Проклятое дитя

Палящее солнце давит на голову и плечи, а светлые, легкие ткани не спасают от вездесущих лучей. Песчаные дюны осточертели еще пять дней назад, как и редкие птицы, пересекающие пустыню, и попутчики, которых тьма тьмущая! Вокруг кипит какая-никакая жизнь, а зацепить взгляд не за что. В седле неудобно. Немеет задница, тянет спину и от чего-то болят бедра. Хочется пить, хотя внутри уже бурдюк с водой плещется и волнует желудок неприятными спазмами. В прошлый раз все было совсем не так. В прошлый раз все было совсем иначе. – В чем дело? – обеспокоенно интересуется Намджун сидящий позади. Он ненавязчиво заглядывает через плечо, силясь увидеть омежье лицо, спрятанное за полупрозрачными тканями. Тэхён мнется, качает головой и хмурит брови. Легкие ткани, которые спадают с краев дорожной шляпы слабо колышутся, плавают по воздуху. Омеге дурно. – А, – неуверенно начинает он и запинается, закусывая губы, – сколько еще?.. Намджун задумчиво хмурится и слабо выпячивает губы. Просчитывает в голове маршрут, вычисляет время, чтобы уверенно заявить по итогу: – Чуть больше часа и мы сделаем привал, а к поздней ночи достигнем лагеря. У Тэхёна обреченно опускаются плечи и голова вместе с ними. Еще так долго! И как ему пережить эти мучения? – Хочешь по нужде? – тихо предполагает Намджун, намереваясь завязать очередной разговор, тогда как прошлый завершился всего каких-то несколько мгновения назад. Омега качает головой, наблюдая за тем, как его пальцы перебирают небольшую прядку конской гривы, которая почему-то не острижена, как у многих скакунов, а собрана в пару толстых кос и спрятана под кожаной военной защитой. – Я устал, – честно признается Тэхён и дуется по-детски, потому что как можно устать, едя верхом? Но ничего не поделаешь, подобные путешествия его выматывают. Хотя, когда он давным-давно точно также пересекал пустыню верхом на верблюде – он не жаловался. Возможно все это потому, что люди вокруг были незнакомы и ему грех было жаловаться. – Спина болит. Неудобно. Намджун усмехается и, не говоря больше ни слова, бросает взгляд через плечо, чтобы окликнуть Джебида, а после и вовсе натянуть поводья и остановить коня. – В чем дело? – варвар пас задних, слушая неустанную болтовню Джафара, который этих самых задних веселил и смешил, руша безупречную дисциплину, а сейчас хлопает своими большими глазами и удивленно смотрит то на Намджуна, то на омегу, прячущегося за тканями. Джебид в отличие от него обеспокоен. Намджун слабо морщит нос и покачивает головой, обозначая этим жестом что-то свое для мужчины и тот заметно расслабляется, даже выдыхает с облегчением. – Пройдемся, – коротко оповещает воин и получает в ответ незамедлительный кивок. Джафар с гордостью перенимает поводья, держит их так, словно это он только что руководил конем, а не Джебид, и выпрямляет спину, тогда как варвар ловко спешился, слабо пошатнувшись на мягком, горячем песке, отдающим в подошву приятным теплом, и приглашающе протянул руки к сыну, чтобы помочь ему спуститься. Тэхён тянется навстречу словно маленький, зацепляется за седло свободной штаниной, но Намджун решает проблему так быстро, что омега не успевает ее и заметить. Встает на ноги уверенно, но отца не отпускает, и быстро оглядывается. – А где Юнги? – взволнованно интересуется он, напрягается, но тут же расслабляется, видя, как в паре шагов от него останавливается рыжая лошадь с двумя наездниками. Юнги хмур и не весел. Забавно морщится, по-детски дуется и неодобрительно поглядывает то на деда, то на Намджуна. – Я хочу своего коня! – заявляет требовательно и уверенно сын. – Нас все устраивает! – воодушевленно и весело вещает Джунки, натягивая поводья и успокаивая скакуна, который обеспокоенно задергал головой. – Я хочу своего коня! – еще раз, чуть громче повторяет Юнги повышая тон голоса, а через секунду предлагая компромисс. – Или разрешите мне ехать с Ханзо! – Еще чего! – не унимается Джунки, возмущенно выпучивая глаза. – Мне приказано тебя защищать! Юнги оборачивается, когда папа уверенно опирается на сделанную для него трость и задирает голову немного вверх из-за чего створки легких тканей слабо расходятся в стороны и открывают нижнюю половину лица – старший омега мягко улыбается. Чего не скажешь о сыне, который смеряет своего защитника суровым взглядом, а тот и не видит его – спрыгивает на песок и тянет к нему руки подобно Джебиду чуть раньше, чтобы тоже помочь спуститься. – Я тебе зубы выбью, – шипит Юнги. – Ой, а ты чего такой грубый? – язвит юноша. – Не выспался? – и расцветает, потому что у омеги на лице столько ярости и немых вопросов, начиная от «а кто в этом виноват?» и заканчивая «жить надело?», но он лукаво улыбается и сладко цедит в ответ: – А ты, я вижу, хочешь спать крепко? – и это сейчас не угроза смерти была, а того, что поняли только двое. – Руки, – шикает он все также негодующе и самостоятельно сползает со скакуна, все равно оказавшись подхваченным за тонкую, еще по-детски несуразную талию и аккуратно поставленным на землю. Тэхён тихонько усмехается, слабо дернув плечами, когда сын угрожающе замахивается, а Джунки отскакивает назад, вскидывая руки в театральном оборонительном жесте и корчит преувеличено-воинственное лицо, и это действительно забавно. Юноша сегодня целый день достает сына. Обычно Юнги реагирует не так остро, но просьба выделить ему отдельного коня звучит не впервые. Омежка жалуется, что его вынужденный попутчик его достает глупыми разговорами и шутками, просит поменять его на Ярин при первой же возможности, а через несколько часов смеется вместе с ним так громко, что Тэхёну необоснованно становится легче на душе. Ему… лучше? Наверное, да, ведь разум такой же ясный, как и погода в пустыне. Его все еще беспокоят мысли, все еще снятся сны, все еще невыносимо смотреть на увечье сына, на затворках все еще пляшет мысль о смерти и приветливо машет рукой, но умирать Тэхён больше не хочет. Боится многого, если не всего, вздрагивает от каждого громкого шума, пугается от неосторожных движений, но он двигается дальше. Идет точно также, как и сейчас по мягкому песку, опираясь на трость, чтобы не сильно беспокоить раненную ногу. Она уже заживала, когда ступня воспалилась и Тэхён вновь оказался обездвижен, но сейчас все вновь идет на поправку, хотя Рю обеспокоена, советует ходить поменьше, чтобы песок не потревожил раны, но тут хоть ходи, хоть нет – маленькие песчинки везде: во рту, в носу, в обуви, под одеждой, в душе... Чужие прикосновения ему все еще неприятны, но они больше не вызывают страшные картины перед глазами и приступы необъяснимой паники, а от некоторых Тэхён совсем не ощущает опасности и даже может осмысленно ластиться к этим рукам, когда особенно тяжело. Юджени – приятная женщина, которая осталась в деревне перед пустыней – оставила для него маленький флакончик, сказав принять его, если станет особенно тяжело. Сказала, что этого не должно случится, но, если вдруг произойдет, а ее не будет рядом, это снадобье поможет. Тэхён спрятал его в свою котомку, к мешочку, двум ножам, змеиному клинку и платку дочери. Ее носит с собой Юнги и все время находится рядом, когда папа заглядывает внутрь вечерами и любовно осматривает содержимое, потому что все еще боится, что оружие, которое он обыденно протирает мягкой тканью, может впитать кровь их хозяина. И этого все еще боится каждый, у кого омега вызывает нежный трепет и острое желание заботиться о нем. Изменения на лицо, все синяки, ребра и раны (не считая ступни) зажили, сошли на нет, словно их никогда и не было, да и сам Тэхён ведет себя куда живее, но он все еще ест птичьими порциями (хотя бы ест) и заметно потерял в массе из-за чего слегка изменился, стал похож на мальчишку, который жил на рисе и небольшом кусочке курицы раз в неделю – стал отдаленно напоминать себя прошлого – мальчика-слугу, даже взгляд порою напоминает Намджуну тот необъяснимо-тоскующий, жалкий, молящий, запуганный. Но, если честно, в такие моменты и Тэхёну кажется, что он превращается в себя прежнего. Всему виной старо-новое путешествие, старо-новые знакомые, которых видеть совсем не хотелось, старо-новая пустыня. Именно она – пустыня – пробуждает в памяти давнишние события, да такие, что омега и сам не уверен в их правдивости, не уверен, что не придумал их. Подумать только, он ведь был тогда в отчаянии, был беремен, притворялся женщиной, ехал с Мэй на небольшой повозке с их единственным мужчиной – упрямым ослом, безрассудно старался спасти ее, лгал, что она его мама. Выходит, что и не лгал вовсе, но кто тогда знал? А еще он тогда встретил странных торговцев, познакомился с красивым омегой и его строгим отцом, катался на верблюде и краснел не только из-за жары, но и из-за откровенных вопросов того, кому понравилось «самое ценное, что у него было» (сушеная хурма). И именно здесь, в пустыне, он убил своего первого человека, который посмел прикоснуться к его настоящей матери. – Тэ! – воскликнул Джебид, молчаливо шагающий рядом, заняв свой пост следом за Юнги. Омежка нажаловался папе на друга, попросил его уговорить деда или Намджуна найти ему персонального коня, сыпал аргументами, вынуждал Тэхёна тихо смеяться и даже пообещал подумать над его просьбами. Юнги и надуться не успел, как его окликнул Намджун, и вскоре старший омега с мягкой улыбкой наблюдал, как сын с гордостью выпятил грудь вперед, оседлав коня мужчины в одиночестве и пропуская мимо ушей насмешливо-заботливые комментарии от Джунки и искренний смех Джафара. – Я оступился, – торопливо протянул Тэхён, сидя на песке на боку и зарывшись тонкими, худыми пальцами в мягкие песчинки, – оступился, – повторил он тише, опуская при этом и голову будто прячась. Меньше всего сейчас хочется, чтобы все подлетели и начали оказывать гиперактивную заботу, но этого не происходит – Джебид предусмотрительно выставляет ладонь в останавливающем жесте, прося Намджуна и Юнги, которые было ринулись к ним, оставаться на местах. Отец мягко кладет руки на его тонкие, острые плечи, приобнимает ненавязчиво, ждет, а Тэхён дышит хоть и тихо, но так, словно только что не брел медленно вперед, а бежал по меньшей мере несколько часов. У него буквально нет сил ни на что. Тэхён слаб, как телом, так и духом. Он устает в десятки, если не сотни раз быстрее, его вечно клонит в сон и начинает болеть голова, если омега немедленно не провалится в него, а просыпаясь, ему требуется время, чтобы прийти в себя. И это злит ровно настолько, насколько и расстраивает. Тэхёну злостно от того, что он такой и в то же время хочется упасть кому-то на грудь и расплакаться так отчаянно, как никогда прежде. Но он терпит. Сцепив зубы, плотно сжав губы и приказав слезам не покидать укрытия, вести дозор на линии нижних век, шумно, но в общей суете тихо, втягивает влагу в носу, ощущая, как та испаряется на жаре (а может ему и кажется это) и поднимается так, словно у него смертельный бой и это его эпическое возрождение. Запасная жизнь. Второе дыхание. Джебид помогает. Аккуратно придерживает, не позволяет свалиться обратно на мягкий песок. Тэхён устал очень. Ноги гудят, болят еще сильнее бедра, спина безбожно ругается самыми скверными словами, зато задница ощущает себя вполне себе отлично и это единственный плюс в сложившейся ситуации. Раненая нога тянет, отдает колючими прострелами в самое бедро и капризным ребенком вопит, что никуда больше не пойдет. И, к счастью, больше ее так насиловать не будут – отец подхватывает сына на руки, словно пушинку, и аккуратно перехватывает, чтобы было удобнее. – Как в старые-добрые, да? – усмехается он, начиная движение, улавливая пару удивленно-слезящихся глаз, показавшихся на худом, заостренном лице с темными кругами и мешками под ними, когда легкая ткань дурацкой походной шляпы, не спасающей от жары, от таких манипуляций взлетела на козырек. – Жаль я не могу еще и Юнги понести, чтобы было, как тогда, – и дарит улыбку. Ту, которую Тэхён охарактеризовал бы как солнечную. От нее становится тепло и неловко одновременно. Омеге хочется прижаться к отцовской груди и блаженно прикрыть глаза, но он робеет словно тот мальчишка, притих, крепко вцепившись двумя руками в трость и опустил взгляд куда-то вниз. Ему, наверное, тяжело, – думает омега. Он уже не молод, а Тэхён не пушинка, а еще Джебид хромает несильно, но просить поставить на ноги, настаивать на том, что он справится сам, или же сесть в седло (тем более это!) сын не собирается. Напротив, хочет просить не отпускать его никогда. – Прости, Хосок-а, – с трудом ворочая языком, дрожащим шепотом виновато выдыхает Тэхён, – от меня одни… – Ты мой сын, Тэ-Тэ, – перебивают его, а омега вновь шмыгает носом и смыкает губы. Эта фраза на самом деле говорит многое, рассказывает о чувствах, о поступках, о мыслях, а мягкая, трепетная и заботливая улыбка, вместе с таким же взглядом, повествует и о чувствах, сокрытых где-то глубоко внутри, сокровенных, нерассказанных. И это настолько трогает хрупкую, особенно сейчас, омежью душу, что Тэхён не выдерживает всхлипывает тихонько и роняет голову к мужскому плечо, утыкаясь в грубый, скрипящий кожаный ремень носом. В нем сейчас благодарности не счесть, и искреннего желание впервые назвать этого человека по-простому, по-домашнему, по так необходимому – «папа». Но язык не шевелится, а напухшие свинцовые веки настойчиво твердят, что вскоре мрак придет вновь.

***

Когда Тэхён открывает глаза, они упираются в полоток небольшой палатки. От песка под ним (вернее, под ним и тканями, на которых он лежит) веет прохладой и свет снаружи пробивается от извивающегося в диком танце огня, что наталкивает на мысли о позднем вечере, если не о ранней ночи. Он спал долго и крепко, настолько, что даже не проснулся, когда Намджун перенял его на руки и вновь оседлал своего жеребца. Юнги упросил деда, с которым напросился ехать вместо Джунки (а как варвар мог отказать внуку? Потому юноше был отдан в компаньоны не замолкающий Джафар, и в тандеме эти двое просто ужасные болтуны! Ни на секунду не замолкали и все время смеялись вместе с остальными) не делать привал, чтобы быстрее добраться до границы. Они останавливаются только для того, чтобы папа отдохнул и едут медленно опять же, только из-за него. Рю, которая ехала с Ханзо, поддержала омегу, сказав, что пока Тэхён спит им лучше двигаться. И Тэхён услужливо проспал на руках Намджуна около половины суток. Остановка возникла сама собой, когда до границы оставалось чуть больше получаса. С этого момента начинается совсем другая жизнь и что Тэхёну, что Юнги всегда и везде нужно выглядеть так, словно они являются частью императорской семьи. У старшей омеги от таких мыслей появляется горечь на языке. Это он приписал «словно» в это выражение, потому что как он теперь может?.. Он встретится с Джином и, наконец, увидит своего супруга. Своего мужчину. Обиды нет совсем, есть бесконечная тоска и чувство, что его возненавидят, как только узнают, как только увидят сына, посмотрят в глаза Тэхёну. Пальцы сами накрыли то место, где долго красовался гладкий металл. Наверное, кольцо, будь оно на безымянном пальце левой руки сейчас, болталось огромным перстнем и все время падало, но его нет, и Тэхён не узнает этого наверняка. Юнги щеголял в красивом зелено-черном походном наряде с орнаментом золотого дракона. Сейчас, когда в их неправильной пустыне заметно похолодало, кожаные вставки не жарят, а наоборот согревают. Сын выглядел безупречно, когда не горбился, сидя в три погибели и не кусал смущенно губы. Расправляя спину и плечи и поднимая задумчивый, острый, холодный взгляд и упираясь в какую-то току, он действительно походил на наследника Империи и Тэхёну вновь стало до слезливого страшно. На Юнги мужской, не омежий, а именно мужской, походный наряд, императорский, – не значит ли это то, что отныне он будет притворяться мужем и примет ту судьбу, к которой его готовили? …для которой он был рожден. – Он воспротивился, – раздалось совсем рядом тихое намджуново. Тэхён удивленно изогнул брови, взглянув на воина, – сказал, что не хочет «привлекать внимание». – снова он делает это, как и тогда. Снова читает омежьи мысли. Тэхён грустно усмехнулся, опуская взгляд на руку, которая надежно опиралась на трость. Он понимает сына от части. Он – омега, а быть таковым это своего рода проклятье, и это даже похвально, вот только… – Он его сын, – с толикой теплой грусти, – он уже это делает. Намджун не отвечает. Как и не разъясняет то, почему среди имеющихся вещей есть один (а может и не один) мужской наряд, идеально подошедший по размеру юной омеге.

***

Зачем такие сложности в цветовой гамме? Если это праздничный наряд, он красно-белый, если для охоты – коричнево-черный, для путешествия – зелено-черный, для войны черный, для сна – белый, для приема гостей – еще какой-то и так до бесконечности. Подобный этикет Тэхёну не понятен, пусть он и обращал на него внимание когда-то давно, знал, увидев воинов лишь мельком, отправляются они с правителем на охоту или на войну, как и все цветовые тонкости, но сейчас абсолютно позабыл. Отвык. Что-то в памяти скребётся, шевелится, тревожит эти воспоминания, когда он, вновь сидя верхом, рассматривает обтягивающие темно-зеленые рукава туники, сшитой из приятной ткани, но никак не хочет выползать наружу. Такой дорогой наряд, расшитый золотыми нитками в абстрактные узоры извивающегося дракона, он примерил впервые и ощущения некомфортные. Нет, нигде ничего не давит, не стискивает, не мешает двигаться и дышать, сидит идеально, немного свободно, не обтягивает пошло бедра и ноги и максимально напоминает скромный стиль омеги, но Тэхёну не комфортно, потому что дорого, потому что величественно, потому что по статусу. Это чувство усиливается, когда пустыня впереди разбавляется скалистыми вершинами, а немногим позже и редким лесом. До ушей отчетливо доносится шум военного лагеря, вечерняя суета, а по глазам ненавязчиво бьют огни на темном горизонте, и его перемены, естественно, не проходят мимо Джебида, сидящего позади и мягко обнимающего поперек живота за талию. – Все в порядке, – шепчет тихо он, улавливая грудью и рукой появившуюся дрожь, – все хорошо. Тэхён уже сбился со счета, с кем чаще всего он путешествует верхом: с Намджуном или Джебидом, но лишь недавно пришел к выводу, что эти двое на самом-то деле похожи. Их поступки, слова, мысли кардинально отличаются друг от друга, но они всегда подразумевают под собой одно и тоже, имеют те же мотивы, те же последствия. Однако вопреки этому Тэхёну чуточку комфортнее с Намджуном и все из-за того же прошлого – именно он, зная то, что Тэхён сын шлюхи относился к нему с пониманием и уважением, заботился о нем, воспитывал, не пренебрегал желаниями, теплом и лаской, которыми он был обделен, защищал и всегда и везде вставал на его сторону. И именно он не выдержал и рассказал уже в пустыне, всего пару дней назад о том, что Джин ничего не знает о случившемся. Ему не сказали. Тэхён ничего не спрашивал о муже, грузился мрачными мыслями, что-то придумывал, как-то оправдывал, а тогда, когда Намджун открыл этот секрет, расплакался, ощущая неимоверное облегчение – все, что он себе придумал – ложь. Только вот сейчас тело потряхивает от волнительной встречи и незнания того, что муж сделает с ним, что скажет, когда узнает о произошедшем. А он непременно узнает. Скрыть такое не получится, как и шрам на лице сына, которому все же выделили персонального коня, на котором он с ровной спиной хмуро и задумчиво смотрит только вперед. Тэхён думает, что завтра утром не проснется. Или проснется, но уже совсем другим человеком, с другими чувствами, одиноким и обреченным на вечные мучения. От этого страшно, хочется сбежать, но его увидеть хочется сильнее. Робкая надежда поджигает маленький огонек и начинает уговоры с невинного «а вдруг?..». А вдруг Джин не разозлится, когда узнает? А вдруг обнимет крепко и все простит? А вдруг каким-то чудом и вовсе не узнает? А вдруг после их последней совместной ночи и выброшенного кольца он уже решил, что ему не нужны такие отношения? А вдруг теперь Тэхён только для утоления желаний и достижения целей? А вдруг?.. Он накидывает легкую ткань капюшона на голову, когда воины из лагеря расправляют плечи, а после и вовсе склоняют головы, приветствуя их, и тем самым скрывает лицо по самый нос. Хочется сгорбиться, сбежать отсюда, но Тэхён лишь опускает голову и внимательно смотрит на то, как пальцы заламывают друг друга в волнении. Его робкое «а вдруг?..» стало слать страшные предположения. Вокруг слышатся разговоры, отдаются приказы. Вибрация от глубокого отцовского голоса ощущается спиной и Тэхён не сразу понимает, что обращаются к нему. Рассеянно поднимает голову, а затем дергано тянется к Намджуну, который выставил руки, чтобы снять его с лошади. – Ну наконец-то! – слышится родной женский голос, вынуждающий омегу замереть на месте, и испуганно упереться взглядом в небритый намджунов подбородок, оказавшийся перед глазами, забыв совершенно, что должен был принять из его рук трость. – Вы должны были прибыть еще месяц назад! Хоть Мэй и говорит с упреком и громко, широкими и быстрыми шагами направляясь к ним, но маска серьёзности сквозь толстые трещины светится счастьем и неприкрытой радостью. – Где Джин? – вразрез супруге блистает ледяным холодом Джебид и переводит серьезный, темный взгляд на женщину, передавая поводья одному из конюхов, чтобы тот позаботился о его товарище. – Нужно поговорить. И весь свет мгновенно меркнет. Мэй хватает секунды, чтобы, заглянув в глаза супруга, понять, что что-то не так, взглянуть на Тэхёна, которому Намджун уже всучил в руки трость, на которую омега сейчас и опирается, а затем на внука, который скупо кивнул на тихую фразу Джунки, а затем обернулся к ней с семейным серьезно-напряженным лицом, чтобы окончательно убедиться в предположении. Но и это был не конец. Рука сама легла на рукоять меча на поясе, когда быстрый взгляд наткнулся на человека в маске, который почтительно склонил голову, приветствуя ее. – Не здесь, – тихо шепчет Джебид, оказавшись вплотную к женщине и накрыв большой ладонью ее маленькую не позволяя обнажить оружие и вновь тем же взглядом намекая на многое. Мэй согласно кивает. Отдает громкие распоряжения и жестом требует, чтобы следовали за ней и ведет себя довольно сдержанно и тихо, но лишь до определенного момента: пока ее эмоции не переваливаются через край, и она не начинает задушено шипеть, чтобы не подслушали посторонние уши, что принимать такое решение (держать случившееся в секрете) никто не имел право, ведь дело касается не кого-то там, а членов императорской семьи. Тэхён этого не слышал. Понуро опустил голову, вновь загрузившись мыслями, когда узнал, что Джина в лагере нет. Они должны были явиться глубокой ночью, но из-за сэкономленного времени прибыли намного раньше. Правитель отбыл в дальние военные лагеря, которые подвергаются нападкам со стороны наемников с очередным подкреплением и задержался там на долгие пять недель. Не хотел возвращаться обратно и сутками думать о всяком. Тоска его губила, потому, наплевав на предостережения Мэй, он вырвался при первой же возможности, оставив воительницу за главною и делая вид, что совершенно не знает, что Ярин, которая увязалась следом, в сговоре со своей матерью и следит, чтобы он не натворил глупостей. Даже звучит смешно. Девочка, возрастом таким, как его сын, оберегает его от глупостей. И если Юнги, недоверчиво поведя головой, еще мог предположить, что отец сбежал от тоски, то принять его такое решение – категорически нет. Он вновь разозлился на родителя, потому что папе вновь нехорошо душевно. Ба заверила, что Джин уже в пути и, даже более того, прибудет через пару часов. Замечательно! Но что, ему, такому умному правителю, мозгов не хватило, чтобы выдвинуться немногим раньше? На день раньше? Не уж-то он не предполагал, что они прибудут срок в срок? Или не хотел вообще встречаться с ними? Юнги запредельно зол, а оттого и язык остро реагирует на то, что вызывает хоть малейший скачек напряжения, молниеносно. – Ты совсем ничего не понимаешь? – рыком рявкает омежка, смиряя деда таким яростным взглядом, что Тэхёну, который лишь сейчас вклинился в долгие дебаты и баталии, кажется, что сын вот-вот выхватит меч и пронзит его насквозь. – Тебе Ханзо уже прямым текстом сказал, что псы Королевы здесь, в лагере! – он разводит руками в стороны, скалится, заводится еще сильнее из-за ничего не выражающего, серьезного мужского лица и нервно дергает плечом, когда Джунки тихо одергивает, призывая успокоиться. – Хочешь увидеть меня под кем-то из них? – Юнги-я, – пораженно-испуганно выдыхает папа и начинает часто и поверхностно дышать, словно до этого момента находился под водой и только лишь сейчас сумел выбраться на поверхность и вдохнуть полной грудью. Сын прикусывает язык, тушуется, оседает, трусливо вжимает шею в плечи, переводит растерянный взгляд на папу и теряет весь боевой запал. После всего случившегося ему страшно. Страшно, что кто-то может посягнуть на его честь и достоинство, как это сделал Шу с папой; страшно однажды не проснуться и быть найденным заколотым или с перерезанным горлом; страшно оставлять папу одного, зная наверняка, что он не вынесет. Пока они передвигались по пустыне Юнги никогда не спал один: мостился возле родителя, засыпал под боком дяди Нама и под его истории, бесконечные разговоры Джунки и Джафара или же под тихие рассуждения возлюбленного. И дед не был, кажется, удивлен, когда несколько раз будил внука, свернувшегося маленьким комочком где-то под боком раскинувшего во все стороны конечности юноши, не возникало никаких сомнений и предположений, а жить в одном шатре здесь, в военном лагере, окрестил как «исключено». Что значит это его «исключено»? Юнги не устраивают обещания, что его будут караулить воины и не подпустят никого. Этим воинам он не доверяет так, как доверяет юноше, о чем говорит прямо и без утайки, а после сыплет горкой аргументов и решающее слово озвучивает Мэй, не видя ничего такого в том, что друзья детства будут спать под одной крышей (разве впервые?). И все это было не потому, что омеге хотелось и дальше оставаться рядом с Джунки, не потому, что мысли о подруге, которая скоро прибудет, неожиданно побудили ревность, нет, конечно, эти два фактора тоже внесли весомую лепту в такой его прихоти, но по большей части в нем говорил все тот же, в каком-то смысле родной, страх. Юнги слаб. Это ему говорили не один, не два и даже не три раза, но из уст Ханзо, который на просьбу омеги обучить его сражаться так же хорошо, как и он, скупо изрек, что талант Юного Господина совсем не в этом, открыл омеге глаза, заставив его прозреть. Нет, он умеет сражаться, владеть несколькими видами оружия, стрелять из лука и арбалета, но не так хорошо, как Ярин или же Джунки. Раньше его это злило, потому он старался тренироваться больше, из-за чего не выдерживало тело, и он валился без сил на траву ужасно злясь на себя такого, но раз за разом все равно продолжал. А этот человек в маске и его отказ… Он ведь даже авторитетом для Юнги не является, но его слова имеют вес и цену (наверное, все потому, что именно он рассказал историю папы и у юноши нет причин ему не верить). И вот из этого всего, из слабости Юнги, у него же напрашивается один логический вопрос: на кой черт Джунки все эти недели мучали изнурительными тренировками, обучали разному, если сейчас, когда опасность ходит рядом и почтенно склоняет головы, его заменяют кем-то другим? – Юнги-я, котенок, ты не прав, – заверяет папа, мягко наглаживая руки сына, успокаивает, пока тот негодует, ждет, когда придет кто-то, чтобы сопроводить родителя в императорский шатер. Джунки, который после джебидова «теперь только попробуй отойти от него» нервозно чешет покрасневшую от таких действий щеку, правда боится пошевелиться. Ему, конечно, льстит, что возлюбленный зубами выгрыз возможность находиться вместе, но не так же. А если кто-то что-то неладное заподозрит? Юноша-то из этого драму делать не будет, а вот в своей омеге он не уверен. А что здесь такого, собственно? Для всех Юнги сейчас не омега, а молодой муж, а с каких пор два друга-мужчины не могут спать под одной крышей? Будет, наверное, куда менее подозрительно, если дед, вместо своей супруги, которую не видел несколько месяцев, не захочет провести с ней ночь, а выберет внука. Так получается? Да Юнги бы с удовольствием с папой остался! Но, когда вернется отец, ему придется оставить родителей для серьезного (очень серьезного!) разговора. А дядя Нам налаживает отношения с Ханзо, потому последний ни на шаг от него не отходит и видится Юнги, что это очередной приказ деда. Он точно что-то замышляет. Тэхён беззлостно смеется с возмущений сына, удивляясь его подозрительности и выводам, говорит что-то глупое из-за чего его мальчик жалобно надламывает брови, тянет свое капризное «па-а» и заставляет забыть обо всех тревогах и тяготах ровно до того момента, пока в шатре, где они остались втроем, не появляется женщина, возрастом примерно таким же, как и сам Тэхён. Она почтительно склоняет голову, семенит быстро, останавливается в трех шагах и отточено опускается перед омегами и юным воином, сидящим неподалеку, на колени, припадая лбом к земле. У Тэхёну от такого холод и неприятный трепет и выражение лица меняется, становится растерянным, жалобным. Все потому что он помнит, как тоже когда-то вот так приветствовал господ. – Рада приветствовать вас, Ваша Светлость, Наследный Принц, – она говорит четко, не быстро и не медленно, мягким, поставленным голосом и Тэхён с грустью понимает, что служанка уже не первый год в этом деле. Омега надламывает брови, следя и впитывая каждое ее движение и невольно представляет не кого-то, а именно себя на ее месте. Кажется, эта женщина одного с ним возрастом. – Я ваша покорная слуга – распорядительница Ли Син. – между тем продолжает служанка. – Его Высочество приказал лично позаботится о вашем комфорте, Ваша Светлость. – и переводит почтенный взгляд в сторону Юнги, который неотрывно наблюдает за профилем папы. – Ваш шатер, Наследный Принц, уже подготовлен. Желаете, чтобы вас сопроводили? Юнги игнорирует, не слышит, что к нему обращаются. Тэхён дергано переводит взгляд на сына, хочет что-то сказать ему, но образовавшуюся паузу мигом заполняет Джунки, поднимаясь на ноги и поправляя одеяния на выпяченной вперед груди. – Полагаю, Наследный Принц желает удостоверится в комфорте Его Светлости, – деловито заявляет он, а после заботливо помогает деде Тэ подняться. Юнги вздрагивает, выходя из задумчивого оцепенения и суетливо подает папе трость. – Как вам будет угодно, – склоняет голову Ли Син. Этот военный лагерь разительно отличается от остальных тем, что здесь имеется небольшая группа (если сравнивать с воинами) слуг: они стирают, поддерживают чистоту в шатрах, готовят еду, ухаживают за лошадьми и прочее. Не для всех, конечно, лишь для членов императорской семьи и их приближенных. Во главе бытового войска стоит распорядительница, которая сейчас почтительно вещает об устройстве лагеря и о том, что велел поведать ей Его Величество. Эта женщина вызывает подозрение – она предрасполагает к себе. Ли Син кажется доброй, миролюбивой, открытой и преданной, любящей свою работу. И лишь потому, что Тэхён видел обратную сторону этого всего, он более, чем уверен, что все это – мастерское притворство. Его распорядительница тоже заносила хвосты перед господами, а слуг лупила мокрыми розгами за любую провинность. И чтобы забраться на подобное место (самое высшее в иерархии слуг) нужно выстрадать не год, не два и не три. Кому-то и жизни не хватает, чтобы приблизится, и, наверное, Тэхён относится к их числу. У него нет той жесткости, которая нужна, чтобы держать строгую дисциплину. Императорский шатер большой и просторный. Уютный, – даже сказал бы омега, держи его под руку не сын, а супруг. В глубине на возвышенности расположилась кровать с навесным балдахином и плотными тканями, которые могут отделить мир постельный от реального, сейчас они привязаны к стойкам-опорам тугими, золотыми веревками. Несколько больших ларей расположились где-то неподалеку. Ли Син любезно открыла пару из них, разглагольствуя о том, что наряды были сшиты специально для Его Светлости по приказу Его Величества из лучших тканей и лучшими мастерами Империи. А еще украшения и аксессуары, от которых в глазах рябит… Пара столов: один – высокий, в окружении походных стульев-табуретов с мягкими подушками, а второй – маленький в окружении таких же подушек. Тот, который высокий, завален бумагами и свернутыми свитками, небрежно брошенными приборами для письма. Взгляд Тэхёна привлекла кисть, которая выглядывала из свернутых бумаг, насквозь пропитанный чернилами – пару раз омега ругался с мужем из-за подобной привычки: чернила оставляли пятна на столешнице и никак не хотели выводится, а вскоре понял, что подобная вольность проявляет себя лишь в те моменты, когда мужчина перебывает в глубокой степени задумчивости и смятении. Специально обильно макает кисть в чернила и смотрит, как они огромными кляксами проступают на бумаге. Ли Син, увидев взгляд Тэхёна, расценила его как что-то свое и тактично пояснила, что Его Величество запретил убирать этот «бардак» и даже приближаться к слоту. Пол шатра усеян плотными тканями. Под ними мягкий песок с примесью глины и почвы, заставляет ноги немного проваливаться, но слуги регулярно следят, чтобы проворные песчинки не погружали импровизированные ковры в свой хаос. Несколько соф для отдыха или чтения, а в центре вымощено из дикого камня место под костер. Была здесь и большая ширма, за которой Тэхён, после ухода сына, его защитника и служанки принимал ванну. В пути не удавалось обмыться по-человечески, так что ему казалось, что грязь с кожи падает целыми комьями. Поэтому он, забыв о прошлом опыте, обильно натирался пахучими смесями, порошками, мылами, которые ему принесли на нескольких подносах в избытке, выбирая для себя фаворитов, а в конце не отказал себе в удовольствии натереть кожу мягким маслом. Совсем скоро Тэхёну предстоит встретиться с мужем и ему хочется хотя бы внешне показаться для него чистым. Рю навестила его в тот момент, когда омега неловко крутился в халате около ларей, не зная, что ему надеть (в чем встретить мужа). Женщина, не глядя, достала белоснежную пижаму и напомнила, что время позднее, его идущему на поправку организму как никогда необходим отдых, а не страдать от лишнего, не нужного стресса, полученного от культурного шока и попытки подбора наряда. А немногим позже она хмуро наносила на рану на ступне зелено-багровую кашу из трав и настоек. (Она начала подтекать желто-прозрачной слизкой дрянью.) Тэхён и сам понимал, что это из-за все того же песка и ему не стоит так халатно относиться к этому, но шаманка любезно продублировала все, глядя в глаза и аккуратно придерживая ступню. Омега кивал болванчиком на каждое ее слово: обещал поужинать, разжевать корешок, запить его настойкой и лечь отдыхать, и совершенно не замечал, что по ступне разносится успокаивающее тепло с легким, приятным покалыванием, которое исходило от ее рук. И пока все внимание было отдано Рю, Тэхён не заметил тихонько суетящихся слуг, уносящие воду и приводящие все в порядок. Ли Син в поле зрения появилось тогда, когда омега только лишь мысль допустил, что остался один. Есть не хотелось, но раз уж он пообещал… Общаться со слугами, когда они видят в тебе господина – то еще испытание. Юнги в этом куда луче него, словно всегда жил во дворце с войском слуг за спиной. А Тэхён, привыкший все делать сам, мысленно связывает себя по рукам и ногам, напоминает себе, что это их работа, и тут же вразрез воет, что он и сам может все сделать. Он в растерянности. Нервозность из-за нахождения не в своей шкуре нарастает, а еще предстоящая встреча спокойствия не несет. У Тэхёна начали подрагивать кисти рук, разум наводняет лавина мыслей, и чтобы хоть немного прийти в себя он просит бокальчик вина и не может устоять перед сушеной хурмой, которой «Его Величество распорядился обзавестись в достатке перед вашим приездом». И вот даже сейчас, сидя не за маленьким убранным столиком, где красуется большая чаша со свежими фруктами и маленький чайный сервиз, а за большим, и любовно обводя тонкими пальцами засохшие чернильные пятна на столешнице, нервозность не исчезла и есть не захотелось. Хурма, действительно, очень вкусная, как и вино, которого омега сделал лишь несколько глотков, но они были бы еще вкуснее, если бы глупое сердце не замирало от каждой глупой мысли. Как Тэхёну себя вести с ним? Что сказать? Что сделать? Приветствовать, как подобает Супругу Императора или же?.. Омега усмехается. Встретить его как в прошлый раз, выгнав за дверь и сказав, что у него есть другой, наверное, уже не вариант. Подумать только, Джин ведь действительно Император, а Тэхён выгнал его с постели и заставлял спать на полу. Расскажи ему кто-то это тогда, когда он был слугой, точно умер бы от страха. Скажи ему тогда, что он с тоской и нетерпением будет ждать Императора, желать по-простому припасть к его крепкой груди и ощутить тепло объятий, решил бы, что говорят не про него. Но сейчас – это так. Тэхён был обижен на него, даже зол, из-за того, что вновь был вынужден остаться один, а потом случилось то, что случилось и все, что у него осталось – бесконечная вина и душащая тоска. Шу благодарить не за что, но он наглядно показал, что жизнь омеги может оборваться в любую секунду, а он еще не в полной мере ощутил каково это любить нежно и трепетно кого-то, кто занимает место рядом с ним. Как теперь у них все будет? Тэхён ведь испорченный, с прикосновениями чужого мужчины на коже и под ней, с его отпечатками. Наверное, Джину он будет теперь противен. У них и раньше отношения не клеились, а теперь, наверное, и вовсе все полетит в Тартарары. Если бы он только знал, тогда бы был не так труслив, более покладист и нежен. Тогда бы он наслаждался тем малым, которое ему отвели, чтобы… – Ваша Светлость, – раздалось громом среди ясного неба. Тэхён ощутимо вздрогнул. – С вами все в порядке? Голова с испуганным скрипом повернулась в сторону позднего нарушителя, чтобы его хозяин обмер, уставившись на потревожившего его мысли мужчину огромными, на все лицо глазами, полными неверия и удивления. – Вы не отзывались, Ваша Светлость, – пояснил воин с ножнами на поясе и золотым кувшином с длинным горлышком в руках. Дыхание сперло, а сердце, пропустив удар, забилось после с утроенной силой. Высокий, красивый воин с темными, коротко стриженными волосами глядел в ответ с мужским недоумением, легким прищуром и слабо поджатыми пухлыми губами, которые, Тэхён знает наверняка, мягкие и приятные при соприкосновении. В груди буря эмоций, отправляющие в слегка онемевшие от небольшой дозы выпитого алкоголя на голодный желудок покалывание и фантомное, давнее ощущение чужой кожи под ними, как и прикосновение и объятия на собственной. Повзрослевший, возмужавший призрак прошлого, которого омега узнал словно по щелчку пальцев. – Господин Шань?.. – имя сорвалось с языка раньше, чем Тэхён успел понять это, вынуждая брови на серьезном мужском лице слабо дрогнуть. – Военачальник Шань, – поправляют его с толикой неуверенности в грубом, но мелодичном голосе, будто бы созданным только для того, чтобы говорить сладостные речи, – если вам будет угодно, Ваша Светлость. Тэхён не знает, что чувствует, но отмечает то, что сейчас ему волнительно в тысячи раз больше. Кажется, краска подступает к впавшим щекам и на фоне белоснежного наряда для сна и такого же белоснежного халата с бледно-золотым драконом на спине, заметен ярко и отчетливо. Словно вчера этот мужчина целовал его руки, губы, крепко и нежно обнимал, говорил приятные вещи, просил дождаться, стать его, говорил, что примет не только глупую барышню Ви-Ви, но и чужого ребенка и был таким искренним в своих изречениях, что усомниться в них было бы кощунством. – С вами все в порядке, Ваша Светлость? – вновь с аккуратной взволнованностью интересуется он, слабо склоняя голову на бок, а Тэхён краснеет пуще прежнего, откашливается неловко и отводит взгляд, неопределенно взмахнув рукой. Наполовину опустевший бокал вновь оказался поднесен к губам, чтобы сладко-приторное вино еще больше опустошило голову, придало смелости, заставило глупое сердце вернуться к своему прежнему ритму, ведь то, что происходит с ним сейчас – неправильно. – Вы… что-то хотели?.. – с заминкой и робко интересуется омега, ставя бокал поверх одного из чернильных пятен. Воин временит секунду, хмурится задумчиво, решает что-то в своей голове. А после негромко, но четко отчитывается. – Вино, Ваша Светлость, – и аккуратно размещает кувшин на стол так, чтобы не задеть разбросанные бумаги и уважительно склоняет голову, когда Тэхён вновь переводит на него взгляд, но с толикой недоумения. Он ведь не просил – это, во-первых, а во-вторых, почему его принесла не Ли Син? Господин Шань словно мысли читает и уже через секунду спешит пояснить. – Слуги готовятся к прибытию Его Величества. Ли Син сейчас, – он неуверенно ведет головой, не зная, как правильно охарактеризовать сложившуюся ситуацию. – Я понимаю, – заявляет смущенно Тэхён и робко кивает, опуская взгляд на неловко сложенные руки. Действительно понимает. Знает, как бывают заняты слуги перед прибытием правителя, сколько всего нужно сделать и подготовить, и совершенно неважно находятся они во дворце или же в военном лагере – ритуал остается неизменен. И, наверное, кто-то из слуг что-то перепутал, потому что Тэхён не просил вина, напротив, сказал мальчонке, принесшему ему все под чутким присмотром Ли Син, что больше ни в чем не нуждается и попросил не беспокоить. Слуга кивнул испуганно и, не гладя в глаза, убежал. – Но я не просил еще вина, – и кто тянет его за язык? Военачальник слабо вскинул брови, стоя в паре шагов от него с идеальной выправкой и собранными за спиной руками. – Приношу свои извинения, Ваша Светлость, – без раздражения, со всепоглощающим уважение. – Я сообщу Ли Син об этом недоразумении, и она накажет виноватых. – Нет! – мгновенно выпаливает Тэхён и вскидывает руки в попытке остановить мужчину, когда тот вновь намеревается взять кувшин и унести его по всей видимости, но тут же одергивает себя, так как наталкивается на недоумевающий взгляд. – Я… – мямлит омега. – Нет никакого недоразумения, – более уверенно. – Я как раз хотел попросить… принести мне еще, – а затем кивает и отводит взгляд, нервно облизнув пересохшие губы, – да… все именно так… – совсем неуверенно и себе под нос. В том, что Ли Син найдет виноватых Тэхён не сомневается. И в том, что накажет тоже, а омеге меньше всего хочется, чтобы ни в чем неповинных слуг карали из-за вот таких недоразумений. Ошибка вполне могла себе произойти из-за поднявшейся суеты. Тэхён и сам получал хороший нагоняй, когда умудрялся вместо курицы принести кухарям массивные свиные ноги, или же вместо виноградного вина достать рисовое. – В таком случае, – расправляет плечи Господин Шань, – не смею вас отвлекать, – и кланяется, чтобы оставить омегу один на один с собой. Тэхён ловит крошку-панику за руку. Открывает рот, хочет что-то сказать, но, не зная, что именно, вновь закрывает его и опускает расстроенный взгляд вниз. И вот что он делает? У него супруг вот-вот явится, а он неожиданно вспомнил о первых теплых чувствах, которые испытывал когда-то к этому мужчине. И разве это правильно? – Простите за подобную вольность, Ваша Светлость, – слышится все тот же голос, но уже у самого выхода из шатра. Тэхён молниеносно вскидывает голову и устремляет теплый, на что-то надеющийся взгляд на него. – Но, быть может, вам необходим собеседник? – Тэхён слабо хмурится, отводя взгляд. – Рассказчик, слушатель, или немая тень, – ненавязчиво предполагает он. Иными словами, – понимает омега, – он выглядит так, словно ему кто-то нужен рядом именно в эту минуту, в эту секунду, потому что выглядит он донельзя одиноким. Больно от осознания того, что его вновь решил кто-то пожалеть, но этот мужчина делает это из добрых побуждений. Тэхён знает. И не может отказать, когда слышит уже тише и сокровеннее: – Для вас, Ваша Светлость, я могу исполнить любую роль. Омега не говорит этого вслух, но указывает на свободное место рядом с боковой частью стола и вновь подносит сотрясающийся в дрожащей руке бокал с вином к алым губам. Военачальник Шань, как и обещал, исполняет роль немой тени: сидит, смотрит в противоположную от Тэхёна сторону, не мешает своим присутствием, единожды молчаливо подливает вино в бокал. Приятную тишину нарушает Его Светлость сам, когда алкоголь слабым умоляющим писком просит все же завести такой нужный диалог и утолить неутихающий интерес. – Вы… много путешествуете?.. – голос тише обычного, а смущение топит щеки, обдавая тело жаром. – …по долгу службы, – зачем-то добавляет он. – Достаточно, Ваша Светлость, – незамедлительно в ответ. – Наверное, побывали во многих уголках Империи… – продолжает омега и получает соответствующий положительный ответ. – Я вот тоже… – запинается, подпирает холодной кистью горячий подбородок и тоскливо смотрит в бокал с вином, – …путешествовал когда-то. – замолкает ненадолго, думает усиленно, чтобы потом незаметно подвести к нужному. – Видел столько удивительных мест… Но… Больше всего мне понравилось в одной деревушке в лесу перед пустыней, знаете? – Тэхён поднял взгляд, полный надежды на мужчину и испытал невероятный прилив радости, даже губы робко расползлись в легкой, счастливой улыбке, когда получил кивок на свой вопрос. – Я там останавливался у слепой девочки и старика, – а после нахмурился, попытался вспомнить лица и имена, но те словно стерлись из памяти, зато образ большой, лохматой собаки мигал отчетливо. – У нее еще медведеподобный пес был… – собеседник задумчиво нахмурился. – Уж очень интересно, что с ними… Отчасти правда. Старик тогда спас Мэй жизнь, выходил ее, и Тэхён не прочь сказать ему еще раз «спасибо», но понимает, что тот уже, наверное, давно ушел на покой, а вот слепая девочка-целительница… Он и не уверен смогла ли она дожить до этого времени, не знает обзавелась ли она семьей и детьми, осталась ли жить в той деревушке… Вторая часть правды сокрыта в желании узнать помнит ли Господин Шань юную барышню Ви-Ви и заметно расстраивается, когда после недолгих раздумий ему признаются, что не помнят ни девочку, ни пса, ни старика. Значит, и Ви-Ви тоже не помнит… Тэхён тоскующе глядит на хурму, изредка закидывая в рот ее небольшие частички, и вновь размыкает губы в неловком вопросе. – Военачальник Шань, а вы… – запинается, подминает губы, – вы были… – кусает нижнюю, хмурится слабо, и все же выдавливает из себя окончание, – были когда-то влюблены? – Прямо в эту секунду, – звучит незамедлительно с теплотой в глазах. У Тэхёна дух перехватывает, потому что всего на мгновение кажется, что он узнал в нем ту самую барышню, вспомнил о своих тогдашних чувствах, а в следующую смущается настолько сильно, что кончики ушей, погребенные под густой копной темных вьющихся волос, вспыхивают. Мужчина откашливается так, словно тому неловко за сложившееся недоразумение и добавляет к своей первой фразе окончание: – В свою супругу. Омеге хочется сквозь землю провалиться! И с чего он вообще взял, что говорят именно о нем? Как же глупо! Как же глупо и неправильно! Он не должен допускать таких мыслей, он ведь тоже сейчас влюблен и не в этого человека, а в своего супруга. И от подобной мысли губы трогает робкая, смущенная улыбка, а взгляд невольно падает туда, где должно быть кольцо. – Вы, наверное, скучаете по ней, – чуть тише предполагает Тэхён неловко пальцами оглаживая кожу, ощущая под ней мифический металл, который был там когда-то. Ответ следует в виде скупого кивка с каким-то тяжелым выдохом, который можно расценить по-разному. Омега относит его к тем, которые выражают тоску по любимому, потому что думать о том, что этот брак несчастен ему не хочется. Хочется думать, что из них двоих через трудности прошел лишь он сам, а Господину Шань все время ярко светило солнце. – У вас есть дети? – очередной робкий вопрос. – Двое, – с уверенным кивком и мягкостью в потеплевшем голосе. – Дочь и сын. Тэхён улыбается шире, глядит в бокал с вином с мягкой улыбкой и поглаживает ткани на груди пальцами лишь в одном месте: четко по центру, на ладонь ниже межключичной ямки. И у него тоже. Тоже дочь и сын. Как же они похожи. – Как и у меня, – тихо изрекает омега, не переставая улыбаться. – У Его Величества есть дочь? – от чего-то удивляется мужчина, повышая голос, но тут же одергивает себя. – Простите, Ваша Светлость, я не должен был… – Мими… – перебивает его Тэхён застенчивым кивком и тихо усмехнувшись. –Она… Было решено не брать ее с собой, – зачем-то признается он и сейчас искренне жалеет, что не попросил сына оставить ему мешочек, в котором хранит платок, сделанный дочерью. Пусть бы забирал клинки, но это оставил. Тэхён выпивает еще половину бокала, понимая, что на этом следует остановиться. Его разморило и утомило. Время тянется бесконечной патокой. Джин вот-вот обязан приехать. Обязан же? Тэхён уже и не знает, не уверен. Разговор оставил после себя приятное послевкусие и свернувшиеся в клубок теплые чувства, которые ласковым урчанием успокоили нервы. Тэхёну спокойно и хочется прилечь, потому, оставив полусонную благодарность, он подцепляет пальцами трость, прислоненную к столу, но не успевает ухватиться, и та неуклюже валится на пол. Омега тянется за ней, легко пошатнувшись от опьяняющего головокружения, а после замирает, уперевшись рукой в стол, потому что Шань, обогнув его, поднял трость и доверительно заглянул в глаза оставаясь одновременно близко и далеко. – Позвольте вам помочь, Ваша Светлость, – где-то на грани с шепотом. Животрепещущее нечто заглушает всякий голос разума, затыкает все щели, через которые он может докричаться до хозяина и Тэхён, шумно сглотнув, завороженно кивает, позволяет. Слабо вздрагивает, когда крепкая рука опускается на его талию, помогая подняться на ватные, не держащие ноги. Это действие совсем ненавязчиво, оно не намекает на какое-либо продолжение, не имеет никакой постыдный подтекст, но сердце омеги стучит так оглушительно, что заглушает все вокруг, кожа под этими руками горит огнем. Это неправильно, так нельзя! Тэхён умело стряхивает все, чего сейчас не должно быть и со смущенной благодарностью улыбается, вновь заглядывая в глаза. – Спасибо, – искренне, устало, полушепотом. – Рад помочь, Ваша Светлость, – вторят в ответ все той же сокровенной интонацией. И Тэхён всего несколько секунд позволяет себе в последний раз налюбоваться теплыми карими глазами, в последний раз окунуться в то прошлое и первую, детскую влюбленность, чтобы потом… Распахнуть свои очи настолько широко, насколько это возможно! Подавшись вперед Господин Шань накрыл его губы своими и нежно, ненавязчиво смял их с толикой несусветного отчаяния, чувственно прикрывая глаза и обнимая так, словно омега в его руках – самое дорогое, что может быть на этом свете. Это подкупает, тем более сейчас, когда мысли вторят лишь о том, что мужу испорченная омега больше не нужна, что он избавится от него уже очень скоро. Но пока Тэхён еще принадлежит другому, он не может поддаваться искушению ни на секунду. Хватается за мужские плечи сразу же, как воин нарушил его личное пространство, сжимает их крепко и настойчиво и отстраняет от себя мужчину, чтобы, задыхаясь, возмутиться: – Что вы… – Простите, Ваша Светлость, – отчаянно шепчет Господин Шань, смотрит также, словно только что шагнул в пропасть и стремительно летит ко дну, готовый разбиться, обводит теплой ладонью пылающую скулу, заглядывает в глаза и слабо прижимает хрупкое тело к своему крепкому. Тэхён испуган. В горле застрял крик о помощи, приказ отстраниться, и мольба не поступать так с ним. Но эти глаза напротив… Они словно гипнотизируют и успокаивают одновременно, а голос сладостью плещется в ушах. Хуже всего становится, когда, не давая опомниться, взять себя в руки, мужчина говорит то, что так хотел услышать омега: – Вы так похожи на мою первую влюбленность. Тэхёна трясет, выворачивает наизнанку, разрывает противоречивыми чувствами, заставляя его испуганным ребенком смотреть в глаза и цепенеть. Так страшно, что сейчас может кто-то зайти, увидеть их в скандальной позе, подумать что-то неправильное. – Меня лишат головы за это, Ваша Светлость, но ради вас… – он замолкает, сбившись с дыхания. – Прошу вас, скажите, что вы чувствуете тоже, что и я, – действительно молит он, – скажите, что мне не показалось, – а затем добавляет страшное. – Умоляю, давайте сбежим. Я обещаю, со мной, Ваша Светлость, вы забудете, что такое боль и отчаяние. Молю вас. Тэхён сглатывает, смотрит в глаза словно хищнику и как-никогда понимает, что это может быть его шанс, возможность оказаться далеко от этого всего, быть не втянутым в заговоры и распри, не бояться, что его могут убить в любую секунду. Жить в небольшом домике, завести хозяйство, вспахивать землю, жить с любимым человеком, воспитывать его детей. А Тэхён уверен, что обязательно родит еще, может, даже для него, потому что Господин Шань его помнит, потому что он – его первая любовь. Тэхён готов оставить все, готов оставить детей, Джина, отца с матерью, брата – всех. И чтобы дать ответ ему даже не нужно время для размышлений. Его ответ звучит практически сразу же, после чего губы вновь целуют, обжигают, а буквально через мгновение бренное тело валится на шелковые простыни.

***

Юнги нехотя распахивает глаза, слыша, как за пределами шатра творится какой-то переполох. И пока омега сонно пробегает взглядом по собственным покоям, Джунки уже в полной боевой готовности застегивает ремень ножен на поясе. – В чем дело? – тянет он, скидывая босые ступни с постели. Сон настырно тянет за рубаху обратно, ворчит, что им с Юнги еще есть чем заняться, что обсудить, но омега отмахивается от него как от назойливой мухи. – Оставайся в постели, – звучит строго, приказным тоном, а холодный, режущий взгляд лишь мимолетно лижет хрупкое тельце. Наследного принца прошибает от него словно от молнии. Сердце внутри заходится в истерике, а холод, облизывающий внутренности, свистит пустотой и у Юнги нет никаких сомнений в том, что это симптомы просачиваются в его тело через невидимую связь с тем, кого он называет «папа». Его ноги еще никогда так быстро не бегали. Наплевав на обувь, босыми ступнями омежка несется через лагерь в светлом мужском наряде для сна, не обращая внимание на редкие колючие камни и растения, которые давно втоптали в песчано-глиняно-почвенную землю. Он злится, проклинает глупое расположение шатров и то, что его разметили так далеко. Где-то позади своими длинными ногами его пытается догнать Джунки, просит остановиться, старается уберечь от чего-то, потому что он уже наверняка все знает, но омега не слушает. Вырывается из цепких рук Намджуна, который ухватился за его одежду практически у самого входа в шатер, и врывается в него обезумевшей фурией, налетая на спину деда. Тот смекает быстро. Оборачивается, обнимая крепко и прижимая голову внука к груди, но слишком поздно. У Юнги ноги отнимаются, а перед глазами клеймом выжигается картина: смятые постельные простыни и разбросанные подушки, одна из которых дотлевает в костре; широкая спина отца, облаченная в военный костюм с застывшими каплями крови, сжатая рукоять опущенного меча в побледневшем, окровавленном кулаке, окропленное кровью острое лезвие; Мэй, сидящая на земле, покачивающаяся на месте и беззвучно рыдающая, а в руках у нее, у самих ног отца, папино тело с огромным красным пятном на груди, а Юнги в том же месте нестерпимо больно, до задушенного оглушающего крика. Именно в этом месте обрывается последняя нить той самой незримой связи с папой. Юнги вопит, задыхаясь, искренне желая очнуться от этого кошмара, но увы, даже в кошмарах не бывает так больно; и сквозь толщу воды он слышит – его зовут, призывая успокоиться. Тщетно. Спокойствие и рассудок лежат в ногах отца остывшим телом.