь своего супруга. И если бы этот супруг был обычным мужем и воином, то все, возможно, было бы иначе, но ведь муж Тэхёна – Император. А сам он, выходит, – Третий Супруг Императора. И он опорочил его честь. Ему уже предначертана смерть – Джин его возненавидит – Тэхён позволил кому-то взять то, что принадлежит ему. Так что он не хочет излечиваться. Он хочет оказаться дома, в Логове, и в родных стенах умереть беспокойной смертью. Он для всех обуза: для сына, мужа, отца, матери, брата, названного отца, друзей, для всех. От него вечно одни проблемы, все вечно стараются его оберегать и опекать, а Тэхён, он не может не встревать в неприятности, так что его кончина принесет коллективный облегченный выдох. Всем от этого только станет лучше. Станет легче. И ему в том числе. Нестерпимо становится в ночь с четвертого на пятый день (если Тэхён правильно посчитал), когда лицо сына появляется перед ним уже без повязки, и он вновь плачет. Касается ледяными, хотя под одеялами тепло и даже жарко, пальцами мягкой и теплой щеки Юнги, вынуждая того болезненно сощуриться во сне и свести брови к переносице, на которой теперь до конца жизни будет напоминание о том дне: ровная полоса, берущая начало от середины щеки, прерывающаяся перед глазом, возобновляющаяся на брови и заканчивающаяся почти у кромки волос. Глаз невредим. Вот он смотрит на него пока еще сонно и непонимающе, рассматривает темное лицо, с медленно появляющимися очертаниями, а затем что-то внутри не успевает ухватить за шкирку то самое, что Юнги прятал ото всех, в том числе от родителя, и глаза точно также наводняет влага, губы дрожат, превращаясь в тонкую полосу. И как же Тэхён понимает его сейчас. Даже не зная мыслей, все равно прекрасно понимает. Приподнимает немного одеяла, чтобы сын в это же мгновение выбрался из-под своих и юркнул к нему, аккуратно прижимаясь к родительскому телу и слабо подрагивая. А Тэхён вновь беспомощен. Только и может, что обнять его, мягко гладить по спине и волосам и целовать в макушку. И эта была первая ночь, когда сон был приятный и сладкий, долгожданный, спокойный, расслабляющий, придающий сил. У обоих.

***

Путь распланирован на семь дней, с чем очень помог Ханзо: подсказал о дорогах, которых нет на картах, сказал, где проходить не стоит, потому что там наверняка будет засада или просто недоброжелатели, которые раньше следовали за тем же Шу, сообщил и о том, что весть, пришедшая из дворца накануне смерти сводного брата Императора, гласила о том, что армия наемников уже преодолела Таарн и через пару дней нападет на Южную Столицу, так что возвращаться обратно пусть и разумно, но опасно. Джебид, в свете последних событий, был отрезан от окружающего мира и мало, что знал о происходящем у старшего сына на передовой, но он, в отличие от отца, все знает, за всем следит, так что часть его армии, отправленной специально на защиту этого поселения, уже ждет столкновения. Но, если честно, Джебида это сейчас мало интересует, куда больше – его сын и внук. Из Тэхёна словно вырвали жизнь. Глаза лишены блеска, да и сам он похож на живого мертвеца. Всего за какие-то несколько дней кожа обхватила кости, заострила черты лица, сделала непохожим на себя. Припухлость спала и теперь нос выглядит вполне нормально, губы зажили, но темные круги под глазами приобрели желто-зелено-фиолетовый оттенок. Двигается он мало, говорит еще меньше, а прикасаться к себе кому-то кроме Юнги и вовсе не позволяет, смотрит испуганно, отдаляется от протянутых рук и с опаской принимает от Рю необходимые лекарства, если сын вдруг спит и не может позаботиться о нем. А Юнги держится молодцом, Джебид даже удивлен немного. Не думал, что он сможет вынести заботу о папе, когда он такой. Внук не жалуется, не говорит чего-то такого, что могло бы их расстроить, помешать планам. Он мыслит трезво, здраво и по-взрослому. Не капризничает, ничего не требует, хотя варвар понимает, что попросить он хочет о многом. И вопреки всему, заражается от папы молчаливостью, ест с каждым днем все меньше, спит беспокойнее и совсем недолго, не распыляется на пустые разговоры даже с тем же Джунки, который смотрит обеспокоенно и хмурится точно также, как его отец, и это выглядит умилительно смешно, когда родитель и ребенок смотрят, стоят и хмурятся, превращаясь из двоих в одного человека. Где-то в глубине души варвар смеется, отпускает веселые комментарии, а на деле… Подопечные воины разделяют настроение командиров и это порождает разлад в строю, пока еще без последствий, но военный опыт кричит о том, что таковые не за горами. И лишь один человек разбавляет напряжение и дает вздохнуть полной грудью, забыть о насущных проблемах, отвлечься на какую-то глупость. Джафар пристает к каждому, кто его заинтересует, навязчиво задает вопросы, смеется не стесняясь, шутит или говорит то, что вызывает смех у старших. После разговора с ним чувствуешь себя отдохнувшим, готовым ко всему. Джафар прятался в повозке за тканями и мехами, когда Джебид с Намджуном прибыли на место предполагаемой встречи. Сказал, что испугался и спрятался, когда на них напали. Что не говори, а прятаться этот мальчик действительно умеет и этой способности варвар безмерно благодарен. Его смерть могла бы повлечь за собой ряд неприятных последствий, да и сам мужчина расстроился бы. Чего нельзя сказать о Юнги. Кто знает, может, у него есть какие-то свои мысли касательно этого, но Джафар вызывает у внука задумчивые взгляды со слабым прищуром, которые после снятия повязок приобрели недоверчивый характер. Ощущение, словно омега что-то знает, но не говорит никому. Но это пропускается мимо, потому что сейчас ни на что иное, кроме как на шрам Джебид не может себя заставить смотреть. Он притягивает взгляд, порождает мысли, кричащие о том, что он мог отдать Ханзо приказ убийства и раньше, но тогда, кто знает, как все обернулось бы. За те десять лет пока Джебид был в другой стране, мужчина сделал многое для его супруги и сына находясь непосредственно близко к Шу, а если бы его не стало? Но что думать об этом сейчас? Что сделано – то сделано. Духи направляли его по своему пути, вели к предназначению, только вот для его второго сына они выдумали слишком уж жестокий расклад, годный для какой-то песни, оды или обычной повести, увековеченной на бумаге. – Господин, – раздалось позади тихое и твердое, разрезающее тишину утренней серости. – Разведка доложила о скоплении бандитов около лесных дорог. Джебид кивает, но взгляда от омег, наверное, впервые спящих таким спокойным сном, не отрывает. Смотрит, любуется, прислонившись к борту повозки, не желая ложиться отдыхать точно также, как это сделали те же Намджун с сыном и военные отряды. Бодрствует вместе с оставшимися часовыми, но восстанавливает душевные силы, не позволяя серьезным и мрачным мыслям наполнять голову. А они имеют место быть. Выбор на хэварэ Рю пал не случайно. Она пусть еще молода по меркам остальных шаманок, но талантлива в излечении физических ран. Духи посылают ей не так уж и много видений будущего, но вот знаниями и способностями одарили получше любой другой. Он даже слышал слух, что эта женщина, прикоснувшись к коже, может оставить ожог от собственной ладони или залечить мелкий порез, который исчезнет с кожи уже через секунду, словно его и не было никогда. Правда это или нет, варвар знать не мог, но охотно поверил бы. Однако даже она не всесильна. Если тело Тэхёна вылечить ей удастся, то восстановить дух и рассудок – нет. Он сломлен и требует отдельной помощи, которую даже родные и близкие оказать не в силах. Хотя, в случае с Тэхёном, кое-кто из близких мог – Мими. Рю предложила вернуть омегу домой, (Джебид категорически запретил выводить внучку из Логова) чтобы дочь смогла перекроить его разум и залечить дух, ведь она пусть еще не признанная, но Верховная Хэваре – наисильнейшая из них, а еще там Тиль, чьи способности тоже велики. И если бы все было так хорошо и радужно… Тиль доживает свое, готовясь уйти на покой, а Мими… Любое действие хэварэ не проходит бесследно, за силу они платят чем-то: телом, здоровьем, рассудком – всем, на что у Духов хватит фантазии. И собственную внучку Джебид точно также, как и Тэхён, хотел бы оградить от этого. Потому, скрипя сердцем и зубами согласился послать письмо Гуку на Север и попросить его отправить оттуда хэварэ, которой под силу помочь Тэхёну. И почему-то Джебид не сомневается, что, когда они прибудут в назначенное место, он увидит там не только нужную женщину, но и старшего сына, потому что на его месте он поступил бы также. Оставил войну, поставил бы ее для себя на паузу и примчал бы к брату, чтобы лично убедиться в том, насколько все плохо. «Необходима помощь хэварэ Юджени. Пришли ее в поселение у устья реки Ги», – именно это написал Джебид. Ни слова не упомянул о том, что произошло, но он уверен, даже так Гук поймет, что приключилось. – Насколько их много? – тихо интересуется варвар и все же отрывает взгляд от спящих, поворачиваясь к обратившемуся. Ханзо он предусмотрительно держит рядом, потому что Намджун слишком зол, а Джебиду все еще нужен сват и такой опытный и преданный воин, как этот человек. У них состоялся разговор, варвар специально выделил для него время, чтобы найти для себя определенные ответы, особенно о взаимоотношениях этих двоих. В честности сомнений не возникло, но и понятно, почему Ханзо не пытается вновь вернуть те теплые дружеские отношения с Намджуном, почему не хочет объясниться с ним и продолжает держаться отстраненно, не стало. В любом случае, это не его дело, а вот внук… Джебид попросил поговорить с Юнги, как представиться возможность, рассказать то, что он знает, если омега попросит, потому что в скором времени что-то, да вскроется в любом случае и пусть лучше мальчик будет знать для начала хоть что-то и наслаивать на эти знания информацию, чем оставаться в неведении. Так проще. – Одного отряда будет достаточно, Господин, чтобы расчистить путь, – рапортует Ханзо, выдвигая вполне легкий и логичный вариант решения сложившейся проблемы, но он знает, что Господин ни за что не согласиться отправить один из двух отрядов куда-то вперед и снизить защиту родных в половину. Они не первый раз меняют маршрут и стараются обойти препятствие другой дорогой. И пока это удавалось. Только сейчас, склонившись над картами и в который раз обговаривая всевозможные маршруты уже ранним утром, Джебид понимает, что выхода нет. Ханзо ни на чем не настаивает, лишь говорит свое мнение, приправленное львиной долей опыта и знанием местности, а Джебид не может найти согласие сам с собой. Разведчики, вернувшиеся с других направлений, подливают масла в огонь, а командиры отрядов смиренно ждут приказов. Даже Намджун, чей сон пришлось потревожить метается от одного к другому и хмуро предлагает все же разобраться с бандитами на пути, чем менять маршрут и делать крюк в целый день, а после удаляется, чтобы принести еще несколько карт. Время идет, нужно выдвигаться, рабочая суета организованных сборов остается фоном, совершенно не отвлекающая от глубоких дум и серьезных разговоров, а вот громкое «Па!» заставляет мгновенно вскинуть голову и взглянуть на источник. Тэхён стоит, что хочется расценивать как хороший знак, ведь до этого он только лежал, около повозки, укутанный в тяжелую меховую накидку. Где-то под одной из рук у него Юнги, аккуратно поддерживающий и помогающий стоять, тогда как тонкой ладонью он схватился за борт повозки. Все хорошо, но взгляд больших, испуганных глаз направлен в сторону отца, а мир вокруг омеги словно перестал существовать. Тэхён не на него смотрит, а на человека, который разместился по его левую руку и едва заметно сузил глаза, продолжая прятать лицо под черной маской. – Пап, посмотри на меня! – требует сын и пока не поворачивает аккуратно папину голову за подбородок на себя, он не возвращается в этот мир. Смотрит на сына теми же большими, полными ужаса и воспоминаниями глазами, дышит часто и поверхностно, дрожит телом и готов вот-вот закричать. – Тэхён-а, – слышится с противоположной стороны родное и обеспокоенное намджуново. Омега вертит головой, оборачивается резко и вздрагивает, видя мужчину в непосредственной близости. Воин встревожен, протягивает руку в привычном жесте в желании успокоить и помочь Юнги, которому так-то тяжело держать взваленный вес на его хрупкое тельце, а омеги до этого маленький марш-бросок сделали к кустам и обратно, потому что Тэхён, проснувшись, захотел справить нужду, но не в сосуд, как это было до этого, а по-человечески: самостоятельно и в кусты. Только вот не учел то, что сил не так уж и много для самостоятельного передвижения и проткнутая насквозь ступня «спасибо» за такую прогулку не скажет. Он отступает на полшага от мужчины и весь напрягается. Смотрит с еще большим испугом на протянутую к нему руку нечужого человека и трусливо вжимает исполосованную большими гематомами шею в туловище, а Намджун подминает губы и опускает руку, пряча ту за спину крепко сжатую в кулак. Тэхён помнил абсолютно все, что говорил ему сын, каждую незначительную мелочь, но вот то, что делает человек в маске рядом с Джебидом упомянуть, кажется, забыл. Не сказал и того, что случилось с Господином Шу. Что, наверное, зря. Тэхён пугается сильнее, слыша со стороны холодный голос: – Юный Господин, как вы планировали вернуть папу обратно в повозку? Намджун растерян и расстроен. Именно эти чувства материализуются в гнев, с которым он громко и грозно требует Ханзо (точно, Тэхён уже слышал его имя где-то и когда-то) немедленно уйти, но мужчина смотрит лишь на Юнги и никаких приказов исполнять не собирается. Сын вздрагивает только потому, что не ожидал, что с ним заговорят именно в эту секунду, напряжен только потому, что устал держать папин вес на себе и, кажется, совершенно не боится этого воина. Да и Тэхён тоже. Он испугался не его, а того человека, которого он называл «Господин», который возможно, сбежал и вновь попытается навредить. Ханзо не сделал ему ничего, за что заслужил бы стать ночным кошмаром, но вопреки всему, он и не помог, когда Тэхён просил об этом, просто стоял и смотрел своим ничего не выражающим взглядом. Слезы давно стали самостоятельными и обособленными и действовали против воли их хозяина, как сейчас, например. Мысли набросились исподтишка и подговорили их ударить в глаза. Тэхён беспомощно переводит взгляд, ища поддержки, и сталкивается с хмурым отцовским. Он стоит там же, где и стоял в тот момент, когда омега его увидел, только сейчас он не смотрит в карту, которую свернул и крепко зажал в кулаке, скрестил руки на груди и внимательно смотрит, ждет чего-то. Тело напряжено, глаза немного сощурены, задумчивы, но он спокоен и подходить не собирается, что наталкивает омегу на хорошие мысли – его не обидят. И словно в подтверждение, после задумчивого «Я, ну, это» от Юнги, звучит уверенное: – Пусть ваш папа, Юный Господин, встанет мне на спину. И через пару секунд эта высокая скала с мышцами, не дожидаясь никаких ответов, в два шага оказалась около задней части повозки, приподняла ткань свободных черных штанов, заправленных в сапоги и опустилась на колени, припадая грудью к земле. Тэхён хлопнул пушистыми ресницами, взглянул с непониманием и ворохом иных, остаточных чувств на того, кто растянулся практически у его ног, а после взглянул на отца. Джебид совсем чуть-чуть натянул уголок губ и слабо кивнул. Намджун под боком продолжает протестовать, но обороты его реплики набрать не успевают. – Все, – робко подает тихий, хриплый голос Тэхён. За сегодня он сказал уже больше слов, чем за прошедшую неделю, – все нормально. И неуверенно кивает, прося этим жестом сына помочь подойти поближе. Все, действительно нормально. Странно, но нормально. Тэхён, правда, не заберется сам в повозку, у Юнги затащить его так, чтобы не причинить дополнительную боль и не покалечить срастающиеся ребра не сможет, а чтобы кто-то из сильных мужчин взял его на руки и поднял – равносильно смерти. Так что такой вариант более чем. Ханзо опустился так низко, как только мог, потому что задрать высоко ногу у Тэхёна не получалось, а затем медленно и осторожно приподнялся, поднимая омегу без каких-либо усилий, задержался в одном положении, чтобы Юнги помог папе аккуратно сесть на край повозки и лишь после этого поднялся и одним движением стряхнул пыль с черных одеяний. – Спасибо, – неуверенно и немного смущенно бросил Юнги, неловко касаясь затылка и вороша все еще лохматые ото сна волосы. Тэхён опускает взгляд, замолкая. Намджун не одобряет, а оттого и смотрит страшно и пугающе, и старший омега остро ощущает свою вину в этом. Нога услужливо воет и Тэхён лишь чудом успевает закусить губы, когда сын бережно снимает сапог с пораненной ступни. – Всегда к вашим услугам, Юный Господин, – почтительно склоняет голову Ханзо. Тэхён не видит, чувствует макушкой, словно к ней не взглядом дотронулись, а раскаленным клеймом, когда воин прощается с ним обращением. – Ваша Светлость. – это жестоко в сложившейся ситуации и в голове омеги. Губы дрожат, а глаза вновь наполняются слезами. Всего минуту назад у него не получилось расплакаться, сейчас, кажется, намечается всемирный потоп. Юнги колдует с сапогами и ловко взбирается на повозку, вновь подготавливая ложе для папы, Ханзо уходит также быстро, как и появился, Намджун спешит за ним, кажется, собираясь поговорить с Джебидом, который передал карты одному из командиров отряда, отмечая, что Ханзо вновь выполнил его приказ без изъянов и максимально безболезненно для всех сторон. Что ж, у него есть кое-какие мысли и решения. Кажется, он знает, что делать и с бандитами на дороге, и с дальнейшей судьбой верного воина.

***

Гук не в себе. Дела катятся в какую-то бездну и с каждым днем становится все хуже и хуже, а письмо отца, которое застало его перед очередной битвой и вовсе выбило из колеи. Что-то случилось с Тэхёном, или Юнги, или обоими сразу. Он вождь и знает о способностях всех хэварэ, так что Юджени не обошла его познания стороной. Кому-то нужно излечить дух или рассудок и вряд ли отец будет отвлекать его от войны, чтобы помочь рядовому воину, даже если их будет целое войско! Для себя или же Намджуна он тоже просить не станет, вот и остаются только два варианта. И случилось что-то воистину ужасное, потому что, что одного, что второго сломить… Гук хотел бы сказать, что это сложно, но не может. Тэхён и Юнги хотят казаться сильными, но что один, что второй просто притворяются, особенно, когда дело касается друг друга. А брат сейчас наверняка подавлен, ведь Джин снова ушел, так что нехитрые вычисления говорят, что это именно ему нужна помощь. Гук безумен раз решил оставить все военные действия и контроль над ситуацией на своего верного военачальника и сорваться с места, словно полоумный, прихватив с собой необходимую женщину (которая уже ожидала его прихода, что совсем не удивительно) и небольшую горстку воинов именуемой «личной охраной». Очень жаль, что с другого конца Империи нельзя добраться по щелчку пальцев. Тревога внутри росла с каждым бесполезным привалом, но рассудок холодно напоминал о том, что Юджени уже немолода и скакать сутками напролет не может. Не хватало еще убить ту, которая может помочь брату. Путь занял слишком много по его мнению – пятнадцать дней! Послания, доставляемые каждый день в виде отчетов от военачальника оставляли желать лучшего и не позволяли Гуку провести лишнего времени с родными, но он решил поиграть с судьбой, ведь та ударила не просто по кому-то, ударила по семье. Суматоха началась еще до того, как перед вождем распахнулись высокие и массивные деревянные врата, и он въехал на изрядно вымотавшемся коне в просторный двор. Здесь, словно в военном лагере: всюду снуют воины, проходят тренировки, зоркие часовые наблюдают за округой, а оружие начищено до блеска и готово к бою. Пару отрядов он прислал лично после первого нападение для защиты поселения, несколько отправил брату и племяннику в поддержку и вот еще один пришел вместе с ним, так что народу словно на ярмарке – негде ступить. Зоркий глаз пробегает по каждому, выискивает нужного, но вопреки желаниям не находит. В общей суете и шуме его мало, кто замечает, но те, кто увидел незамедлительно приветствует слабым наклоном головы. Кто-то уже наверняка отправился сообщать отцу о его прибытии. Он спешился и аккуратно снял уставшую хэварэ со своего коня, приказав позаботиться о верном товарище, когда слух отчетливо распознал доносящееся откуда-то спереди: – Да сколько можно меня бить?! – зло воскликнул Джунки. – Столько, сколько потребуется! – вторит ему таким же тоном Юнги. – Еще раз, Ханзо! Широкими шагами, расталкивая воинов, которые не видели его и стояли на пути, тогда как все остальные незамедлительно расступались, Гук последовал на голоса, пока не пробился к небольшой площадке перед многочисленными деревянными домами, поднятыми над уровнем земли как минимум на пять ступеней. Юнги сидел как раз на ступенях одного из таких домов, выкрикивал Джунки наставления, обзывал его, зло рычал, тыкал в него учебным деревянным мечом, придерживал свободной кистью низ живота так, словно бы тот у него болел и щурился, выглядывая из-под длинной черной челки. Джунки не раз валялся на пыльной земле из-за чего его одежда не выглядела свежей и чистой, еще и порвалась в нескольких местах. Ощущение, словно его терли точно так же, как и грязную тряпку по стиральной доске и не один час. Юноша устал тренироваться и продолжал только лишь на одном упорстве и раздражении. Широкие шаги не сбавили темпа в ту секунду, когда варвар мельком взглянул на племянника, брата его супруга и оппонента, с которым сражался последний. Ярость ярким пламенем вспыхнула в напряженной груди под тугим военным нарядом, устремилась в кончики пальцев на руках и ногах, темноволосую макушку и ярко запылала в потемневшем взгляде. Гук разбираться не собирается, а вот пролить кровь в остро возникнувшей мести – вполне. Он обнажает меч и замахивается. Метит не в кого-то, а в Ханзо, но тот толкает Джунки в живот (юноша валится на спину) и бьет в ответ учебным деревянным мечом по лезвию настоящего варварского, который режет палку словно бумагу. Гук замахивается снова, не давая опомнится, Ханзо проворно уходит от удара, отступает и половинами своего оружия, если его можно так назвать, бьет по лезвию нападающего, меняя его траекторию и не позволяя себя ранить. И все происходит так быстро… Юнги с трудом успевает следить за их движениями, но вопреки всему кричит, просит дядю остановиться, но тот его не слушает, более того, он его даже не слышит. Гук его не забыл, помнил прекрасно, а когда увидел секунду назад вспомнил и о тех чувствах, которые его переполняли когда-то давно. Он тогда не смог ничего сделать, не смог противостоять, когда этот воин раздевал его Чимина, когда позволял бить себя по лицу, на котором осталась пара мелких шрамов от металлических колец, потому что был под действием яда и не мог пошевелить мускулами, но сейчас вполне может все. И он совершенно не слышит зов Юнги и Джунки, не обращает внимание на отцовский призыв где-то за спиной, прозвучавший в унисон с намджуновым, а вот не заметить того, как между ним и Ханзо вклинивается отец его супруга, блокируя лезвие меча лезвиями парных топоров, не может. – Как же я тебя понимаю, – первое, что произносит Намджун, и не врет. Полностью разделяет чувства зятя даже спустя столько времени, проведенные рядом с Ханзо, зная всю его историю. – Гук, – отзывается отец, – нужно поговорить. Сейчас. Времена, когда Гук задирал и сражался с Намджуном, готов был убить и его, давно прошли. Он не наставляет на него оружие и уж тем более не сражается с ним, только вместе, потому сразу же отступает и прячет меч в ножны, стараясь не смотреть на мужчину за его спиной, но не замечать черное пятно очень проблематично, тем более, когда глаза только на него и смотрят, но эта проблема быстро отходит на задний план, стоит обернуться с хмурым и страшным выражением лица и увидеть Юнги. Племянник под взглядом дяди, который всего за секунду от яростного превратился в звериный, неконтролируемый, становится еще меньше, уязвимее. Неловко обнимает себя поперек тела рукой, отводит взгляд в сторону и закусывает кожу на большом пальце, нервничает, тогда как Джунки тянет его за рукав рубахи и что-то говорит шепотом от чего племянник слабо трясет головой, отрицает. – Ты чем занимался? – Гук не кричит, но голос пропитан убийственным ядом, способным одной буквой свести в могилу, но Джебид принимает гнев вождя с выпяченной вперед грудью и излюбленным, семейным, ничего не выражающим лицом. – Я тебя спрашиваю, – рычит, скалится, напрягается, стискивает кулаки крепче. – Уже настолько стар, что не можешь защитить собственного сына и внука? Джебид собирает руки за спиной и тяжело вздыхает. Если сын пытается быть голосом совести, то не стоит утруждаться – его собственный исправно глодает кости и внутренности, не дает покоя изо дня в день. Он ошибся, просчитался, и это стоило серьезных последствий. – Гук, – спокойно и холодно, – зайди в дом. – и бросает быстрый взгляд в сторону, намекая на то, что воины, которые были заняты своими делами до этого, сейчас молчаливыми тенями наблюдают за происходящим. – Где мой брат? – не унимается вождь. Юнги он видит и его первый шрам через глаз варвару совсем не нравится. Тэхёна в поле зрения нет и Гук не успокоится, пока не увидит, что он, для начала, жив, а затем уже все остальное. Мысли о смерти допускает, но верить в такую реальность отказывается. Отец молчит, лишь требует взглядом пройти в дом, делает хуже, ведь незнание лишает контроля над чувствами, мыслями, телом. – Правда, Гук, – тяжело вздыхает Намджун и кладет тяжелую ладонь на плечо, ощутимо стискивая его, сдерживает, делится рассудительностью. – Все… сложно, – с заминкой старается пояснить он и кивает в сторону Джебида, безмолвно прося того же, чего и он. Гук плотнее стискивает зубы и губы, превращая те в тонкую бескровную полосу и утвердительно кивает перед тем, как вновь своими широкими шагами пересечь небольшое расстояние и качнуть головой, завлекая за собой и Юнги с Джунки. На отца даже не смотрит – зол на него, как и прежде.

***

Тэхён не может сказать, сколько он обитает в новом поселении – время для него остановилось, но судя по тому, что отметины на запястьях от тугих веревок пожелтели и понемногу теряют цвет, исчезают с глаз, – достаточно долго. Боль в теле тоже прошла, но омега все еще ощущает ее фантомные отголоски при каждом движении. Раны зажили и больше не кровоточат, но ему все еще плохо по-всякому. От пищи по-прежнему тошнит, делается хуже и даже сын теперь не может заставить съесть его хоть что-то. Тошнит уже и от настоек, которые он отказывается пить, протестует, швыряется флаконами и пиалами в стены, просит смерти. Не так давно он порезал ладонь об осколок посуды, когда мысли перешли к действиям и он впервые попытался убить себя. Тогда рядом оказались хэварэ Рю и Шиби (шаманка этого поселения), а чуть позже и Намджун с Джебидом, которые держали его сопротивляющегося, пока Рю вливала в него настойку. И вот уже несколько дней он проводит то в буйстве, то в апатии, ждет, когда, наконец, останется один, чтобы никто не помешал задуманному. Ему не говорят ничего о Джине. Не говорят о делах, творящихся в Империи. Не говорят о Шу и почему Ханзо теперь с ними. Ему вообще ничего не говорят. Только лишь какие-то бессмысленные отвлекающие реплики о погоде, о том, что ему нужно есть, принимать настойки, нужно поправиться. Не нужно, ему больше ничего не нужно. Какой смысл в этом всем, если человек, который добивался его любви, который вынудил полюбить себя, который был заботливый и обходительный, отказался от него после случившегося? Верно, Джин все знает. Возможно, он даже навещал сына, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, но к Тэхёну не зашел, потому что он опорочил его императорскую честь и гордость, а муж сам говорил, что они – прямое отражение Империи. Тэхёну нет больше места в этом мире и никогда не было. Смерть забирала его еще в момент рождения, но по каким-то неведомым причинам кто-то, кто заботится о нем в том другом мире решил продлить его страдания на долгие тридцать пять лет. Зачем это все было? Чтобы Тэхён родил наследника? Он с этим справился, можно было бы дать ему умереть тогда, после родов. Нужна была Верховная Хэварэ? Тэхён и эту миссию воплотил в жизнь. Более он не хочет участвовать в чужих планах, не хочет жить с клеймом изменника, не хочет, чтобы на него смотрели с жалостью, скорбью, ненавистью. Юнги оставил его котомку недалеко от постели и еще до своего первого буйства, когда семена призыва к действиям только-только начали прорастать глубоко в сознании, Тэхён незаметно вытащил свадебный нож, обернутый в кожу, и спрятал его под многочисленные ткани его постели. Ждал подходящего момента и сейчас, проснувшись с тяжелой и дурной головой после очередной настойки, понял, что он, наконец, настал. В помещении нет хэварэ, приятно пахнет чем-то сладким и успокаивающим, но омегу это не успокаивает. Сновидения уже пробиваются сквозь пелену настойки и беспокоят его страшными картинами. Он заперт глубоко внутри себя, он в клетке, западне, с ним творит ужасные вещи его же фантазия, а выбраться пока действие настойки не закончится, он не может. Оттого и плачет после пробуждения, не может понять, почему люди вокруг такие злые и бездушные, почему не могут просто отпустить его и позволить уйти на долгожданный покой – большего Тэхёну и не нужно. О его детях позаботятся, а даже если нет, он старался оградить их от всего того, куда эти двое так тянутся. Юнги обезглавят сразу же, как только он переступит врата дворца, а Мими будет жестоко растерзана Духами за свое непослушание и желание изменить все. Тэхён не хочет видеть смерти детей, не хочет видеть ничью больше. Он просто хочет спокойствия. Слабость присутствует не только после настойки. Тело словно издевается, прячет силы от хозяина, чтобы тот не смог поднять тяжелый нож, вогнать его себе в грудь, но не может парализовать полностью. Тэхён не сразу, но садится на постели, скидывая в мягкую шерсть оголённые ступни. Голова идет кругом, как и комната перед глазами, его тошнит и тело какое-то легкое, а вот онемевшие ноги и голени тяжелые. Опираясь на стену и прихрамывая, когда упор приходится на больную ногу, омега добирается до приоткрытой двери, наверное, специально оставленной, чтобы те, кто находится в доме помимо него, все слышали. В коридоре звучат голоса, по ногам тянет сквозняком, но Тэхён не дает и шанса себе расслышать, кто именно разговаривает и ощутить кожей прохладу, запирает плотно двери и просовывает в кольцо-ручку ножку стула, чтобы наверняка никто не потревожил. Он узник этого помещения, не покидал его с тех самых пор, как очнулся здесь кем-то перенесенным. Здесь же он и останется навсегда. Пальцы не слушаются, разматывая бечёвку, которой закреплена кожа на лезвии ножа, но, когда он ложиться в руку, Тэхёну становится невыносимо. Слезы душат, вырываются всхлипами, а в помещении образовался вакуум. Воздуха нет, нет звуков, да и кроме него, сидящего на полу около постели, и ножа в слабой ладони больше ничего и нет. И, казалось бы, вот сейчас он подставит клинок к груди, надавит резко и сильно и все закончится, но вопреки всему острие лезвия лишь колит в грудь, а руки не слушаются, трясутся вместе с той же грудью под его всхлипы и не делают ничего. Тэхён слаб и не только физически, у него не хватает сил, чтобы сделать такое с собой и от этого омега ощущает себя совсем жалким. Он не может причинить себе боль, хочет, но не может. Решимости не хватает, тогда как желания хоть отбавляй. Руки обессиленно валятся вниз, тело склоняется за ними пока лоб не упирается в мягкость меховых ковров. Плачет надрывно, скулит, вздрагивает всем телом и ищет в себе те самые силы, чтобы покончить со всем раз и навсегда. И, кажется, находит. Вновь поднимается, садится, подставляет лезвие к исхудалому запястью, перемещает немного выше, давит, затаивает дыхание и медленно режет кожу. Но этого совсем недостаточно. Нужно глубже и сильнее, а так он только оцарапал себя, но и от этой царапины и капелек проступившей крови так больно, что хочется кричать с надрывом. Лезвие наточено и режет плоть за секунду, но кожа не лопается под давлением, с которым Тэхён вновь давит на нож. Нужно только дернуть рукой, провести по тонкой коже, и он медленно истечет кровью. Тело окаменело. Трясется все под теми же всхлипами и под мысленными приказами отказывается двигаться, тогда как хозяин отчаянно завывает, готовый биться в агонии отчаяния. Вновь ищет в себе силы, давит сильнее, и кожа действительно начинает лопаться, кое-где проступают мелкие кровавые капли и омега прикрывает глаза, закусывает губы, что есть силы, затаивает дыхание и, наконец, решается. Дергает рукой, но та взмахивает по воздуху, а через секунду кисть и вовсе теряет оружие и дикие страх и паника накрывают с головой – его хватают за запястья, после и вовсе за плечи, встряхивают, а Тэхён не понимает ничего. Боится, кричит, вырывается, пытается пятиться назад, но крепкие руки не отпускают, держат, тогда он срывается на мольбу, просит ничего не делать с ним, просит отпустить, убить сразу, не мучить. – Гук, отпусти его! – требует отец, не сдерживая крика, а Гук не может, не хочет, не понимает. Услышал его всхлипы стоило только войти в дом раньше всех и словно с цепи сорвался. Сердце внутри заклокотало, отозвалось опасностью, сказало действовать быстрее. Даже не зная, куда идти, нашел безошибочно необходимую комнату стоило только повернуть за угол в очередной коридор и выбил дверь, которая не поддалась с первого раза, чтобы увидеть брата вот таким. Гук зовет его, но Тэхён только то и делает, что продолжает вырываться, молить о чем-то несвязно, плакать и тонуть в истерике. Его насильно отрывают от брата, чтобы это место занял Юнги, схватил папу за щеки и испуганно попросил посмотреть на него, попытаться успокоить. Родитель не слышит. Толкается, вырывается, отползает назад, упирается спиной в стену, забивается в угол между ней и постелью, сжимается, плачет, молит убить его и оставить. – Где Рю?! – негодует Джебид, придерживая Гука, подобно Намджуну с другой стороны, за руку, чтобы не попытался вновь коснуться брата и словно по волшебству в помещении появляются три женщины. Рю и Шиби вышли встретить Юджени, рассказать ей вкратце что и как, привести ее к Тэхёну. Он обязан был проспать еще несколько часов, потому они и оставили его одного, наверное, все те же Духи решили иначе. Они хотели показать не кому-то, а Гуку, что творится с его братом. Зачем вот только – этого никто не знает. Юджени того же возраста, что и Джебид. Когда-то давно она помогала ему оправиться, аккурат после смерти брата. Второй раз они виделись, когда женщина спасала его супругу. В третий прибыл на помощь к сыну. Была бы воля варвара, он бы предпочел с ней никогда не встречаться, уж слишком несчастны причины этих встреч. Женщина не поприветствовала никого. Прошла мимо, шурша тяжелой юбкой, и присела перед Тэхёном, который вздрогнул и сжался еще сильнее, повторяя одно лишь «пожалуйста». – Тэхён, – голос у нее мягкий, успокаивающий, ласкающий слух, от него невольно Юнги становится легче, и папа уже не так пугает, а Гук расслабляется, теряет ненависть и желание к действиям, но не омега. Он трясет головой, жмется, всхлипывает и роняет тихое «пожалуйста», молит обо всем на свете, но первостепенно, чтобы не обижали. – Тэхён, посмотри на меня, – просит Юджени также мягко и с незримым напором, но ничего не меняется. – Тэхён, – повторяет она и аккуратно касается его головы. Омега вздрагивает, отбивается от руки, вскрикивает и тут же замолкает, стоит хэварэ накрыть его лоб теплой ладонью и заставить заглянуть в свои глаза. – Все хорошо, Тэхён, – заверяет она, – тебя не обидят. И в это верится всем присутствующим, но только не тому, кому это адресовано. Тэхён искривляет затрясшиеся губы и качает головой, не отрывая взгляда от той, чье лицо видит только он и тихо всхлипывает: – Дай мне уйти. И утыкается лицом в ладони, опуская голову и уходя от ее прикосновения и взгляда. Плачет тихо, прячась ото всех. Вздрагивает, всхлипывает, но без былых эмоций и истерики. Устало, разбито, опустошенно. А Юджени выдыхает громко и, упираясь рукой в постель, медленно поднялась. – Не трогайте его, – просит она чертовски устало, не поворачиваясь к остальным, так и продолжая смотреть на Тэхёна сверху вниз. – Наблюдайте, но не трогайте. Даже не разговаривайте. – она подносит руку к лицу, а затем шмыгает носом. – Травами тоже не поите. – а это уже она обращается к Рю и Шиби. – Через три часа начнем – мне нужен отдых. – Сделай сейчас. – негодует Гук, приказывает, но вопреки всему сорваться голосу на крик не позволяет, как и вырваться собственной импульсивности, а от того звучит он напряженно. – Помоги ему сейчас же. Юджени оборачивается, сверкая злым, уставшим взглядом и Гук мгновенно отступает, потому что один из глаз этой женщины залился кровью, а второй покраснел, под носом красуется кровавый развод и кровь все еще не думает останавливаться. – Мне нужен отдых, вождь, – заявляет она твердо и требовательно. – Обуздай свое пламя, пока оно не сожгло всех и тебя в том числе. Гук ее услышал.

***

И куда делось его хваленое самообладание? Гук напоминает себе себя из прошлого: заносчивый мальчишка, который желает, чтобы все было так, как он хочет, готов говорить гадости в лицо, провоцировать, если это поможет добиться желанного результата. Просто он зол. Расстроен и в отчаянии, потому что ничего сделать не может, от него не зависит прошлое, он ничем не может помочь брату, не залечит шрам племянника, как и не сотрет из памяти то, что он робко поведал под тяжелым взглядом дяди. А вождю только и остается, что устало уронить лицо в ладони и мысленно еще раз для себя расставить все по полочкам. Это все какое-то безумие. Как кто-то мог положить жизнь на месть, доносить при каждом удобном случае, что тоже объясняет некоторые моменты и «незримые тени», помогающие буквально со всем, а после сидеть с таким лицом будто и не творил ничего, будто не убивал людей и всегда был подле отца. Да зачем нужно было спасать этого Шу? Для того, чтобы в будущем он сотворил такое с Тэхёном? Где был этот Ханзо, когда тот издевался над братом? Почему позволил этому случиться? Почему не вмешался, раз он такой хороший и правильный? У Гука голова взрывается от такого накала. – И Джину вы, конечно, ничего не сказали, – упреком наконец бросает варвар и, видя в глазах отца немой ответ, неодобрительно качает головой. – И Тэ об этом тоже сообщить забыли? – У Тэхёна сейчас… – миролюбиво начинает Намджун, но мысль развить не удается. – Вот именно, что у Тэхёна сейчас! – заявляет Гук, граничащим между криком и громкой речью голосом. Юнги закусывает губы, глядя на руки, уложенные на коленях, Джунки, сидящему около него, хочется провалиться под землю. Кажется, он не того боялся. Гук в гневе в разы страшнее Джебида. Ну и семейка, честное слово. – Он сейчас много думает. И хоть кому-то из вас пришло в голову сказать ему, что Джина здесь нет не потому что он его видеть не желает, а потому что элементарно не знает! Джебид собрал руки на груди, откидываясь на спинку стула и Гуку не понятно, то ли он действительно не понимает, то ли преследует какие-то свои цели. Ясно одно, отец брата совсем не знает. – Вздор, – заявляет он ровно и спокойно. – У Джина нет причин, чтобы не желать приехать. Ему отправлена весть о песчаной буре, и он велел прибыть на границу сразу же, как только та закончится. Гук смотрит на него с пару секунд, молчит, выжидает, а затем переводит взгляд на Намджуна и спокойно заговаривает: – Почему ты не сказал этого Тэхёну? – не в упрек, правда интересно. А после вздыхает так тяжело, что Юнги и Джунки ощущают эту тяжесть плечами. – Ты же ему больший отец, нежели этот, – и кивает пренебрежительно в сторону родного отца, но взгляда от отца его супруга не отрывает, – знаешь его также хорошо, как и Мини и не говори, что не допускал мысли о том, что Тэ примет все на свой счет. Ответом служит тяжелый вздох. Намджуну нечего сказать, он действительно предполагал, что что-то подобное может произойти, потому что это Тэхён и винить Джина во всем, как он это делал раньше, омега не может. Так было, когда тот ушел на три года. Тэхён винил себя, думал, что это с ним что-то не так, что это он все не так делает, а потом Чимину удалось убедить его в том, что это Джин плохой, натолкнуть на мысли совершенно иного характера. А сейчас ему никто не лезет в душу и в голову, потому что боятся сделать хуже и больнее. Напрасно, Тэхён сам себе так сделает. – Брось затею поссорить их, – приказывает Гук, обращая взор на отца. – Не лезь в их отношения, хватит. – Джебид раскрывает рот, чтобы возразить, но вождь не позволяет. – Разумно не сказать Джину, но Тэ…– он выдыхает и осудительно качает головой. – Ты хоть понимаешь, что делаешь? – устало, со вселенским непониманием. – Ему сейчас не от того плохо, что его избили и взяли против воли, не от того, что хотели сделать тоже самое с сыном, а потому что он не смог защитить честь своего мужа и его наследника! – тон голоса повышается и пропитывается раздражением с каждой новой фразой. – Он тоже давал клятву, и кто как не ты, отец, должен понимать, что он чувствует! И не поспоришь. У Джебида нет слов и лицо искажается в кривой гримасе. Взгляд уходит вниз, принимает задумчивый, виноватый характер. Намджун не понимает их разговора, Ханзо тоже, Юнги с Джунки так тем более, а Гук, высказавшись, выдыхает, откидываясь на спинку стула и устало прикрывает глаза. – Ты не Джину мстишь, – напоследок выдает сын, – а Тэхёна наказываешь.

***

Гук пробыл чуть меньше суток, дождался пока Юджени закончит первый ритуал, выслушал ее прогноз и вновь отправился на Север. Но перед отъездом выцепил Юнги и проговорил с ним несколько часов кряду, пытаясь лично убедиться, что с племянником все хорошо, но омеге хорошо не было. Папа вновь напугал своим таким поведением и если в прошлый раз он успокоился, стоило Юнги появиться перед его глазами, то в этот отбивался, ударил и позволил ощутить себя обездоленным щенком. Был ли смысл скрывать подобное, если дядя в лоб пересказывал его чувства? Откуда у него вообще это? У него дар понимать чужие души? Или же он просто слишком долго слушал дядю Чи, только вот говорить также, как он пока еще не научился, а оттого мало толку, что он выворачивает душу наизнанку. Но Юнги рад был его видеть, рад, что он отчитал дядю Нама и деда за их молчание. Рад, что у папы есть хоть кто-то, кто ставит его превыше всяких дел. Поговорили они не только об этом. Племянник признался, что знает о прошлом папы кое-что, а по настороженному «что именно?» понял, что есть что-то такое, что Юнги совсем знать не нужно. Дядя свет на терзающие вопросы пытливый ум не пролил, но омежке стало проще, зная, что папа в каком-то смысле стеснялся своего прошлого. Гук рассказал и историю их семье, вернее момент с «потерей» папы и его «нахождением». И Юнги понял бы, почему все скрывали его прошлое, если бы думали, что папа родился в борделе (подумать только, наследник престола – сын Императора и слуги, рожденного от матери-шлюхи), но это ведь не он выбирал себе путь, так что винить и стыдиться его не за что. Все так сложно и запутанно, что у него голова взрывается и безумно хочется спать, но только никак не спится. Ему нужна поддержка, нужен тот, кто снова поставит его на ноги. Раньше это был папа, ему хватало пошутить или улыбнуться и Юнги уже чувствовал себя самым сильным. Сейчас его опора сломлена. Наверное, поэтому он пришел в небольшую комнатушку Джунки, чтобы тот сказал какую-то глупость, отвлек его, но возлюбленный давно спит. Дышит громко, иногда похрапывает и причмокивает. У него проблем со сном не бывает, наверное, никогда. Тренировки с Ханзо, на которые уговорил дядю Нама сам Юнги, выматывают, отбирают слишком много сил, потому и засыпает он довольно рано и быстро. А еще и дядя не переставая продолжает науськивать сына… Все блага этого мира!.. Они толком не разговаривали после случившегося. Юнги не хотел, не был готов, а когда юноша пытался, то получал словесный отпор, и они ругались. Джунки не целовал его с того самого момента, не обнимал, даже за руку не держал, если, конечно, не одергивал и не останавливал, схватив за запястье. И сейчас, сидя на полу в его комнатушке, когда все в доме давно спят этой глубокой ночью, Юнги как никогда остро нуждается в этом и осознание чего-то такого заставляет тихо усмехнуться. Он глупый, а еще у него чувства обострены из-за течки, которая лютует в нем четвертый день, но всем сейчас абсолютно не до него и есть проблемы куда важнее, потому он никому ничего не сказав принимает травы. От одного ведь раза не будет ничего, и он принимает совсем немного, а в следующий папа будет рядом и Юнги не будет так страшно. Джунки мгновенно вскидывает голову и заспанно смотрит на него, силясь разглядеть нарушителя в темноте, а омега вновь усмехается, прекрасно видя осоловелое лицо, кажущееся уморительно милым. – Прости, – легко пожимает плечами он, – не хотел будить. Юноша расслабляется также быстро, как и пробудился, устало роняя голову обратно на подушку. Причмокивает несколько раз, облизывая пересохшие губы, и хрипит тихо и сонно: – Ты меня напугал, – лениво приоткрывает глаза, борется со сном, но пока терпит поражение. – Что здесь делаешь, маленький извращенец? Юнги вновь усмехается, растягивая губы в легкой и смущенной улыбке, ерзает на полу, поворачиваясь лицом к хозяину комнаты, и укладывает руки на постель, придавливая холодные пальцы подбородком. Поселение располагается ближе к Востоку и пустыне, здесь не так холодно, как должно быть поздней осенью, но это не значит, что сидя на полу с голыми ступнями и в обычном хлопковом мужском костюме для сна, который Юнги, словно в насмешку, оказался велик, ему не будет холодно. Омега подмерз, но совсем немного. – Сижу, – мечтательно язвит он и улыбается шире, слыша, как тихо цыкнул юноша и видя, как затрепетали его веки от того, что под ними закатили глаза, – дышу, думаю. – а затем тихо и смущенно добавляет, опуская взгляд вниз и закусывая губу по итогу. – Здесь уютнее. Джунки нехотя разлепляет один глаз, смотрит на него в непосредственной близости несколько секунд, а затем тихо выдыхает: – Твоя комната ничем не отличается. Юнги согласно кивает, продолжая смотреть на ворот рубахи для сна возлюбленного, которая выглядывает из-под кромки одеяла, и шепчет еще тише прежнего: – Там нет тебя. Джунки опять молчит, щурится, разлепляет второй глаз, а после и вовсе слабо ведет головой вперед, приближаясь к лицу нарушителя сна да так близко, что теплый нос едва не утыкается в исхудалую в свете последних событий щеку. Юнги отстраняется немного, поворачивается к нему нос к носу и в удивлении вскидывает брови. Все еще ощущается некий дискомфорт, когда он шевелит той, которую переполовинил шрам, но омега настолько привык к этому, что уже совсем не замечает. – Не могу понять покраснел ты или нет. – признается Джунки и не может не улыбнуться, слыша в ответ смущенный смешок и наглую ложь в виде короткого отрицания. Но стоит Юнги робко чмокнуть его в пухлые губы и тут же отстраниться, обратно припадая спиной к стене, уголки губ сами опустились. Первым он никогда не целует, не целовал раньше. Никогда ничего не делает первым. Лишь поддерживает, когда Джунки начинает, и сейчас подобный жест воспринимается как какая-то странность. Юнги хочется улыбаться, но он закусывает губы и опускает взгляд, краснеет привычно, чего в темноте совсем не заметно и рассматривает очертания собственных ладоней. А Джунки тревожно. Он не знает, как расценивать это, не тронулся ли возлюбленный рассудком точно также, как и его папа, не знает, что творится в его голове и какие мысли ее населяют. Нехотя юноша сползает с постели и передергивает плечами – в комнате действительно прохладно. Он стягивает все еще теплое одеяло и накрывает свои и омежьи ноги, а после снова вздрагивает – Юнги тулится ближе, роняет голову на его плечо, находит под одеялом ладонь и переплетет пальцы. Сам дрожит на контрасте тепла и холода: от Джунки веет тем самым теплом и осязаемым, и душевным, а замерзший Юнги тянется к нему не только телом, но и душой. Он замерз по-всякому. Спокойно. В этом спокойствии дышится легче и полной грудью, а усталость валится сверху, как старая подруга. Омега блаженно прикрывает глаза, но не проваливается в сон, ему совсем не хочется. Джунки нежно гладит кожу на тыле его кисти, вырисовывает пальцами замысловатые узоры, изредка целует в макушку и обдумывает что-то свое, ему тоже хорошо, но мысли все равно не дают покоя. – Хочу спросить, – признается он через какое-то время, – но не хочу ругаться. – а затем трется щекой о макушку и искренне добавляет, – я скучаю. Юнги молчит, решается. Он не разговаривает с Джунки не потому что не доверяет ему, не хочет поделиться переживаниями, а потому что боится, что если он признается кому-то в своих мыслях, то они мгновенно материализуются. А еще потому, что ему сложно такое говорить вслух, но сейчас ночь – время, когда новый день еще не наступил, а старый еще не закончился. Юнги сейчас где-то между. Мрак услужливо скрывает его эмоции, которыми искажается лицо и подбадривает, обещая сохранить секрет в тайне. Джунки тоже ничего не скажет, так что плохого в маленьком признании? – Я подслушал, – тихо начинает Юнги, предварительно шумно сглотнув. – Юджени говорит, что у нее не хватит сил, чтобы излечить папу. – говорить такое вслух тяжело, потому он замолкает на несколько секунд, подминает губы, и вновь раскрывает рот. – Сказала, что Мими смогла бы, но… – последующий выдох еще никогда не был таким тяжелым. – Она черпает силы у Рю и Шиби, но и этого недостаточно, чтобы излечить его. – каждая новая фраза буквально выходит под напором, омега сам из себя вытягивает их клешнями. – Она сможет поставить его дух и рассудок на нужную тропу, запретить ему отворачиваться, но пойти по ней и излечиться… – голос начинает дрожать, а под прикрытыми веками собирается влага. Юнги приходится рвано выдохнуть, прерваться, чтобы продолжить. – Пока папа сам не захочет этого… Джунки и так все понял, а оттого скорее хочет перебить омегу, чтобы позволить ему обуздать свои чувства. В последнее время он много плачет, бесится из-за этого и глупые советы, гласящие о том, что Юнги нужно хорошенечко выплакаться не помогают. Чем больше он плачет, тем хуже становится и тем невыносимее ему переживать свалившиеся трудности. Ясно одно – на нем этот метод не работает. – И ты боишься, что он не захочет? – глупый вопрос – этого боятся все, даже Джунки, так что ответ вполне очевиден. Дядя Тэ никогда не был вот таким. Он всегда улыбался и шутил, грустил много, да, но, чтобы желать себе зла, просить смерти и вести себя подобным образом… Джунки не представляет, что именно творится в душе его омеги, когда тот смотрит на своего папу, даже отдаленно, но взгляд этих несчастных глаз делает и ему больно. Юнги робко кивает, прикусывая нижнюю губу так сильно, чтобы ощутить боль, чтобы перебить ею тоску и печаль, чтобы заглушить слезы, а Джунки молчит эти несчастные несколько секунд, а после хмурится и недовольно вздыхает. – Я не знаю, что тебе сказать. – зато честно. И неуверенно добавляет, – я люблю тебя? И это срабатывает. Юнги грустно, но усмехается, выпутывает свои пальцы из руки юноши, обвивает ее уже двумя, обнимает, жмется крепче и словно в благодарность целует в изгиб шеи, прикасаясь холодным носом к коже и порождая табун мурашек. – В такие моменты говорят совсем не это. – в упрек насмешливо шепчет омега, а юноша под одеялом перекидывает его ноги через свои, не вырывая руки из объятий, и лениво закидывает вторую на омежьи бедра поверх одеяла. – У меня это впервые, – язвит он, глядя на темноволосую макушку и по-детски морща нос, – так что я немного в панике. Юнги слабо жмет плечами, ёжится, втягивает шею в плечи и тихо признается: – Я тоже. – Ты тоже что? – в той же манере лукавит юноша, но ответ не следует, по крайней мере словесный. Юнги вскидывает голову, смотрит неуверенно из-под упавшей на глаза челки, бегает взглядом по лицу, а после сглатывает и тянется вперед. Касается юношеских губ своими. Прикладывается к ним неуверенно, прикрывает глаза, временит секунду, а после размыкает и мягко обхватывает нижнюю, сминает ее также неуверенно и уже хочет робко отстраниться, но задерживается, когда прохладную щеку накрывает теплая, большая ладонь. Вздрагивает, но набирается смелости, когда Джунки слабо размыкает губы, позволяя делать, что захочется, ждет от него еще чего-то такого и неподдельно удивляется, даже дышит чаще, когда не задерживает дыхание. Юнги немного приподнимается, проникает в его рот языком, прикладывается к губам более смелее, решительнее сминает их и распаляется еще сильнее, получая отклик на свои действия. Джунки, наверное, спит просто и все это ему снится. Юнги не может первым начать вот так целовать его. Да он же так и не умеет даже! И уж тем более его омега не сможет побороть свое смущение, перекинуть через него ногу, оседлать бедра, нависнуть сверху и продолжать требовательно и самозабвенно целовать, но почему-то делает. Целует, дышит чаще, возбужденно, вздрагивает, когда Джунки гладит его бедра, ягодицы, спину, впутывает пальцы в волос на затылке, слегка сжимает. Джунки наслаждается, ждет, когда эта сладкая пытка закончится, потому что это Юнги, но тормозит именно он и тогда, когда омега на нем начинает требовательно ёрзать на пробуждающемся естестве. Он отстраняет Юнги за плечи, заглядывает в глаза, в которых похоть сгущается с каждым новым тяжелым вдохом, а влажные, припухшие, приоткрытые губы призывно манят продолжить, и не понимает, с каких это пор он стал голосом разума, потому что: – Ты что делаешь? – задыхаясь шипит Джунки и заглядывает за спину, где темным силуэтом плотно закрыта дверь. – В доме нет пустых комнат. – тараторит он, словно боится не успеть. – Отец за стеной и… Юнги тихо усмехнулся, растянул губы в насмешливой и в тоже время кровожадной улыбке и тихо выдохнул, опаляя дыханием кожу уха: – Боишься, что нас кто-то увидит? И вопреки своей натуре кусает мягко за мочку, обхватывает ее губами, отпускает и целует шею где-то ниже, еще и пальцами холодными по шее проводит, а у Джунки нутро реагирует, словно злющего пса с поводка спустили. Хочется наброситься, прижать эту омегу к полу и ворваться в него, чтобы долго, громко, крышесносно, но он держится, спускает руки на тонкую талию, слабо сжимает, где-то на затворках подмечая, что возлюбленный стал еще меньше и запрокидывает голову, позволяя целомудренным поцелуям обжигать шею. – Кто ты, чудовище, – откровенно наслаждаясь, выдыхает он и вздрагивает, когда кожу опаляет горячее дыхание от очередного смешка, – и что сделал с моим Юнги? Юнги на самом деле тоже это интересно, кто превратил его в это похотливое животное и почему глаза боятся, а руки делают? Он краснеет, смущается, но ему хочется делать все то, что он делает, и желание это настолько велико, что смущение и стыд сворачиваются клубком и обещают не мешать. Он отстраняется, встает на колени, не слезая с юноши, и, встретившись с ним взглядом, запускает руки под рубашку, чтобы нащупать там завязки от штанов. Тянет медленно за грубый материал, но замирает, стоит Джунки ухватиться за руку. – Подожди, ты серьезно? – голос становится чуть громче, торопливее-нетерпеливее. Не верит (Юнги и сам не верит), а потому переспрашивает в разных вариантах, словно давая время образумиться. Он, Джунки, дает ему, Юнги, время образумится! Что случилось с этим миром? – Без шуток? – шепчет он куда тише, почти одними губами, заворожённо наблюдая за тем, как его руку аккуратно отцепили и довели предыдущее действие до конца. – Ты правда?.. – дыхание сбивается, особенно когда Юнги вновь перекидывает свою ногу, высвобождает ее из штанины и садится обратно, потянувшись прохладными и слегка дрожащими пальцами к завязкам на штанах юноши, задевая кубики напряженного пресса. – Понял, – зачем-то продолжает говорить он, – не отвечай. Юнги возбужден, меж ягодиц мокро, тянет внизу живота и травы, кажется уже не действуют. Ему хочется разврата, хочется дикости, хочется чего-то такого, от чего наутро будет стыдно (хотя он уже обеспечил себе такое), но за стеной спит дядя Нам, по другую сторону пустая юнгиева комната, а еще здесь папа, три шаманки, Джафар, Ханзо, дед – полный дом людей, как сказал Джунки, а они – вот. Сидят на мягкой шерсти и занимаются совсем не детскими делами. – Я запер дверь, – зачем-то шепчет Юнги, когда Джунки в который раз бросает взгляд на упомянутую за его спиной. – Какой ты предусмотри… – и давится воздухом, выпучив глаза и судорожно выдохнув. – Ю-Юнги? И чего это он? Юнги ведь просто поднял его руку, просто взял в рот несколько его пальцев, просто провел по ним языком, обхватил губами и все смотря прямиком в глаза сквозь туманную дымку. Джунки так хорошо, что по-хорошему плохо. – Я не готов, – смущенно шепчет он. – Мы так давно не делали… – запинается, закусывает влажные губы, требовательно опускает руку, заводя ее себе за спину и задыхаясь заканчивает, – …это. Джунки вновь хочется спросить, кто это чудовище и куда оно дело его робкого Юнги, но вопрос тонет в рваном выдохе и мурашках, которые он ловит ладонью на талии, стоит только коснуться пальцами меж ягодиц. Омега такой чувствительный, такой возбужденный, такой желанный… Как тут заподозрить что-то? Как здесь мыслить вообще? Джунки при обычных обстоятельствах делает это мягко говоря не очень, а при таких и вовсе последняя извилина выпрямляется. Юнги весь дрожит, дышит громко, кусает губы и не важно чьи, не стонет, сдерживает себя или делает это очень тихо в поцелуй, понимает, как это опасно, понимает, что сейчас их действительно могут рассекретить, ведь дверь он не запирал. Вот будет весело, если их с поличным словят! Чего на этот раз он испугается? Холода? А Джунки любезно решил согреть его? В любом случае опасность подогревает чувства и обостряет все до запредельных чисел. Он сам двигает бедрами, насаживается на пальцы, а рукой давно проник в штаны юноши, стимулирует его в такт своим движениям, впервые полностью руководит процессом, заставляет подстроиться под себя и сам же решает, когда с подготовкой можно заканчивать, но вот дальше временит, неожиданно робеет почему-то, обнимает за шею, смотрит в глаза испуганно, с сомнением, просит помощи, а затем выдыхает в губы: – Я скучаю, – и робко добавляет, – очень. Джунки проводит ладонью по волосам, кивает понимающе, целует, спускает руку на лопатки, медленно ведет по пояснице, а там уже спускается до ягодиц и подставляет изнывающий член в нужное направление. Даже не двигается, Юнги снова все делает сам, сам медленно опускается, прижимается крепче, целует глубже, дрожит еще сильнее и замирает, стоит полностью опустить бедра. А через секунду вновь дышит судорожно и тяжело, опаляя дыханием губы, хмурится, потому что подготовлен недостаточно и приятного пока мало и пытается обуздать пожар внутри, добавляющих дров и в топку к желанию и к поалевшим щекам, и неожиданно выдает: – Так хочется рассказать о нас… Джунки нежно гладит по спине, водит руками под просторной рубашкой, изредка все же поглядывает на дверь и от подобного признания сердце, что колотится в панике и экстазе словно сумасшедшее, пропускает удар, а повисшее недосказанное «но» слетает на язык быстрее любого другого вопроса. – Время не подходящее? Юнги неуверенно кивает в ответ, закусывает губу, робко разлепляя веки, на которых поблескивают единичные слезинки и медленно на пробу покачивается. Вновь морщит брови и нос, несколько расстроено выпячивает приоткрытые губы и вновь закусывает нижнюю слабо приподнимая, а затем опуская бедра. Немыслимо. И невыносимо. Джунки запрокидывает голову назад, слабо ударяется затылком о стену, приоткрывает рот и старается дышать тише. Ощущения какие-то внеземные. Узко, влажно, еще и эта вновь вернувшаяся робость, которая воюет с решимостью. Не вмешиваться в это давно не получается, так что он совсем немного помогает: мягко мнет ягодицы, помогает с темпом и пытается слушать. – А еще твой отец и мой дед… – змеей шепчет Юнги, выцеловывая и вылизывая шею, которая покраснела, становясь в разы чувствительнее, как и омега, который двигается свободнее, но все также нерасторопно, растягивая удовольствие. – Они, кажется, разозлились от мысли, что мы с тобой… – вновь не договаривает, но в голосе слышна грусть. Джунки втягивает воздух через нос, поднимает руки, обнимает так крепко, что хрустят позвонки и резко насаживает на себя. Юнги давится стоном, кусает возлюбленного за плечо не контролируя себя, порождая тихое шипение, а уже через секунду сам также резко насаживается и кусает уже себя за ребро ладони. – Тебе только кажется, – таким же змеем шипит Джунки и уже не удивляется, когда поверх его руки, которая только-только накрыла омежий член, ложиться чужая, стискивает сильнее, требовательнее, а движения ускоряются, но не настолько, насколько хотелось бы для желанной разрядки. – Давай расскажем? – предлагает Юнги и замирает подобно возлюбленному, который заглянул в глаза и смотрит на него с немым непониманием. Юнги тушуется и отводит взгляд. – Не сейчас. – бубнит он в сторону. – Когда вернемся из Ханства. Солжем, что все это началось у нас там и скажем, что мы теперь пара. – А как же Ярин? – первое, что приходит в голову. Юнги неуверенно поднимает взгляд и также неуверенно жмет плечами. – Она наша подруга и все поймет? – еще более неуверенно. А Джунки улыбается шире положенного, сверкает счастливой улыбкой, обнимает крепко, целует глубоко и тихо шепчет в губы: – Я люблю тебя. И словно обретает крылья, потому что в ответ впервые слышит робкое: – Я… я тоже… ну, люблю тебя… Просто Юнги не хочется больше прятаться. Ему наконец хочется быть счастливым, особенно сейчас.

***

Джунки успевает шикнуть раньше, чем проснуться, чтобы предостеречь отца от излюбленной утренней процедуры – голосить соловьем, что пора вставать на тренировку. Намджун, застыв в дверях, выглядит слегка удивленным, но хитрая, намекающая на многое улыбка хорошо маскирует это. – Не встану, – хрипит сын сонно, удобнее устраивая голову на постели, тогда как остальное тело расположилось на полу с прислоненной к стене спиной, и также удобно подставляя руки под помятую щеку, – у меня уважительная причина. – Вижу, – усмехается отец и вопреки всему все же проходит в помещение, но старается шуметь как можно меньше. – Все еще не спрашиваю, – напоминает он, присаживаясь около и с добрым прищуром любуясь спящим Юнги. Он выглядит спокойнее, расслаблено, словно его ничего и не беспокоит. Лежит на полу, укутанный в одеяло, обнимает бедро Джунки и спит себе преспокойно, а у юноши маленькие инфаркты бьют по бешено стучащему сердцу даже сейчас. Юнги кончил ему в руку, потому где-то, наверное, под ним белым пятном слиплась шерсть на темно-коричневом ковре, ведь юноша не побрезговал вытереть ее об нее и тогда получил… сотый инфаркт за их совместное времяпровождение! Омега сжал его в себе и настойчиво не хотел выпускать. Джунки чудом успел снять его и испачкать одеяло, в которое к слову сейчас завернулся омега, а он хихикал и беспечно пожимал плечами, словно ему совсем все равно на маленькие последствия с похожими на них лицами, которые могут получиться из-за такой вот выходки! После они еще немного поговорили. Говорил разнеженный Юнги начиная от душевных переживаний и заканчивая глупыми мечтами, но и Джунки не отставал. А потом он уснул, а юношу отлучился по зову природы. И это хорошо! Потому что, вернувшись обратно, в нос ударил такой концентрированный запах «игрищ», что внизу вновь все стянуло! Пришлось немного померзнуть, переминаясь с ноги на ногу, пока комната заполнялась свежим воздухом, а потом рассвет и сон как рукой сняло. Джунки, наверное, только минут за десять до прихода отца сумел задремать! А родитель совсем не щадит – ни свет, ни заря, доброе утро, сынок, пойдем я об тебя снова пару деревянных палок сломаю, но это ведь ничего, ты у меня сильный малый, а по голове я тебя предусмотрительно бить не буду, ты же у меня совсем дурачком так станешь! Спасибо, папа, ты такой добрый! – Па-а, – капризно и сонно выдыхает сын, – сколько тебе раз говорить, что Юнги – мой друг. – Друг-омега, – поправляет его отец с понятным намеком. А Джунки цыкает, словно ему не нравится, что взрослый вновь начал делать это, вновь начал допытываться о его чувствах и выяснять, кто же ему нравится Ярин или Юнги. И вот какая ему разница? Дышать проще станет? Хорошо, что совсем скоро этот допрос закончится… Юнги недовольно мычит, Джунки также недовольно хмурится, когда папа расцепляет совсем не крепкую хватку и аккуратно поднимает спящую крепким и непробудным сном омегу, перекладывая его в постель и заботливо накрывая одеялом. А Джунки в этот момент перебрасывает ноги, закрывая ими белое размазанное пятно на темном ворсе и всеми силами старается и дальше изображать сонную возмутимость, а не юношескую шалость прошедшей ночи. И ему совсем не ревностно, что отец заботливо относится к чужому ребенку, а не к своему собственному, что дарит ему тепло и ласку этим ранним утром и беспокоится о его отдыхе, это же Юнги, он заслуживает всего этого и даже чуточку больше. Но мерзопакостная душонка требует упрекнуть родителя в не компетенции, напомнить, кто его настоящий сын и к кому нужно обращаться подобным образом. И Джунки даже рот раскрывает, когда обнимает себя за плечи и трясется от утренней свежести, которой сквозняком веет из коридора, но говорит другое, предварительно по-кошачьи хитро улыбнувшись и сощурив глаза. – А если я скажу, что мы пара, ты дашь мне выходной? – и многообещающе поиграл бровями, сонно растягивая уголки губ в стороны. Намджун дергает бровью, а затем насмешливо хмурит их, переводя взгляд на истинного сына и оставляя омегу в покое. – Это так не работает. – по-доброму поучительно шепчет он и не может не усмехнуться, когда ребенок деланно дуется и искривляет губы в обратной улыбке. – Зря ты мне не веришь, – обиженно бубнит он, – я бы тебе такое, – ударение, – рассказал!.. Мужчина цыкает, подкатывает глаза и ерошит и без того взлохмаченные волосы. И вот что делать с этим ребенком? Он неисправим! Вроде уже и вырос, сейчас туда-сюда и приведет кого-то в семью, детей начнет делать, а ведет себя иногда как пятилетний мальчика, даже сейчас не останавливается. – Зря, отец, ой как зря. – приговаривает сын, паясничая и слабо покачивая плечами. – Я и не думал, что наш Юнги таким быть может. Он… Но всему есть предел. Если он принимает его как взрослого человека, это еще не значит, что он и готов обсуждать с ним такие темы. Чимин с Линь делали так, что воин за сердце хватался, Джунки медленно ступает на эту же дорожку, а Намджун все равно не готов к чему-то подобному! – Понимаю, что ты у меня уже взрослый, – деловито начинает мужчина и прикрывает глаза, потирая лоб пальцами, – но в сны свои меня, пожалуйста, не посвящай. – А че? – бросает этот паршивец и улыбается совсем как в детстве, когда замышлял какую-то пакость. – Чимин с Линь говорят, что ты у нас старый извращенец и любишь вот такое послушать, а мама…. – О Боги, и еще один туда же!.. – бессильно обрывает его отец и встряхивает головой. Джунки лыбится чересчур самодовольно и хитро, подбирает ноги по-турецки, помня про пятно, которое он прикрывает и подается слегка вперед, упирая руки в пол. Бросает быстрый взгляд на Юнги, чтобы убедиться, что он крепко спит и будет продолжать это делать даже если война начнется под окнами и с шалостью шепчет. – Знал бы ты, что они рассказывают… – Знаю, – перебивает отец с уставшим вздохом, – вот поэтому и переживаю, что залюбишь ты кого-то до смерти и… – Из личного опыта? – не унимается сын и у Намджуна руки опускаются. И вот когда он стал так свободно потешаться над ним? Лучше бы с таким рвением запоминал все, чему его учат и исправлял ошибки. – Если через пять минут тебя не будет, будешь в одиночку таскать воду в поселение, понял? – голос жёстче, а вскинутый вверх указательный не предрасполагает к шуткам. У Джунки лицо обиженно куксится, а в отцовскую спину прилетает не менее обиженное шипение, интересующееся точно ли Намджун его отец. Точно, потому что мужчина со злорадной улыбочкой самодовольно потирает ладошки где-то внутри, отчасти радуясь, что его сын такой же балбес, как и он. Юноша это перерастет, Намджун же перерос. Поймет, когда шутить можно, а когда стоит держать лицо. И любовь свою найдет, но мужчина все же считает, что на данный момент лучшая для него кандидатура – Ярин. Она сможет сдержать его глупости, сможет научить многому, сможет осчастливить. Нет, Юнги, конечно, тоже все это сможет, но для сына-балбеса он слишком мягкий. Намджун думает, что Джунки будет его часто обижать, но любовь эта получится чистая и светлая. В любом случае, он примет любой выбор сына и уже ждет не дождется, когда кто-то пустит корни в его сердце и заставит цвести. – Вставай давай. – бубнит Намджун уже в дверях. – Это ж надо, что придумал! – наигранно возмущается. – Еще и Юнги втянул!.. Джунки вот эту его ложь распознать не может. Принимает все за чистую монету, дуется сильнее обычного, скрещивает руки на груди и смеряет папу недовольным взглядом вплоть пока он тихо за прикрывает за собой двери. Ну, да, конечно, это же он у него испорченный, а вот Юнги, которого дядя Тэ воспитывал, никак не может быть тем самым развратником и искусителем. Если честно Джунки и сам себе не поверил бы, потому что как может этот омега, пускающий слюни на его подушку, обладать такими качествами? В любом случае у юноши только пять минут, чтобы оттереть пятно и предстать перед отцом. Он не выспался, силы на нуле, но вот зато счастья, хоть отбавляй. Сегодня солнцу будет конкурент! Джунки светится ярче.