Проклятое дитя

Свинцовые веки слабо поддаются под чужим напором, а когда все же поднимаются взору предстает плотная ткань балдахина, защищающая от внешнего мира и создающая некий барьер, не пропускающий ничего, что может нарушить и без того беспокойный сон. Откуда-то снаружи доносится тихий треск поленьев в костре, а позади – мерное и глубокое дыхание Джунки, которое щекочет загривок и дарит расслабляющее тепло, как и его грудь, к которой Юнги прислоняется спиной, и рука, мягко обнимающая поперек живота. Омега тяжело сглатывает, силясь найти хоть какую-то влагу в сухом рту, и прикрывает глаза. По ощущениям прошла целая неделя, по воспоминаниям – месяцы, на самом деле – не так уж и много. Папы больше нет. Он оставил этот мир, ушел к Богам, Духам, Предкам, а, может, и вовсе просто исчез, погрузился во мрак и сейчас не смотрит на своего сына откуда-то сверху, снизу, – не важно. Совершенно не важно, куда направился папа, главное, чтобы в итоге он оказался дома (этого хочется безмерно). Это сейчас Юнги более-менее берет себя в руки и не начинает кричать до хрипоты, отказываясь принять такую реальность. Ему так было страшно, когда папа вытворял нечто подобное, но сейчас понимает, что он тогда не мог иначе. Эмоции раздирали изнутри и, если бы он не давал им выход подобными душевными истязаниями, он бы отправился следом за родителем. Так он пережил отрицание. Гнев Наследный Принц начал испытывать в ту минуту, когда лицо отца смазанной тенью мелькнуло перед глазами. Он убил папу. Из-за своей ревности, чувства собственничества, удара по гордости или еще по какой-то причине, – Юнги не знал. Они не разговаривали ни разу, но сын вопил, клялся именем папы, что отомстит, собственноручно убьет отца и тогда родителю, во-первых, не будет так одиноко там, где он оказался, а во-вторых, обидно. Этим начался и закончился торг, оборвавшись на мысли, что смерть отца мертвого не вернет. И началась депрессия. Даже сегодня, открывая глаза, Юнги абсолютно разбит и подавлен. Депрессия и смирение идут рука об руку. Ему до тихого скулежа горестно, но воскрешать людей он, увы, не умеет. Хуже всего и то, что сын не присутствовал на похоронах папы, не видел, как его тело лижут языки пламени, не провожал его дух в последнее путешествие, не собирал прах пепелища в погребальную урну, чтобы развеять его дома, в Драконьем Логове, с обрыва, чтобы папа вечно мог любоваться морем и звездным небом, как они это делали давным-давно, когда Юнги был совсем маленьким. Об этом омега жалеет больше всего. Даже сейчас, мельком вспоминая дядю Нама, который, присев на край его постели в траурных нарядах и с резким запахом дыма, мягко провел по спутавшимся волосам, немо говоря, что отныне, чтобы ни случилось, он о нем обязательно позаботится, Юнги нестерпимо больно в том месте, где отцовский клинок пронзил папину грудь. Омега аккуратно ёрзает, проворачивается в чужих руках, оказываясь нос к носу с Джунки, смотрит на его умиротворенное, припухшее ото сна лицо с отпечатком тканей на щеке, слабо подрагивающие веки, а после грустно и влюбленно улыбается. Папы больше нет, но есть юноша, который не отошел от него ни на шаг и мягкий поцелуй, оставленный на его сухих, пухлых, приоткрытых губах – ничто иное, как искренняя благодарность. Наверное, все уже знают о том, что между ними есть что-то. Омега смутно, но помнит, как ютился на его руках, жался к груди и тихо завывал, отказываясь принимать сложившуюся реальность, а Джунки обнимал нежно, гладил по волосам, спине, дрожащим плечам, отирал бесконечно мокнущие щеки, крал невинные поцелуи с соленых губ и постоянно говорил, что все будет хорошо, что он его не бросит, что счастье и беззаботность вновь почтит их своим присутствием. Даже когда взрослые были рядом, юноша не отстранялся, продолжая делать то, что делал. Да и как он мог оставить, когда Юнги это было жизненно необходимо? Об этом тоже предстоит поговорить со всеми, заявить об ухаживаниях и отношениях, но это потом. Сейчас тихо, чтобы не разбудить наверняка уставшего возлюбленного, Наследный Принц выбирается из его объятий, желая насытить легкие прохладным ночным воздухом, проветрить голову, оставить мраку такие же мрачные мысли, и сделать неуверенный шаг вперед, потому что папа ни за чтобы не хотел видеть своего сына таким. Юнги знает. Он одевается не спеша. Накидывает сверху просторную рубаху и штаны, по-деревенски подпоясываясь тугим, кожаным поясом и, лениво всунув ноги в сапоги, выбирается наружу. Ночь звездная. Именно такая, которую любил папа, о которых рассказывал раньше. Уютно потрескивают костры, привлекая редких воинов в поздний час, но они совсем не замечают исхудавшую, совсем крошечную на их фоне омегу, что, определенно, к лучшему. Ноги ведут его сами, петляют между стройных рядов палаток, пока разум еще не понимает, что вскоре ему откроется – большой императорский шатер, который уже не охраняет пара варварских дозорных. Смысл? Кого им теперь защищать? Папы ведь уже нет, а отец может позаботиться о себе и сам. Изнутри струится теплый свет – Император наверняка занят своими бумагами или разношерстными мыслями. Визит в Ханство не отменили, его просто отложили до тех пор, пока Юнги не станет лучше, пока он не сможет путешествовать. И, потоптавшись на входе несколько неуверенных минут, мальчик окончательно определился, что так продолжаться больше не может, что Империя должна оказаться под контролем истинного правителя в ближайшие полгода. Но настоящая причина лежит не в этом – Юнги хочется, чтобы смерть папы обрела хоть какой-то смысл, чтобы он не напрасно мучился и терпел столько лет. Отца видеть не хочется, но решительность надевает на горестные, болезненные чувства и воспоминания призрачную вуаль и мягко обвязывает их тонкой лентой, лукаво солгав, что теперь те ни за что не выберутся посреди серьезного разговора и не разрушат то хрупкое, что осталось между родителем и его ребенком. Юнги выдыхает и совсем не дрожит, когда откидывает тяжелые створки грубой ткани, проходя внутрь шатра, раскрывает рот, чтобы перейти сразу к делу, но застывает на пороге, сделав всего несколько шагов. Печальные глаза-кнопочки медленно увеличиваются по мере наполнения их ужасом, непониманием и ощущением, что разум и рассудок неизлечимо покалечены. Этого просто не может быть! Но Юнги видит. Видит собственными глазами живого папу в объятиях другого мужчины, который целует его трепетно и нежно, обнимает крепко, а родитель, кажется, и не сопротивляется. Млеет в этих объятиях – сын этого наверняка не видит, потому как большую часть обзора закрывает широкая спина воина. Юнги в неверии качает головой, отходит, отступает на шаг назад, натыкается спиной на чью-то каменную грудь, оборачивается и видит отца с мелкими порезами на лице и чужой засохшей кровью на кожаных доспехах. А взгляд его не верящий, злой, болезненный, но в то же время скорбящий и нежный, отчаявшийся, весь направлен только вперед лишь на одну омегу, а меч, который тот сжимает в руке, звенит в накале. – Отец, нет! – вскрикивает Юнги, выставляет руки вперед, силясь остановить мужчину, но толкается в пустоту и мгновенно оборачивается, чтобы увидеть теперь уже отцовскую спину, стекающую по лезвию меча кровь и папу, безжизненным взглядом из-под полуопущенных век глядящий на Императора со слабой, насмешливой улыбкой. И лишь сейчас Юнги видит, что на шее из-под тканей его белоснежного наряда для сна выбралась обычная грубая нить, хранящая на себе кулон в виде луны, держащей маленькую звездочку, и кольцо. Те самые, что когда-то подарил отец. Омежка отступает назад, перецепляется о стыки ковров, падает, отползает и не веря трясет головой. Не понимает, что это за шутки разума такие, что за страшные видения. Сквозь водную пелену он видит, как в шатер вбегает дед, тут же истуканом застывая на месте, а за ним следом уже дядя Нам и ба. Женщина, не медля, бросается к телу сына, обнимает его, трясет, пытается разбудить, привести в чувства, но папа не реагирует. Дядя Нам бросает взгляд через плечо, а после и вовсе выходит из шатра. Буквально через мгновение в него влетает сам Юнги, врезается в деда и застывает на месте каменным изваянием. И это полное сумасшествие! Как такое возможно? Юнги ведь вот он: сидит на земле с застывшим ужасом на лице и смотрит на себя же, слышит, как он же кричит, видит, как тянется к папе, как его ломает, как его пытаются сдержать Джебид и Намджун, но не отбивается омега только от Джунки, который хватает его аккуратно за мокрое лицо, молит успокоиться, взглянуть на него и, наплевав на всех, обнимает так, как друзей не обнимают, и целует щеки, пока тот Юнги судорожно трясет головой, не верит, содрогается в отчаянном скулеже. Настоящий Юнги тоже не верит, тоже трясет головой, озирается по сторонам, окликает каждого по очереди, но его никто не слышит, не обращает внимания и это пугает безумно. Сердце разрывается, да и в глазах начинает темнеть. Упасть не дают теплые небольшие ладошки, мягко обхватившие мокрое лицо и мрак отходит также быстро, как и наступал. Перед глазами густые, черные, озорные, вьющиеся кудри, небольшой лоб, густые брови, теплые карие глаза, которые смотрят так, словно бы повидали все в этом мире, по-детски полные щеки с милым румянцем, алые, пухлые губы. Юнги точно сходит с ума! – Мими? – не веря уже тому, что видит выдыхает он. Сестра говорит что-то, но Юнги не слышит, будто бы девочка издевается и только губами шевелит, и как только он хочет это озвучить, и в голове и снаружи эхом отдается: – …ты слышишь, Юн-и? – взволнованно, торопливо, боясь не успеть, а после вновь ее губы только шевелятся. – …мало времени. – обрывки фраз долетают словно (почему «словно»?) она старается докричаться до него из самого Логова. – Сейчас! Юнги распахивает глаза, садясь на постели так резко, что в глазах потемнело, не успев развиднеться. Звон в голове не умолкает, а сестринское «Сейчас!» все еще эхом отбивается от стенок черепной коробки. Тишина разбавляется лишь редким потрескиванием поленьев в костре, тихим посапыванием Джунки, который спит поодаль от омеги на сооруженной специально для него постели, и собственным тяжелым, частым и шумным дыханием. Все именно так, как помнит Юнги: его шатер, Джунки и… папа! Он скорее слетает с кровати, хватает ножны своего короткого меча и, не тратя больше ни на что время, сломя голову бежит в императорский шатер, потому что «…мало времени», потому что «Сейчас!», и очень страшно думать, что Юнги уже мог не успеть.

***

– Умоляю, давайте сбежим. – сокровенно шепчет мужчина. – Я обещаю, со мной, Ваша Светлость, вы забудете, что такое боль и отчаяние. – и еще тише. – Молю вас. Тэхён сглатывает, смотрит в глаза словно хищнику и как-никогда понимает, что это может быть его шанс, возможность оказаться далеко от этого всего, быть не втянутым в заговоры и распри, не бояться, что его могут убить в любую секунду. Жить в небольшом домике, завести хозяйство, вспахивать землю, жить с любимым человеком, воспитывать его детей. А Тэхён уверен, что обязательно родит еще, может, даже для него, потому что Господин Шань помнит, потому что он – его первая любовь. Тэхён готов оставить все, готов оставить детей, Джина, отца с матерью, брата – всех. И чтобы дать ответ ему даже не нужно время для размышлений. – Вы говорите такие вещи… – тихо произносит омега, убирая руки с плеч мужчины и помещая их на его предплечья. – Наверное, они растопили немало сердец… – голос звучит смелее, а пальцы сильнее стискивает плотные ткани военного наряда, чтобы в следующую секунду заглянуть в глаза напротив уже без былого смущения, требовательно и неодобрительно. – Но не ваши внимание и любовь мне нужны. Тэхён с неким усилием выпутывается из объятий другого, отступает на шаг назад, увереннее опираясь на трость и икрами в край постели, позволяя воздуху и пространству появиться между ними. – Обещаю сохранить все в секрете, если вы покинете лагерь сейчас же, – холодно, уверенно, без улыбок и милых интонаций. Но с покрасневшими от выпитого острыми скулами и полуопущенными, не блещущими искрами и былой радостью глазами. Сбежать сейчас – шанс избавиться от ненавистного имперского статуса, порядка, менталитета. Шанс жить с любимым, воспитывать его детей, родить еще. Шанс обзавестись той жизнью, о которой Тэхён мечтал с малолетства. И он действительно бросил бы все, предложи ему такое один конкретный человек. Тот, чьих детей уже воспитывает омега, тот, с кем у него уже есть небольшой дом в Логове, поля и сады там же, общие друзья, общие истории. Тот, с кем омега был в горе, в радости, в тоске и в разлуке. И даже зная, что этот самый мужчина, увидь его совсем скоро, отвернется от него, превратит жизнь в кошмар наяву, обретет на вечные мучения, Тэхён не сбежит. Не от него. В Господина Шань он был влюблен когда-то, сейчас, у него есть нечто большее, чем детская влюбленность, дарующая теплые воспоминания о тех чувствах, у него есть любовь – чистая, крепкая, настоящая. Тэхён любит Джина. Любит того, кто вселял когда-то страх и ужас, того, кто опорочил его честь, когда омега был еще несмышлёным мальчишкой, безвольным слугой, кто перевернул его жизнь, выдернул из привычного мира. Но благодаря ему Тэхён встретил родителей, брата с сестрой, друзей, близких, стал папой двух очаровательных малышей, был пусть и не так долго, но счастлив и это перекрывает все несчастья, которые повлек за собой этот союз. Уже и не так важно, что омега вновь оказался прикован к Императору и Двору, что каждый встречный желает его убить по приказу Королевы, что отныне он обязан следить за своими словами и действиями. Все это не имеет никакого значения, ведь Тэхён обреченно любит. Мужчина растерян пару секунд. По лицу видно, что не ожидал и не привык к отказам, а вскоре вновь решительно заключает омегу в объятия, припадая к губам в насильственном поцелуе. Тэхён вертит головой, толкает Шань в грудь, отталкивая от себя, награждает звонкой пощечиной, вкладывая в нее, наверное, все немногочисленные силы. Ладонь краснеет моментально, печет, покалывает, но не так, как щека и нижняя челюсть, куда пришелся удар наотмашь. Он куда сильнее омежьего, на время выбивает из мира яркими вспышками, а когда чувства ощущения пространства вновь возвращается, Тэхён обнаруживает себя сидящим на постели полубоком и упиравшимся ладонями в шелковые простыни. Во рту отвратительно-тошнотворный привкус крови и немеющий от колючей боли язык, который омега прикусил в момент удара, лишь успев выкрикнуть «ст» из длинного «стража!». И вот опять. Горький опыт показывает, что люди, приходящие из прошлого, несут зло и боль, они все хотят навредить ему, только кто-то делает это в открытую, как Шу, а кто-то носит маску и омеге лишь жаль, что ко второму контингенту он теперь смело отнесет Господина Шань. Резкие движения выдернули из-под ткани грубую нить и ее содержимое, которое омега бережно прятал ото всех. Оно весело раскачивается, отскакивает от груди при каждом ударе рокочущего сердца. Разве стал бы тот, кто ненавидит и не желает оставаться с супругом, хочет сбежать от него с ночи до раннего рассвета искать выброшенное в порыве злостной обиды кольцо? Плакать, кусая губы и обзывать себя неразумным, когда ледяные воды декоративного пруда сводили судорогами ноги и кисти рук, насмехаясь над омегой, шарившему по его дну в попытке отыскать дорогую сердцу вещицу? Джин мог бы ему подарить тысячи колец, украшенных самыми дорогими и редкими камнями, если супруг попросит, но Тэхёну нужна была дешевая безделушка. Его безделушка. И отыскав украшение он был безмерно счастлив, но обида не позволила вернуть на палец то, что таит в себе слишком много. Тэхён спрятал его вместе с кулоном, завернул в платок дочери и спрятал в мешочек, затянув кисетом. И лишь когда ему стало лучше, когда они вновь выдвинулись к границе, переместил все ближе к сердцу, зачем-то став скрывать подобное ото всех. Подумал, что, если Джин увидит кольцо на пальце, решит, что супруг лицемерит, старается спасти свою шкуру или угодить ему, облегчить наказание. Мужчина схватил омегу огромной ладонью за острую коленку и потянул на себя. – Не прикасайся! – воскликнул Тэхён, лягнув его раненной ступней в живот и задушено вскрикнув от пронзившей боли. Он знаком, кажется, со всеми видами страха, испытал каждый его спектр, но тот, который он испытывает именно в эту секунду… он какой-то иной. Омега не задыхается в панике, сердце не выбивает ребра, а мысли о том, что ему нужно именно действовать, а не распыляться на пустые уговоры, ярко мигают в голове. Паники нет и это странно. Все эти призывы к действию, к борьбе, они не его. Тэхён знает свои мысли, знает, как они звучат в его голове, но сейчас что-то неведомое запрещает ему даже допустить возможность собственной смерти и дарит что-то отдаленно похожее на уверенное спокойствие. Словно в его голове чьей-то умелой рукой была выстроена стена, пропускающая лишь дозированными порциями то, что раньше омегу накрывало лавиной и с головой. Он не млеет, когда цепкие пальцы хватают за щиколотку и грубо скидывают на пол. Тэхён шипит и морщится – он ударился лицом о каркас постели и приземлился на локти, попытавшись ухватиться за простыни, но те предсказуемо потянулись следом. И Тэхён может гордиться собой, ведь не раздумывая ни секунды о том, что может кого-то покалечить, бьет наотмашь тростью, которая валялась неподалеку. Мужчина шипит рыком, ругается, а потом и вовсе накрывает ладонью лицо – омега, не жалея сил, запустил трость, ударив того по голове и попав по глазу. Шань приходит в норму слишком быстро, но Тэхён успевает окрикнуть стражу, встать на ноги и даже сделать пару шагов в сторону выхода (и это было бы куда быстрее, не плескайся сейчас пораненная ступня в адской боли). В спину прилетело что-то тяжелое, а неустойчивому и ослабленному телу многого не нужно, чтобы распластаться на мягких коврах недалеко от тлеющего костра, от которого все еще пышет жаром. Тэхён вновь зовет на помощь, но никто почему-то не приходит. Его не слышат: во-первых, он звучит не так уж и громко, а во-вторых, воины, которые были оставлены Джебидом лично с понятным запретом впускать в императорский шатер всякого, кто не входит в скромный перечисленный список, уже покоятся в вязкой жиже крови, надежно спрятанные от посторонних глаз, а редкие патрули слишком расслаблены и не ожидают никакого подвоха. Тэхён отбивается, когда его переворачивают на спину и плотно прижимают ладонь ко рту, чтобы шума поменьше, а ему все еще не так страшно, как должно быть в подобной ситуации. Страха нет и когда острый клинок кинжала мелькает перед глазами, как и понимания того, что это конец и сопротивляться бесполезно, однако он брыкается, силясь скинуть с себя тяжелое тело мужчины, лупит его куда придется, царапает руку, которая с силой вдавливает его голову в пол, и Тэхёну кажется, что еще чуть-чуть и воздух в легких закончится, потому что вместе со ртом доброжелатель накрыл и нос. – Королева просит позаботиться о своем сыне, – грубо выдыхают сверху и надменно тянут уголок губ в сторону. Он не опускает веки, глядит прямо перед собой, в глаза того, кто заносит клинок, метя в грудь. Все еще не понимает, что Бог Смерти уже рядом и ждет своего часа. Продолжает яростно отбиваться, мычать, но вздрагивает, когда лицо окропляют брызги крови и белоснежные наряды окрашиваются в вязкий красный. Тэхён перестает дышать, и желание бороться медленно утекает из тела. Он все так же глядит перед собой, но уже не в глаза, а куда-то на возносящиеся кверху ткани шатра, пытаясь собрать мысли в кучу, понять, что произошло, что он чувствует, что делает. Тело придавливает к полу… тяжестью чужого тела и кровь на лице и на его одежде совсем не его. Тэхён ворочается, не глядя упирается руками в плечи, чтобы скинуть мертвое тело Шань с себя, а после и вовсе сесть, и совсем немного отползти назад, оценив общую картину. У мужчины перерезана задняя часть шеи, а голова болтается на переднем лоскуте кожи и тонких, неповрежденных мышцах, в которых застряло лезвие укороченного меча. У Тэхёна сердце сжалось так, будто бы его кто-то с силой стиснул в кулак, а легкие загорелись. Воздух обжог ледяным, а тело мелко затрясло, стоило только повернуть голову немного в сторону и зацепиться взглядом за еще одного человека. У Юнги дрожали руки, плечи и коленки, а испуганные, слезящиеся глаза впились в мертвого, не в силах оторваться от него. Он босой, с перепачканными пальчиками в пыль, белоснежной мужской пижаме с золотым драконом на спине и брызгами алой крови на ней же, на лице, на темной, встрепанной челке. И в этом мальчишке Тэхён отчетливо видит себя много-много лет назад: себя, убившего в этой пустыне своего первого человека, который посягнул на честь его матери и с горечью осознает, что его мальчик абсолютно такой же, как и он. На границе пустыни он тоже убил своего первого человека, который намеревался навредить его папе и, что забавно, тоже смертельно ранив в шею. Юнги не думал, когда замахивался и рубил, не думал, что может навредить папе и что клинок над его грудью может найти свою мишень. У него не хватило сил обезглавить, но повредить кости и сосуды вполне. А теперь он ничего не может поделать с собой. Смотрит на мертвое тело, на густую кровь и только и видит, как собственный меч пронзает кожу, как алые брызги разлетаются в единичном выстреле и мертвое тело валится на папино. – Юнги-я, – слышится мягкое, тихое и родное, вынуждающее омежку отвести взгляд и взглянуть на папу загнанной жертвой, – котенок, – родитель выставляет руки вперед, мягко ведет пальцами по воздуху, подзывает к себе и, не раздумывая ни секунды, сын бросается к нему тут же жалобно всхлипывая. – Тише-тише, – успокаивает его папа, нежно и невесомо оглаживая окровавленной рукой его уже слипшиеся волосы. – Все хорошо, Юнги-я. Это был случай «острой необходимости», мой маленький. Все хорошо. Тэхён улыбается тепло и спокойно. Пропитанные насквозь покрасневшие ткани неприятно липнут к телу, окрашивая и наряд сына в такой же, а на душе поразительно легко. В голову пробираются воспоминания, в которых маленький сынишка, бегая с деревянным мечом обещает всегда защищать папу, обещает убивать только плохих людей и только в случае острой необходимости, потому что, лишая кого-то жизни, в сердце появляется маленькая дырочка, и чем больше убийств, тем больше эта дырочка, которая может превратить сердечко однажды в пустоту. Омега тогда посмеялся маленьким испуганным глазкам, но кто знал, что эта «необходимость» действительно появится. – Ты совсем как я, – шепчет тихо омега, прижимая ребенка к себе, – мой маленький мальчик.

***

Джебид отирает кровь с лица основанием ладони, отмечая, что разбитый нос посылает болевые импульсы глубоко в голову. Было ожидаемо, что Джин разозлится, когда начнет узнавать все и, возможно, чуточку больше, но варвара от чего-то удивляет, что его злость сейчас граничит с яростью, однако на каменном лице, с которым он поднялся с земли и невозмутимо отряхнул одежды от пыли и песка, нет ни намека на него. Лишь бровь единично дергается, когда правитель обнажает меч и приставляет лезвие к горлу, намотав ткани чужой одежды на перепачканный в засохшую кровь кулак. – Ваше Величество! – восклицает Мэй и надежно хватает за локоть, чтобы потом чуть тише прошипеть. – Понимаю твои чувства, Джин, но выслушай его до конца. Горящий яростью взгляд устремляется на воительницу, а на лице красноречиво отображается логичный вопрос. Нет, Джину, действительно очень интересно, что же еще от него скрыли? А главное, что может быть хуже того, что сводный брат овладел его супругом, покалечил рассудок и Тэхён не один раз пытался лишить себя жизни? Просто ему еще не рассказали о том, что сын пострадал, что он боится оставаться один и любой в этом лагере может оказаться предателем. – Юнги пропал, – громогласно врезается запыхавшийся и взволнованный голос Джунки, обращенный не к кому-то конкретному, а ко всем сразу: к отцу, стоящему около молчаливого Ханзо, к Джубиду, Мэй и Джину, к Ярин, которая сжимала рукоять меча на поясе и мрачно глядела на отца. Теперь настала очередь Джебида отдаваться в руки ярости. Некогда ему больше смиренно получать удары лишь бы Джин хоть на ком-то выместил свой гнев, потому одергивает его руку, отрывая ее от тканей, и оборачивается к юноше. Меч правителя опускается сам собой. – Я сказал тебе не отходить от него, – скалится варвар, буквально рычит, уничтожая взглядом, но Джунки сейчас слишком взволнован, поглощен страшными мыслями, чтобы в полной мере обратить на пугающие знаки внимание. Проснувшись по неведанным причинам, он долго отлеживался, вертевшись на месте в безрезультатных попытках найти удобное положение, а после недовольно вздохнул. Юнги запретил приближаться к нему и приставать, чтобы в лагере никто ничего не заподозрил, но Джунки ведь может полюбоваться им одним глазком? Может, конечно, только когда отыщет, потому что, аккуратно отодвинув плотные ткани, скрывающие омежью постель, юный воин никого не обнаружил. Он искал на самом деле не везде, пробежался рысью по тем местам, куда мог податься Юнги глубокой ночью, а потом услышал, что прибыл Его Величество и побежал на противоположный конец лагеря. – Я и не отходил, – хлестко замечает Джунки, впиваясь в старшего не менее злым взглядом, – он сам, когда я уснул. – Ваше Величество! – восклицает рослый мужчина-слуга и, не медля ни секунды, падает в ноги правителя. – Что еще? – рычит Джин, остановленный всего за секунду до того, как тот собирался оставить все разговоры и как можно быстрее оказаться в императорском шатре. – Ваше Величество! Распорядительница Ли Син найдена без сознания и с пробитой головой! – вещает этот мужчина, не отлипая от земли. И на этом точно хватит разговоров. Воины не видели, чтобы Император когда-либо бегал, не говоря уже, чтобы по лагерю и так быстро. Ярин отчасти даже удивляется, ведь перед самим их отправлением вновь состоялась битва, в которой правитель получил несколько ранений и отказался не то, чтобы переждать какое-то время, чтобы раны покрылись корками и перестали кровоточить, а даже привести себя в порядок, отереть с доспехов и оружия чужую и свою кровь, переодеться, чтобы предстать перед супругом и сыном, и другими воинами в лагере, конечно же, в человеческом виде, императорском. Джин не мог позволить себе задерживаться еще хоть на секунду, он уже опоздал и не успеет прибыть в лагерь раньше, потому пропустил мимо ушей благоразумные речи Ярин и имеющихся лекарей, позволив лишь перевязать свои раны, взобрался верхом на коня и немедленно пустился в путь. Так что без должного ухода и от напряжения в мышцах, раны вновь открылись и начали кровоточить, особенно глубокая на плече. Из нее змеями вниз пустились струи крови, оплели сжатый донельзя кулак, медленно перешли на лезвие меча, минуя засохшую на нем кровь. Он не медлит, проникая в интересующий шатер, даже не обратив внимание на то, что его никто не охраняет, и застывает на пороге. Открывшаяся картина – пугающая в первые секунды: холодное тело одного из военачальников затопило в кровь ковры под собой, а в шаге от него сидит пара омег в окровавлено-белых нарядах. Сердце пропустило удар на первых парах, а после забилось с разносящимся по венам облегчением. – Не придумывай! – насмешливо упрекнул папу Юнги. – Но это правда, – игриво возмущается Тэхён, – ты должен верить мне! Сын смеется тихо и качает головой, ерзая ею по папиному плечу. Он сидит спиной к мертвому телу с перекинутыми через выпрямленные и скрещенные в щиколотках ноги родителя и бездумно играет с кулоном и кольцом на шее старшей омеги. Тэхён спиной облокачивается на кушетку для чтения, улыбается мягко и слишком счастливо, обнимая сына, прижимая его к себе крепче и оба абсолютно не замечают главу семейства и Империи, пока тот не сгребает обоих в крепкие и сильные объятия, упав рядом на колени. Судорожный выдох еще никогда не приносил столько облегчения.

***

Джин с Джебидом не разговаривает, – это Тэхён замечает через пару дней, когда супруг, придя в себя и приняв, наконец, помощь от лекарей, покидает шатер, крепко держа притихшую омегу за руку. Они не обсуждали случившееся. Не обсуждают то, что случилось недавно и после ухода мужчины. Тэхён помалкивает, ждет, когда его оттолкнут, сидя на пороховой бочке и наблюдая, как пламя медленно подступает к нему, но супруг зачем-то оттягивает этот момент, обнимает крепко, привычно целует в макушку или куда-то в лицо, ненавязчиво в губы, не переходя разумную черту и даже в этом омега умудряется увидеть что-то плохое: он Джину отвратителен. И в голову совершенно не приходит мысль, что супруг беспокоится, думает, что если начнет целовать глубже, быть настойчивее, начнет интимно оглаживать его кожу, покажет хоть малейший намек на то, что мужское начало и разлука сводят зубы и он скучал не только по омеге, но и по его телу, даст понять, насколько он оголодал, Тэхён испугается, вспомнит то, что с ним делал Шу и вновь будет искать смерти, а Джину этого хочется меньше всего. Уж лучше он потерпит, побудет сдержанным, даже если это продлится до самой смерти. Ради этой омеги он готов терпеть дольше, чем вечность. Император своего супруга одного не оставляет. Даже если идет на военное собрание, которые длятся несколько часов кряду, все равно тянет Тэхёна с собой, отвлекается в его процессе, заботясь о комфорте омеги и отмахивается ото всех, когда понимает, что Тэхён заскучал или устал, пытаясь понять заумные формулировки генералов и военачальников, покидая собрание даже когда решение поставленного вопроса не находится. Тогда Мэй берет бразды поиска ответов на себя, занимается тем, чем и раньше, а после докладывает Джину все решения лично, а того больше заботит не вновь резко меняющиеся планы, а супруг, чей некогда отменный аппетит превратился в его жалкое подобие. – Тебе не нравится? – уперев локоть в небольшой стол и внимательно рассматривая омегу, который неторопливо попивает приготовленный Рю лечебный чай, интересуется мужчина, слабо нахмурив брови и сузив глаза. Мэй, вздыхает, понимая, что сейчас она от мужчины ничего не добьется. Ее слушал разве что Тэхён, по глазам которого было ясно видно, что тому не понятно, зачем нужно уводить войска из лагерей и позволять армии наемников проникнуть глубже в Восточную часть Империи, а сейчас, когда Джин перебил ее на полуслове, омега вздрогнул и взглянул на супруга, оторвавшись от доклада матери. Так что, отмахнувшись мысленно, женщина решила, что потом как-нибудь подкараулит Императора и доложит ему обо всех решениях, принятых, пока тот нянчится (в хорошем смысле, Мэй одобряет и не может скрывать то, что наблюдать за проявлением чувств этих двоих ей нравится) с супругом. – Нет, – качает головой омега, – все очень вкусно, – и застенчиво бубнит в чашу, опуская глаза ниже и избегая прямого взгляда. – Просто не хочется. Джин молчит. Накрывает пухлые губы подушечками пальцев, качает несколько раз головой, соглашаясь со своими мыслями, а затем подсаживается ближе и мягко перехватывает омежьи ладони, греющие холодные пальцы о бока пузатой чаши. Тэхён вздрагивает, глупо подмечая в голове, что в сравнении с мужскими руками его кажутся просто крошечными, а Чимина – и вовсе детскими. – На завтрак ты съел ломоть сладкого хлеба и запил его травами, – голос Джина мягкий и тихий, нежный. Он обволакивает со всех сторон, укрывает, дарит тепло, которого внутри так не хватает. – На обед, – оставляя одну ладонь поверх супружеской, правитель аккуратно подцепляет пальцами острый подбородок и мягко поднимает голову, чтобы Тэхён взглянул на него, – горсть риса и травы, от ужина и вовсе отказываешься, вновь цедя свои травы, – он не ругает и не упрекает, но омега тихо и виновато выдыхает одинокое «прости», которое звучит в унисон с мужским вопросом. – Хочешь чего-то конкретного? – Тэхён в ответ робко качает головой, скашивая глаза в сторону и неловко сжимаясь, приподнимая плечи и горбясь. Джин вздыхает тяжело, мягко отпуская подбородок, а омега закусывает щеку изнутри. – Ладно, – живее звучит он, – тогда я буду есть столько же, сколько и ты. Тэхён забавно хмурится, на что у Императора непроизвольно улыбка отображается на лице широкая и умилительная. – Это глупо, – совсем тихо бубнит супруг, вновь опуская взгляд и голову вниз и закусывая тонкую губу. – Что хочу – то и делаю, – по-детски заявляет мужчина, надеясь, что супруг оценит такой его ответ хотя бы беззвучным смешком, но тот не делает ничего, продолжая сидеть так, будто палач вот-вот лишит его головы. И это не только сейчас. Тэхён перестал огрызаться, перестал говорить то, что думает в грубых формулировках, о чем-то милом, что заставляет трепетать душевные струны тоже, даже его поведение изменилось. Омега больше не свободный, не дерзкий, не застенчивый, когда это нужно, он не улыбается, не шутит, не смеется. Может порадовать робким смешком и опустить глаза в пол, спрятав слабую улыбку. – Что творится в твоей голове? – после тяжелого выдоха устало интересуется мужчина. Тэхён вздрагивает, вскидывает голову, смотрит как-то испуганно, дышит чаще, и давит из себя жалобное блеяние похожее на: – Что? Но я не… Джин цокает языком, когда размыкает губы и омега мгновенно прикусывает свои, робко выглядывая из-за густой челки. Ждет дальнейших слов, понимает, что сейчас все и решится. Мужчина выпутывает чашу из цепких пальцев, убирая ее куда подальше, подсаживается еще ближе так, чтобы омега с собранными по-турецки ногами, упирался острыми коленками в его крепкие бедра, расставленные по бокам. – Не лги мне. – почему-то просьба звучит как приказ. – Тэ-э, – мягко выдыхает муж, накрывая ладонью тонкую щиколотку, – у тебя есть невероятная способность – сыто трапезничать собственными мыслями неделями, когда тех слишком уж много. – Тэхён робко поднимает взгляд, вновь выглянув из-под густой челки, чтобы увидеть лицо, окрашенное лишь в светлые чувства и искреннее беспокойство. – Поделись со мной, – просит, снизив голос от чего звучит это откровенно и интимно. Тэхён мотает головой, мнет в пальцах ткань очередного белоснежного наряда, в немом жесте обозначает, что это не так и муж ошибся в своих предположениях, но сдается, выдыхая, стоит только ему накрыть одну из подрагивающих и вновь похолодевших ладоней, а после и вовсе переплести пальцы. – Почему ты молчишь?.. – тихонько интересуется омега, слабо выпятив губы по итогу, но уже через мгновение крепче стискивает мужскую руку и вскидывает голову, заглядывая в глаза так, словно перед ним не супруг сидит, а хищник. – Почему ты не говоришь?.. Не спрашиваешь?.. – Это то, что тебя заботит? – бережно интересуется Джин, не отрывая взгляда от темных омутов напротив, в которых боль и страх впервые видятся так отчетливо и не прячутся за цветными вуалями, которые их хозяин подбирает весьма неумело, потому чаще всего и отводит, опускает взгляд. Тэхён закусывает губы, временит немного, бегает взглядом по лицу мужа, а после все же робко и согласно кивает. – Уже неделя прошла с тех пор, как ты вернулся, – у него плечи дрогнули будто от холода и мелко затряслись руки. Голова опустилась сама собой, а голос перешел на тихий бурчание. – А мы все еще не разговаривали ни о чем. Вернее, – он запнулся, чтобы потом тихонько добавить, – мы совсем ни о чем не говорим. – И ты хочешь обсудить случившееся? – звучит вполне резонно, но в ответ на это Тэхён отрицательно мотает головой, порождая очередной тяжелый выдох и облачая лицо в задумчивость. – Тогда, я тебя совсем не понимаю. Тэхёну не хочется говорить о случившемся, ему просто хочется узнать, что решил муж, кто они теперь друг другу, а, главное, какая роль теперь отведена омеге, кем и как ему притворяться. А Джин действительно этого не понимает. Видит свою омегу, понимает, что после случившегося радостно скакать он не будет пока не переживет все и не отпустит и искренне старается помочь ему, не вспоминая и не говоря ничего. – Просто, – давит из себя супруг, – скажи мне, что ты решил. – неуверенно поднимает голову, заглянув в слегка сощуренные глаза. – Хватит… – и тут же трусливо уводит взгляд, чтобы закончить. – Хватит делать это… все. Джин хмурится так сильно, что брови слегка побаливают. – Делать что? – не понимает он, повышая голос до своего обычного, что на контрасте с их тихими разговорами звучит словно оглушительный крик. – Заботиться о тебе? – Тэхён вздрагивает крупно, закусывает губы, которые неожиданно задрожали и впивается в них сильнее, чтобы резь в глазах не успела спровоцировать слезы. – Ладно. – тише и спокойнее выдыхает Джин, забирая свою руку и выпутывая пальцы из омежьих, а тому уже только от этого взвыть захотелось, зная наперед ответ мужчины. – Хорошо. – он поправляет несколько раз волосы той рукой, которую забрал, оставляя вторую все также покоиться на скрещенных щиколотках, а следом склоняется немного вбок, чтобы упереть локоть в свое бедро и накрыть глаза ладонью, пальцами впившись в виски. – Хочешь узнать, что я думаю по этому поводу? – и массирует, трет их. – Я зол. Тэхён крепко стискивает собственные пальцы, сцепляя их в замок. Уже и не видит ничего перед собой, картинка перед глазами плывет, а он упорно продолжает смотреть вниз и запрещает себе моргать, чтобы слезы не начали течь бесконечным ручьем. – Прости. – виновато и горестно шепчет омега, с трудом шевеля дрожащими губами. – Я… – Что? – в недоумении переспрашивает Джин, перебивая. Он оставляет в покое свои виски, вновь цепляясь хмурым взглядом за супруга. – Ты действительно думаешь, что я?.. – недоумение обрывается тяжелым вздохом, а в следующую секунду Тэхёна крепко прижимают к себе. Это неудобно из-за позы, в которой они сидят, но отстраняться так не хочется, тем более, когда пальцы зарываются в мягкие волосы на затылке, а пятерня на спине обжигает теплом. – Не на тебя зол, Тэ-э. – на грани с шепотом, а руки напрягаются, Тэхён это чувствует. – На себя, на Намджуна с Джебидом, на Шу. Эти двое… – он замолкает на секунду, облизывает пухлые губы, целует куда-то в голову и, обуздав просыпающийся гнев, продолжает. – Они поклялись мне, что с тобой и Юнги ничего не произойдет во время моего отсутствия. Я ведь только поэтому согласился оставить вас, а в итоге что? – вопрос прозвучал резко и зло. Тэхён вздрагивает в его объятиях, все еще кусает свои губы, но уже для того, чтобы не всхлипнуть позорно в голос, ведь непослушные слезы уже мочат впавшие щеки. Но это хорошие слезы. Они приносят долгожданное облегчение и покой. В каждой из них осознание того, что от него Тэхёна не отвернуться. Что его любят. И, наверное, было так глупо предполагать другое, но ведь Джин не кто-то там, а Император. – Этот ублюдок не только смел касаться тебя, – продолжает злой интонацией мужчина, на каждом слове прижимая омегу к своей груди так, словно старался вдавить его в себя, – но и… – запинается и даже вздрагивает, пугаясь, слыша прорвавшийся всхлип. Джин отстраняется, но только для того, чтобы обхватить влажное лицо ладонями и жалобно надломить брови, а в следующую секунду отчаянно попросить: – Не плачь, пожалуйста, Тэ-э, – и бережно отирает пальцами его щеки, но те все равно подвергаются нападкам проворных слезинок, – мне больно от твоих слез. – переходит на шепот, а затем наклоняется, целует в губы, в нос, в щеки, в глаза, а Тэхён не может перестать. Расчувствовался, когда тяжелая плита, давившая на него, превратилась в мелкую крошку и руки, которые сделали это, потянулись к нему, чтобы забрать себе. – Я так виноват перед тобой. – где-то между поцелуем в уголок губ и левый прикрытый глаз искренне сожалеющим голосом шепчет правитель. – Теперь я ни на шаг от тебя не отойду. – не просто обещает – клянется. – Ты только прости меня когда-нибудь, пожалуйста. – и перетягивает омегу на себя, на свои руки, как они часто сидели около постели сына, когда тот болел. – Через год, через десять лет, в следующей жизни... – просит мужчина и гладит теперь дрожащие руки и плечи, – но прости обязательно… И это так глупо, – думается Тэхёну. Как он может простить его за это, если обиды нет вовсе. Омеге попросту не за что прощать его. – Тэ-э, – он словно дышит этим именем, – я правда… – и хмурится, выдыхает в темную макушку. – Я откажусь от всего, – у Тэхёна дыхание спирает, – ты только попроси. Что угодно. Я сделаю все для тебя. И ради тебя. – он говорит сбито и теряется в собственных мыслях, но уверенно идет к тому, чтобы озвучить страшное, роковое. – И мне никто больше не нужен, потому что ты мой. Моя омега. Папа моих детей. Мой возлюбленный. Я так… так сильно… Тэхён думал, что его оттолкнут, а его притянули к себе и, кажется, не выпустят до самой смерти, а то и дольше. И припав солеными губами к влажным мужским в каком-то отчаянно-благодарно-счастливо-обреченном поцелуе омега понимает, что он совсем не против. Не против оказаться заточенным в золотой клетке, держать лицо и показывать безупречные манеры, которым его никто не учил. Готов стерпеть все, что так ненавистно сердцу ради него. Для него. Потому что и Тэхён так сильно…

***

Через три дня они отправляются к границе, за высокими стенами которой их встречает несколько отрядов ханского войска. – Знак доброй воли Великого Хана, – лукаво окидывает рукой рослых, загорелых мужчин переводчик-омега и улыбается противно и приторно, от чего Тэхёну совсем становится не по себе. Ревность грызет изнутри, обгладывает кости, но стоит Джину подать ему руку, чтобы помочь выбраться из паланкина, как все негативные эмоции сходят на нет. Не больше часа Император решает вопросы с местным командованием, говоря на чужом языке бегло и просто, вызывая у омеги-переводчика некое разочарование. Он ненужной мебелью стоит, прислонившись к каменной стене и накручивая на палец обильно намотанные вокруг шеи бусы, и Тэхёну, найдя манящим его внешний вид, интересно – одеты они были просто так, или чтобы очаровать чужеземного правителя, который одарил его беглым, холодным взглядом и больше никаким вниманием не порадовал, зато Тэхёну задал около сотни вопросов, пока тот держался около мужа. Омега-переводчик не красивый. Он обычный. Тэхён бы мог сравнить его с собой. Волосы рыжие, длинные, собранные в непонятную прическу. Кожа смуглая, шоколадная. А вот одежды смущают. У всех в этих краях они слишком откровенные. Омега, например, одет в светло-бежевый плотный топ и такого же оттенка широкие шаровары, держащиеся на тазобедренных косточках, а сверху накинуто что-то похожее на халат из полупрозрачной струящейся ткани по пяты, который не скрывает оголенные участки тела. Воины и вовсе с голой грудью, смущают одним своим видом. На них свободные шаровары с тугим поясом вокруг плотной талии и распахнутые жилетки, а оттенки кожи такие разнообразные, что за время «совещания» Тэхён сумел расставить их в своей голове по цветовой гамме от обычного смуглого до угольно черного (да, был один такой мужчина, к которому взгляд тянулся, словно магнитом. Неужто кожа у него действительно такая, или же он просто пренебрегает водой?). Коротко говоря, все в диковинку и в новинку. Юнги, к слову, тоже разглядывает всех с неподдельным интересом, смущенно опуская голову и бездумно пиная носком обуви пыль и редкий песок, когда Джунки, не скупясь на эмоции, активно дискутирует с Джафаром и не стесняясь обсуждает того или иного воина. Джин поговорил и с сыном и, как итог, ребенок сейчас одет в омежий наряд из легких тканей, в которых ему абсолютно неудобно. Непривычно. Длинные, широкие рукава – непрактичны, а в тканях, свободно падающих прямо на песок из-под широкого пояса чем-то отдаленно напоминая женскую юбку, можно запутаться и зарыться носом в землю! Юнги это откровенно не нравится, но Джунки говорит, что он выглядит мило и красиво, что тоже взыграло на согласии Наследного Принца выряжаться в это безобразие, но все же главным фактором оказались слова отца. Он сказал, что у него нет сына-мужчины. Омега и дочь – пожалуйста и, если Юнги будет пытаться лепить из себя кого-то другого, он навсегда отрежет ему путь в Зал Совета. Пришлось принять такие условия и вновь поднять вопрос с наследованием престола. Джин был против, открестился тем, что собирается назначить Гука правителем Империи, как только все придет в норму, но омега вспылил, наговорил возможно лишнего, и заставил правителя усомниться в своем решении. – Согласишься, если я выдам тебя замуж, чтобы укрепить границы? – в финале поинтересовался отец. – Соглашусь, – твердо и не раздумывая ответил сын. – Это ты сейчас так говоришь, – мягко попытался осадить его Джин. – Как только у тебя появится возлюбленный… – Я соглашусь, – уверенно заявляет ребенок, а родителю ничего не остается, кроме как вздохнуть тяжело, пообещать подумать над этим и попросить его поговорить с папой. На последнее у Юнги пока смелости не хватает. Папа точно заставит его передумать, или они разругаются в пух и прах, а этого не хочется, тем более сейчас, когда он вновь начал улыбаться и оживать, есть чуточку больше и любовно поглаживать кольцо на худом пальце, когда разговаривает с дядей Намом или кем-то еще. На время путешествия в Ханство Намджун и Ханзо приставлены к Тэхёну, как личная охрана, что было весьма ожидаемо. Джебид сказал, что не поедет с ними, Джин непонятно для всех фыркнул. Он и не настаивал, не хотел, чтобы друг по доброте душевной еще что-то скрыл от него, как-то вмешался в жизнь его семьи, но великодушно разрешил Ханзо, показавшему свои боевые умения в поединке с Намджуном (честное слово, Тэхён думал, что эти двое убьют друг друга!) ошиваться рядом с его супругом, не зная, что тот поклялся Господину защищать его сына до последнего вдоха. Сам варвар отправился к Гуку на помощь, Мэй осталась с Ярин на границе, отбиваться от наемников и командовать имперской армией, отправляя ее в те места, где страны-соседи, прознав о состоянии в Великой Империи подводят свои войска, желая откусить от нее хотя бы небольшой кусочек, как это в свое время сделало Ханство. Тэхён совсем не вникает, что именно сейчас происходит с Империей. Ему не интересна политика, новости внешнего мира и всякое такое. Однако краем уха он услышал, что уже не для кого не секрет, что Император воскрес и вскоре предстанет перед всеми со своей семьей и наследниками. Что-то было еще про массовые бунты и безжалостную резню с кровопролитием, но Тэхён качнул головой, отгоняя воображение подальше от этих слов. Война Гука, начавшаяся с варваров, уже перестала быть делом лишь варваров. Его армия пополняется и имперцами, которые выползают из своих нор, готовые поставить все, чтобы свергнуть Королеву и вернуть мир в прежнее русло. И пока счет не на их стороне. Но все решит Хан. Если тот выделит войско, то исход переворота уже будет предрешен. А пока остается только держаться и надеяться, что дипломатическая миссия правителя не растянется дольше, чем на три месяца. По таким скромным подсчетам с нынешним напором варваро-имперская армия начнет сдавать позиции и, если конечно, королевские псы не будут сеять смуту. Но Гук этого не допустит – в этом плане он хладнокровный. Что касается королевских шпионов непосредственно в лагере Императора, так Джин надеется, что за прошедшее время хотя бы большую их часть искоренили, с чем помог, несомненно, Ханзо, заработав в копилку дополнительные баллы. А вот Юнги, Ярин и Джунки весело проводили время вместе. Было неловко в определенные моменты, потому что подруга всегда была чересчур тактильно и, если раньше, обнимая по-дружески Джунки или взаимодействуя с ним слишком близко, омега не испытывал ничего негативного, то сейчас старался не смотреть или незаметно вклиниваться между ними. По-хорошему, нужно было сказать ей уже сейчас, а не ждать возвращения из Ханства, но Наследный Принц струсил и оставил все на потом. Путь в Хаджиб (столицу Ханства) занял почти месяц. Все было бы гораздо быстрее, не останавливайся они в каждом крупном городе на пути и не гости у тамошних управляющих по три дня, как полагается этикету этого государства. Но Тэхён совсем не жаловался. Ему это нравилось. Омега-переводчик, сопровождавший их все время, любезно рассказывал о городах, традициях, языке, местности, животных и растениях, мифах и легендах, если Джину не было скучно, и он не забирал эту прерогативу себе, от чего омега дулся, шипел что-то совсем тихо себе под нос, злился, а Тэхён старался не хихикать громко. Муж действительно знает многое о стране, в которой по воле случая прожил десять лет, да и рассказывает он куда интереснее, и шутит уморительно смешно, так что фаворит в этом деле явно не омега-переводчик. Намджун бывает позволяет себе вольность вставить слово, перебить правителя, и эти шуточные комментарии Тэхён готов слушать бесконечно, даже вечное лето, которое диктует моду в Ханстве, уходит на второй план. А может за прошедший месяц омега свыкся с удушающей жарой? Такой вариант тоже рассматривается. А вот сын скулит капризно, что не любит жару и в дневное время прячется в паланкине, выбираясь из него лишь утром и вечером, чтобы вновь капризничать и просить уже у отца собственного коня, но раз за разом терпит поражение и дуется, когда не только Джунки потешается над ним, но и родной отец, разглагольствуя о том, что папа вот спокойно едет в седле вместе с ним, а Юнги с Джунки не может что ли? Омежка тогда краснеет в смущении, опускает голову и обиженно бубнит, что родители так-то в браке, но дядя Нам и тут вставляет свой комментарий, говоря, что все поправимо! И тогда хохочут все: родители, Джунки, Джафар, дядя Нам, хэварэ Рю, даже Ханзо усмехается, из-за чего ткань его маски гуляет под выдохами, и омега-переводчик (вот последний и вовсе раздражает! Чего он вообще хихикает, как гиена? А Юнги знает, как они хихикают, видел их несколько недель назад в клетках одного из городов!). И вот зачем эти дети ведут себя подобным образом? Словно им не отвратительно общество друг друга! На самом же деле все достаточно прозрачно и прозаично: Джунки нравится, как смущается Юнги, а омега чувствует себя беспомощным в такие моменты, а ощущать себя таковым ему не комфортно. Папа рассказал отцу о случившемся в первые часы в лагере, как Юнги зубами выгрыз Джунки место в своем шатре, о его переживаниях, которыми сын поделился после своего первого убийства, и робко попросил супруга оставить юношу рядом с сыном. Джин к подобной просьбе отнесся ревностно, но все же согласился, красноречиво переговорив с юным воином и на пальцах объяснив, что с ним будет, если тот вдруг посмеет не то, что как-то опорочить, а просто посмотреть неправильно на его ребенка и допустить хоть одну постыдную мысль, а вспоминая первую течку Юнги – у Джунки уже был грешок и повод усомниться в нем. Тогда юноша судорожно тряс головой и твердил свое «Да как я могу! Юнги же мой друг!», а рассказывая это все тому самому другу и оглаживая его мягкие ягодицы, когда тот оседлав его, развязно двигал бедрами и просил замолчать, довольно хихикал. Дядя Джин за такое не только голову оторвет, но ради Юнги он готов рисковать собственной жизнью и здоровьем. И никто ничего не замечает, даже тогда, когда на шее Юнги появляется небольшой засос после воистину великолепной и развязной ночи, который тот усиленно прячет за стойками-воротниками омежьих нарядов. И, пожалуй, хорошо, что все внимание сейчас приковано к родителям, к их взаимоотношениям и взаимодействиям, в противном случае Юнги бы сгорел со стыда. Омежка и сам бывает засматривается на то, как отец заботится о папе, как ухаживает за ним, млеет от их взаимных взглядов и улыбок, тихих перешептываний, некоторые из которых вызывают румянец смущения на папиных щеках и слабый удар в плечо. И в такие моменты он старается незаметно ухватиться за Джунки, взять его за руку, пока тот держит поводья, либо же откидывается назад, припадая спиной к его груди, чтобы быть к нему еще ближе. Влюбленность травит его рассудок и молит о нежности и ласке, которая следует незамедлительно. А еще папа начал поправляться! Ступня зажила, так что необходимость в трости отпала, он стал кушать больше, набрал вес, обзавелся легким жирком и ведет себя куда более активнее и живее. Уже не спит несколько раз в день, а квадратная улыбка, кажется, не спадает с его лица, в тандеме с появившимися щечками делая его запредельно милым. – Ли Син, – зовет Джин, восседая верхом на коне и мягко натягивая поводья, бережно обнимая Тэхёна поперек талии с прекрасным мягким животиком, а не впалой ямой. Удивительно, но теперь и поездки в седле не кажутся каторгой. Омеге даже нравится и потому по большей части он путешествует исключительно с супругом, а не в душном паланкине. Может, у Джина седло удобнее? Императорское же… Он, кажется, и к такому начинает привыкать: к дорогим тканям, мельтешащим слугам, обращению «Ваша Светлость», уважительному отношению, чужой помощи, низко склоненным головам. Джин смеется, когда Тэхён теряется от взаимодействий со слугами, когда его робкие просьбы, которые должны быть приказами, завершаются смущенным «пожалуйста» или «спасибо». Его манеры еще далеки от таковых, которые присущи Супругу Императора, но поучать или заставлять его что-то делать правитель не намерен. Он влюблен в варвара, который первую половину жизни прислуживал всем, кому не лень, а вторую пытался жить свободно. Тэхён такой, каков он есть и менять его не хочется совершенно. Хотя, один раз он попытался назвать его «Ваше Величество», как собственно и подобает Супругу Императора, но Джин тогда так расхохотался, что живот скрутило в болезненном спазме! Тэхён смущенно и обиженно надулся, но на просьбу мужа ответил согласием – отныне никакого «Ваше Величество». – Слушаю, Ваше Величество. Ваша Светлость, – почтительно склоняет голову Ли Син с собранной на затылке косой темных, густых волос и скрученных в красивую прическу, заколотых толстой шпилькой с головой дракона на одном из концов. После нападения она приходила в себя недолго и буквально через день с перебинтованной головой уже бойко раздавала приказы и вновь начала прислуживать Тэхёну, хотя тот робко предлагал ей приступить к обязанностям, когда полегчает. Она настояла, а омега не возразил больше. Джин не скрывал широкой улыбки довольного зрителя и никак не вмешался. – В Хаджибе слуги будут жить в отдельном доме за пределами дворца. – Тэхён уже знает, что приезжать со своей обслугой во дворец Хана – причина, по которой многие лишались голов. Хан оказывает радушный прием, потому собственные слуги – неуважение к его гостеприимности. – Казню всякого, кто посмеет нарушить здешние законы. – Слушаюсь, Ваше Величество. Ваша Светлость, – и, откланявшись, скрывается из вида. Джин выделил слугам довольно внушительную сумму, разрешив устроить выходной, длиною на время перебивания правителя и его супруга во дворце Хана, а у Намджуна даже сомнений не возникло, с чьей подачи было принято такое решение. А что? Тэхён знает, что слуги работают денно и нощно, не отдыхают, а тут такое редкое событие! Они ведь тоже живые люди, которые будут лучше работать на любимой работе, для любимых господ, а не для тирана и деспота. Лицо Джина после таких речей нужно было видеть. Это он-то тиран и деспот?! В любом случае Тэхён был доволен собой, а стоило им ступить на вымощенную странным желтым камнем столичную дорогу с серо-белыми постройками по обе стороны в несколько этажей, как восхищенно отзывался мужу обо всем, что попадалось на глаза. Золотые фонтаны с фигурами людей произвели фурор, необычные люди в необычных нарядах – блеск в глазах, а дворец, который будто утонул посреди оазиса-сада с любой стороны, с какой не посмотри, лишил дара речи. Что смешно, Юнги глядел на все с открытым ртом и подобно папе, взволнованно ухватил Джунки за запястье, которому также изумленно хлопал глазами. Хан лично их встречать не вышел, но его два сына сеяли радушие и дружелюбие. Тэхён старался не пялится сильно на молодых мужчин, но он все никак не мог понять, почему эти двое похожи друг на друга настолько сильно, что складывается впечатление, что это дублировали одного и того же человека? И только потом с каким-то поздним зажиганием понял, что эти двое, как Джэй и Кэй – близнецы. Сыновья Хана поведали о том, что отец отправился на охоту, чтобы угостить дорогих гостей собственноручно подстреленной дичью, а его супруг отдыхает у себя в виду того, что плохо спал ночью, одарив гостей одинаковыми лукавыми улыбками. Джин слабо напрягся, переводя их слова, а Тэхён не понял. Войско тоже пришлось оставить за пределами дворца по той же причине, что и слуг, вот и получилось, что во дворец прибыли Джин с Тэхёном, Юнги с Джунки, Намджун с Ханзо и Рю, которую по-хорошему, тоже нужно было оставить за пределами, но правитель почти не солгал, когда сказал, что его супруг восстанавливается после тяжелой болезни и ему будет спокойнее, если та, которая следит за этим, будет рядом. Вот и получилось, что в комнаты расселили попарно и лишь шаманке выделили индивидуальные хоромы в гостевом крыле. Помещения, через которые они следовали за слугами, громоздкие, пестрые, с причудливой резьбой и множеством тканей и ковров. Даже покои, в которых расположились Джин и Тэхён утонули в этих тканях и обилии подушек самой разнообразной формы и размеров. А еще кровать! Кровать непривычно круглая и большая! Да она просто огромная! ..и круглая! Тэхён изумленно шнырял из угла в угол, рассматривал статуэтки людей в разных позах и разных действиях, восхищенно ахал и охал, касаясь пальцами и плотных, и легких тканей, и бахромы, и шероховатых узоров, находя во всем что-то удивительное, необычное, а Джин, собрав руки на груди и прислонившись к стене около массивных дверей, любовался таким вот детским энтузиазмом. К комнате примыкала еще одна – купальня, размерами тоже не уступающая. И, как понял Тэхён, изначально она была еще больше, но ее разделили, чтобы из соседней комнаты, в которой таким же изумленным ребенком бегает Юнги, пока Джунки комментирует каждый его восхищенный возглас любовно наблюдая, был доступ в свою часть. Разделяет их тонкий коридор, предназначенный для слуг, которые ухаживают за этим местом. Выход на балкон и вовсе воспринимается, как что-то из ряда вон выходящего. С него открывается изумительный вид на столицу и дворец. Мост, по которому они ехали в главное здание дворца, реку глубоко внизу и небольшой водопад шуршащей воды. Зелень, очень много зелени. Словно ее собрали со всего Ханства и жадно оставили себе. Веет приятной дневной прохладой, хотя в пути в это время кожа на солнце плавилась. Летают пестрые птицы, играя друг с другом в воздухе. И как подобному не изумиться? Особенно, когда, взглянув с балкона вниз, откуда-то все та же озорная стайка птиц устремляется вверх, тревожа притаившихся на стенах, оплетённых необычными растениями, разноцветных бабочек. Тэхён будто попал в мир собственных грез и фантазий! Будто кто-то рассказывает ему истории, а он самостоятельно выдумывает для себя целый мир! Огромный и необъятный. Но это все изумительная реальность, в которой один лишь дворец, наверное, как целая столица в Империи! – Ну, не целая, – тянет Джин где-то за спиной, все также не отлипая от стены. Он-то уже бывал здесь, жил в этих комнатах и виды все ему немного надоели. – Но половина точно будет. Люди в Ханстве любят пространство и помпезность. О да, Тэхён это заметил! Сложно не заметить на самом-то деле, как и взгляд, с которым муж наблюдает за ним, вставляя свои вот такие вот комментарии, и теплую влюбленную улыбку, от которой у омеги внутри те самые бабочки порхают. Они ведь уже взрослые люди, разве дозволено им вести себя подобно юнцам впервые познавшим, что такое любовь? Тэхён смущенно закусывает губу, опуская взгляд в пол, когда, собрав руки за спиной, медленно и аккуратно спускается с пары ступеней, отделяющие балкон от комнаты, а Джин все также смотрит на него, любуется. Стук в дверь не кажется чем-то неожиданным, он не заставляет Тэхёна вздрогнуть или поменять взгляд и выражение лица Джина. Тихий голос говорит что-то непонятное, на что мужчина отвечает коротко и дружелюбно, все еще любуясь супругом, который с предельной заинтересованностью перебирал пальцами мягкую бахрому свисающей, кажется, с самого потолка ткани, продолжая глупо улыбаться. Массивная, тяжелая дверь отворилась тихо, пропуская внутрь слугу. Тэхён понял это, лишь мельком взглянув на наряд: густо намотанная вокруг головы ткань, не позволяющая ни одному волоску выбраться наружу, платок-маска из ткани, которая немного просвечивается, короткая однотонная кофта без рукавов, на которую сверху накинута жилетка, широкий пояс и шаровары. Все это нежного зеленого оттенка. Омега-переводчик любезно рассказал еще в первом крупном городе, что слуги – неприкосновенны и они не имеют права соблазнять господ. Если вдруг такое случается и господин, овладевший желанным телом, не захочет оставить его себе, слугу (не важно, кем он будет – мужчиной, женщиной, омегой) ссылают в публичные дома, коих по всему Ханство тысячи, если не больше, облачают в красный – цвет разврата – выкрашивают в этот же цвет волосы и там уже они до конца своих дней ублажают воинов, путников и всякий сброд. Стоит ли говорить, что Тэхён примерил на себя подобную участь? Особенно, когда омега добавил, что дети, вкусившие запретный плод до совершеннолетия и, особенно, забеременевшие одиночки (без супруга), если у семьи нет влияния, чтобы замять такое непотребство, тоже подвергаются тем же процедурам, как и неверные супруги. И как бы Тэхёну не нравилось это государство, он был несказанно рад, что не родился здесь. Слуга в зеленом аккуратно поставил большой поднос с несколькими вазами фруктов, кувшином чего-то и парой бокалов на стол, тихо и, судя по интонации, уважительно о чем-то поинтересовался. Джин ответил также коротко, не сводя глаз с Тэхёна, а тот уже во всю был заинтересован слугой, робко поглядывая на него, находящегося буквально в паре шагов. Судя по плавным действиям и хрупкому телосложению – это омега. Он неторопливо и аккуратно переложил принесенные плоды в большую чашу, которая покоилась здесь же, на столе, а Тэхён взгляда не мог отвести от его красивых рук, а после нахмурился в задумчивости и в таком же непонимании поинтересовался у супруга: – А почему такой цвет? – он прозвучал невинно, действительно не понимая, почему у слуги, который сейчас наливает что-то похожее на вино в бокалы ногти выкрашены в точно такой же кровавый цвет. – Тэ, отойди от него! – восклицает Джин, стоит ему наконец перестать созерцать своею омегу и сделать несколько скорых шагов вперед, чтобы замереть на месте и вскинуть руки, начав что-то говорить. Тэхён и понять ничего не успел, как этот самый омега-слуга дернул его за запястье, а после и вовсе оказался за спиной, приставляя к горлу причудливый изогнутый полумесяцем нож, который прятал все это время за поясом под жилеткой. – Д-Джин? – боясь вздохнуть, испуганно лепечет Тэхён, глядя на мужа огромными испуганными глазами и вздрагивает, трусливо прикрывая глаза, когда омега позади рычит-шипит что-то, выплевывает со злобой и ненавистью, давит на горло сильнее, грубее хватая за подбородок цепкими пальцами. Тэхёну вновь не так страшно, как должно быть. Мысли о том, что он может умереть надежно заперли за вновь опустившимися стенами. И лучше бы там оказалась еще одна, гласящая о том, что Джин может пострадать из-за него. У Тэхёна задрожало не только тело, но и губы, а глаза наводнились похлеще рек после таяния снегов. – Страх? – слышится позади понятное, а может, Супругу Императора хочется расслышать в бесконечном трепе этих двоих что-то родное, помимо мимолетных убеждений мужа, гласящих, что бояться нечему. Сложно так-то, когда нож у горла поверить в такое. – Он тоже страх, когда просить. Когда умирать. – с грубым акцентом шипят позади. – Отпусти его, – четко, медленно, почти по слогам просит мужчина, вскинув руки в останавливающем жесте, но слуга-омега на подобный жест усмехается и медленно качает головой, кажется, улыбаясь еще шире, когда Тэхён отчаянно и тихо всхлипывает.