Проклятое дитя

Так лень открывать глаза и просыпаться, но отголоски головной боли не позволяют безмятежно оставаться в Мире Грез и довольствоваться тишиной и покоем. Они давят на виски некомфортной тяжестью, точно такой же, как и на тело. Ощущение, что Тэхёна били изнутри, но он этого не помнит. Ровно, как и того, почему умиротворенно спит на плече мужа, жмется к его боку, обнимает поперек груди, а тот лениво играет с его взмокшими прядями на затылке и боках. Последнее, что омега помнил, так это нож у своего горла и бесконечное чувство страха, а вот дальше – мрак. Он вскидывает голову резко, бегло осматривает ласковое, удивленное и совсем немного обеспокоенное мужское лицо, его тело, не отмечая никаких повреждений. Они все еще не переоделись с дороги, оба в темно-зеленых нарядах для путешествий, а значит муж не ранен, что уже хорошо. – Проснулся? – задает глупый вопрос Джин, мягко спуская руку с плеча на омежье бедро. – Как ты? Тэхён хмурится слегка, прислушивается к собственным ощущениям, но кроме как разбитость после дневного сна не ощущает ничего, потому в ответ мягко и невинно улыбается, слабо пожимая плечами и укладывая голову на грудь мужа. – Ты меня испугал, – на выдохе признается правитель, ждет, пока в попытке найти удобное положение супруг ёрзает, когда переворачивается на живот все так же умещая голову на его груди, и лишь после этого мягко целует в нос и улыбается тепло, наблюдая за тем, как омега слабо и по-детски шаловливо морщится. – А что с тем омегой? – тихонько интересуется он хриплым ото сна голосом. Не самое удачное начало разговора, и уж тем более не та тема, на которую хотел бы общаться муж. – Он был из гарема Хана? Император нахмурил густые брови. Раз Тэхён спрашивает, то, видимо, не помнит, а это, наверное, лишний повод для беспокойства. А может Джин просто себя накручивает. – С чего ты взял? – разговаривать об этом ему не хочется, не хочется, чтобы супруг испытал то, что испытал вновь, но смолчать не может, потому голос его звучит нехотя, лениво. – Ну, его ногти, – смущаясь пробубнил Тэхён, опуская взгляд на губы мужчины, а после обратно в глаза, – они красные. Он помнит это только потому, что уделил не мало внимания плавным движениям чужих красивых рук. Помнит их словно видел всего секунду назад и образ не успел выветрится из памяти. – Можно и так сказать, – после небольшой заминки все же отвечает Джин. Визит этого омеги-слуги и пяти минут не продлился. Император потерял бдительность, погрузившись в чувства, которые захлестнули его с головой, заставив напрочь забыть о том, что и в Ханстве небезопасно, что враги повсюду, что даже Хан несет смерть ему и его семье. Он просчитался и позволил взять своего супруга в заложники, напугать до истерики. У Джина не было шанса вызволить его: только он делал шаг ближе, как омега предупреждающе цыкал и качал головой, сильнее надавливая плоской частью клинка-полумесяца на нежную шею. Он только и мог, что отчаянно просить отпустить его омегу, разобраться именно с ним, но все было бы тщетно. И Джин уверен, не постучи в следующую секунду очередной слуга и не объяви, что прибыл Советник Хана, он пачкал бы руки в кровь супруга в отчаянной попытке спасти его. Но этого, к счастью, не произошло, а уже через мгновение, правитель крепко прижимал к себе самое дорогое, что есть в этом мире, целовал бегло и успокаивал. Омега скрылся на балконе и Император более, чем уверен, что он с завидной ловкостью спустился по неровностям строения и крепким стеблям растений этажом ниже, где растворился в подсобном помещении. Когда в покоях появилась Рю (ее позвал слуга, который привел Советника, по зычному приказу Джина), Тэхён принялся кричать, что ему больно. Где и что конкретно болит выяснить так и не удалось: он то хватался то за живот, то за голову, то за грудь – складывалось ощущение, что у него болит все и сразу. Травы, которые хэварэ носит с собой всегда и везде, как и около десятка небольших флаконов в специальной сумке на поясе, помогли практически сразу. Тэхён успокоился, прижался к мужу и жалобно признался, что он устал. Рю хотела дать ему еще и настойку, которая погрузит его в сон, но омега уснул раньше, чем женщина успела вытащить флакон из сумки. – Вот как, – задумчиво протянул Тэхён, – наверное, я просто испугался, – и стыдливо опустил глаза, закусывая губы. Ну, правда, чего это он так отреагировал? Словно в первый раз. Все действительно закончилось хорошо. Не пострадал ни он, ни Джин, ни даже неизвестный омега, но в тот момент Тэхёну было нестерпимо больно и страшно от одной только мысли, что, сцепившись с чужаком, его мужчина как-то может пострадать. В животе неприятно потянуло, а следом в болезненном спазме скрутился желудок на что Тэхён жалобно надломить брови. – Кушать хочется, – и надул свои очаровательные губы, вынуждая Джина ласково усмехнулся и поцеловать его в складку меж бровей, а потом все же в выпяченные уста. – Там, – качнул головой куда-то в сторону, – пир в нашу честь, но мы можем и здесь остаться. Тэхён изумленно распахивает глаза, не совсем понимая, сколько времени проспал. В Ханстве темнеет позже, нежели в Империи, потому угадать время суток по освещению на улице для него все еще сложно. Пир был запланирован на вечер, так сколько сейчас уже? Еще чуть-чуть и мир окунется в серость, а празднование гудит уже часа два, не меньше. – Почему ты не разбудил меня? – капризно тянет омега, умилительно округляя глаза и вскидывая густые брови, пряча их под черную челку. – Это же не красиво – мы в гостях! Джин усмехается негромко и не может продолжать дальше без улыбки. – И что? – слабо склоняет голову на бок. – Я – Император, а ты – мой Супруг. Нам можно все. Тэхён слабо и наигранно-обиженно бьет его по груди раскрытой ладошкой, а после нехотя отрывается от мужчины, выпутываясь из его объятий. – Раз так, – деловито начинает он, – то, Ваше Величество, подготовьте для меня тот прекрасный голубой наряд, – шаловливо усмехается Тэхён, разматывая пояс одеяний и незамедлительно следуя в сторону купален. Джин смеется, садится на постели, подбирая ноги по-турецки и улыбается с коварной хитринкой. – Это тот который вы назвали непристойным и пошлым, Ваша Светлость? В проеме в купальню Тэхён оборачивается с закушенными губами, но даже такой жест не позволяет скрыть его широкой улыбки. – Это было до того, как я увидел здешние наряды.

***

Ханство окутывает тьма, когда Джин нежно перехватывает руку Тэхёна, бережно целует его костяшки, пока слуги перед ними распахивают широкие, тяжелые двери, и кладет ее на свое предплечье. Омега в ответ смущенно улыбается и почти не переживает, слыша бойкий голос, который объявляет об их прибытии. Шум и гам, песни и танцы, бесконечные разговоры тут же прекращаются и все внимание многочисленного люда устремляется к ним. Джин, статно и неторопливо, уверенной походкой и высоко поднятой головой идет только вперед, а Тэхён рядом кусает щеки изнутри, специально опускает голову чуть пониже, чтобы вьющаяся челка скрыла его глаза. Ему все еще некомфортно в своем статусе, но, когда рядом муж, все воспринимается куда проще. Наряд, который Тэхён окрестил развратным и близко к такому по описанию не подходил. Просто воротник-стойка туники был не так сильно запахнут, как на других его нарядах, открывая видимость на ямку меж ключицами и их головки. Рукава, конечно же, длинные, но ткань немного просвечивается, а еще туника заканчивается на середине бедер! Светлые штаны ýже тех широких мешков, которые он привык носить, потому и складывается ощущение, что те развратно обтянули его ноги. И, если убрать мысль о том, что этот наряд чересчур пошлый (по меркам Тэхёна, конечно же), не согласиться с Джином, что Его Светлость выглядит в нем прекрасным, невинным созданием – невозможно. И сейчас, если честно, небесно-голубая туника с золотыми узорами, нежно передающая его фигуру, выглядит самой скромной из всех нарядов, которые успели попасть в омежье поле зрение в этом огромном зале. У Джина наряд похожий: такого же кроя, из той же ткани, но рубаха едва ли доходит до бедер и подпоясана широким поясом. Сверху накинут тонкий халат-накидка без рукавов и все с тем же золотым драконом на спине. Тэхён не интересовался о Хане, не знал, как он выглядит и что он за человек, но, по редким историям, которые ему довелось слышать, образ представлялся высокого воина, с грубыми чертами лица, загорелого, большим количеством мышц, которыми он блистает всем на зависть. А еще он жестокий и кровожадный правитель, потому, когда им на встречу поднимается мужчина в широком желтом халате с разнообразными узорами на нем, густо подпоясанным вокруг большого живота широким тканевым поясом и выглядывающими из-под низа шароварами, Тэхён самую малость расстроен и удивлен. От его воображаемого Хана остался разве что рост. Он такой же великан, как и его муж, но выглядит в разы хуже него. Старее. Во многом виновата густая черная борода и усы и длинные, по плечи, волнистые черные волосы со вкраплениями седины. По-поросячьи маленькие, круглые глаза, уже залитые отборным хмелем на большом из-за жира лице. Смуглая кожа не выглядит молодой, кое-где обвисает, блестит. И был бы этот мужчина меньше ростом, выглядел бы точно, как пузатый сундук дома у Тэхёна в Логове, а так лишь смотрится крупным. Выглядит отталкивающе. Джин намного приятнее глазу. Сыновья Хана, наверное, в супругу пошли, – думается Тэхёну пока мужчины, по-видимому, обмениваются любезностями. Оба светловолосые, с легкой рыжиной, контрастно-смуглая кожа, вытянутые лица, длинные носы, большие карие глаза. Но оба такие же высокие. Сложены статно, только вот у одного преобладают мышцы, а у другого – жир. – Великий Хан интересуется о вашем здоровье, Ваша Светлость, – вынуждает Тэхёна вздрогнуть лукавый голос омеги-переводчика у которого настал звездный час. Его Светлость теряется всего на секунду, а потом мигом берет себя в руки и позволяет себе мягко улыбнуться. – Благодарю вас, Великий Хан. – и слабо склоняет голову, помещая ладонь на грудь (один из здешних жестов-благодарностей, который омега успел выучить). – Путешествия утомляют меня, но уже все хорошо. Хан даже улыбается неприятно. Что-то говорит Джину, тот отвечает ему со слегка надменным прищуром и полубокой улыбкой, а в конечном итоге дарит одобрительное похлопывание по плечу и указывает в сторону столов, расположившихся по правую руку от его собственного, за которым имеют право восседать только члены ханской семьи. Юнги не скучает. С изумлением наблюдает за необычными танцами, песнями, шутовскими представлениями, кушает много, пьет по большей части свежие соки, но иногда делает небольшие глотки сладкого алкогольного напитка, который, чего греха таить, пришелся по вкусу. Джунки рядом. Ревнивым коршуном поглядывает в сторону сыновей Хана, которые даже сейчас не стесняются и пожирают Юнги взглядом. Когда Император говорил, что Хан и его дети не знают ни манер, ни границ, юноша и подумать не мог, что столкнется с таким, и он безмерно рад, что сейчас, вроде как, официально может уничтожать всякого своим враждебно-ревнивым взглядом. Перед приходом во дворец Джин каждому раздал свою роль, и Джунки выпало быть женихом Юнги. Это объяснило потребность в одной комнате, а еще постоянное нахождение юноши радом с Наследным Принцем. Намджун стал Советником Внешних Дел, а Ханзо – Главнокомандующим Имперской Армии. Рю так и осталась хэварэ, наблюдающей за Тэхёном, которая, стоило супругам усесться за стол на мягкие подушки, быстро ретировалась к омеге, расспросила его о самочувствии, а после отправилась к себе, не желая больше находиться на празднестве. Пока Джин с Тэхёном отдыхали, отдуваться за всё и вся приходилось Намджуну и Юнги, потому оба сейчас выдохнули с неким облегчением, как и неизменно обеспокоенно поинтересовались о самочувствии омеги, а вот Джунки изумленно заявил, что дядя Тэ невероятно красивый и Юнги есть куда стремиться, за что получил легкий тычок в плечо от недовольного и обиженного возлюбленного. Джин с дотошной заботливостью наложил в тарелку все, что, по его мнению, непременно понравилось бы супругу, когда тот мягко потянул его за рукав, призывая приблизится так близко, как это возможно. – А почему Хан только с сыновьями? Где его супруга? …или тот омега? Джин хмуро покачал головой, прося тем самым не забивать голову лишним, но Тэхёну и правда было интересно, почему никто не разбавляет эту мужскую компанию. Хан наверняка сказал что-то на счет этого, но муж посчитал правильным не переводить, оставить в секрете. Прошло достаточно времени. Ночь полноправно вступила во владения, даря удушающему лету приятную прохладу, которая ощущалась даже в душном открытом помещении. Тэхён наелся от души, хотя по меркам Джина съел не так уж и много. Но омеге дышать тяжело и живот грозился лопнуть – чем не подтверждение переедания? А вот сладкий алкоголь, который так понравился еще в начале пути, желудком воспринимался как что-то мерзкое и отвратительное, что расстраивало. Он начинал беспокоиться, давить, танцевать вместе с танцовщиками и танцовщицами, и предупреждал, что, если Тэхён сделает хоть еще один глоток, то вся еда вновь окажется у него на тарелке, потому с легкой обидой он отставлял бокал на время, а когда более-менее приходил в себя все равно упрямо делал маленький глоточек манящего напитка. Хан пару раз обращался непосредственно к Его Светлости, интересовался все ли нравится, все ли устраивает, но по большей части говорил с Джином, повышая голос едва ли не до крика, так как сидел тот достаточно близко, относительно других гостей, но не так, чтобы говорить тихо, когда играет музыка. Он появляется в тот момент, когда Джин тихо рассказывает Тэхёну про то, как однажды Джебид выпил лишнего и принялся порицать танцовщиц за их развязные танцы. Улыбка и легкий смех супруга стерлись с лица, словно их и не было. Этот омега не входил через главные двери, тихо прошел через те, которые были у Хана за спиной, не привлекая внимание, но ему и не нужно было делать что-то особенное, чтобы заполучить его – все взгляды мгновенно приковались к нему. Он обладал воистину невероятной красотой. Глаза насыщенно-коричневого цвета, а разрез необычно большой, но острый. Тонкий нос и такие же тонкие губы. Острые скулы и смуглая, почти шоколадная кожа, на которой кое-где выступили озорные веснушки. Сам по себе худой, стройный, подтянутый, с отточенной фигурой, ростом чуть выше Тэхёна и длинными стройными ногами. На него хотелось смотреть, не отрывая взгляда и он настолько завораживал, что Тэхён в первые секунды не заметил главного: длинные, прямые волосы, достающие до поясницы, окрашены в насыщено-красный цвет, губы облачены в такой же, даже веки за густо-накрашенной черной подводкой и тушью с пошлыми стрелками, делающими его взгляд коварным и загадочным, тоже красные. Наряд и вовсе смущает: резной топ, похожий на кровавые волны, украшен обилием блестящих камней, а юбка, держащаяся на острых тазобедренных косточках, вульгарно обтягивает манящие бедра и влечет взглянуть на разрезы по обе ее стороны, начинающихся от верхней трети бедра. В пупке на подтянутом, плоском животе опасно горит красный камень. В крыло носа вставлено небольшое кольцо, от которого тонкая цепочка тянется к точно такому же кольцу в мочке уха. А на руках нет ни одного пальца, на котором не красовался бы перстень; бесконечное количество браслетов, даже на ноге один имеется. Шея тоже не лишена аксессуара, только вот тот больше напоминает собачий ошейник все того же красного цвета, пусть и сделан из приятной на вид ткани. Он ступает по коврам в мягкой чудаковатой обуви с острыми, загнутыми вверх носками, а у Тэхёна складывается ощущение, что тот плывет по воздуху. Невероятный, красивый, но в то же время от него веет этим: роковой порочностью, силой, уверенностью, жаждой крови. И пока Тэхён неотрывно вначале любуется, а затем уже самостоятельно пытается понять, почему этого омегу облачили в красный, он упускает из виду, как взгляд этого самого омеги и его супруга сталкивается, как криво натягивает один из уголков губ этот самый омега, как мрачнеет Джин, как крепче стискивает кулаки под столом и подсаживается к супругу еще ближе, помещая руку на его талию в немом жесте и желании защитить, уберечь. Омега присаживается рядом с Ханом. Никак не реагирует, когда его огромная ладонь ложится на острую коленку, когда ведет по коже выше, плотнее хватаясь за бедро и что-то шепча на ухо, а вот уже дальше Тэхён не смотрит, смущаясь закусывает губы и опускает взгляд, потому что рука мужчины перебирается на внутреннюю часть бедра, скрываясь под юбкой, не заботясь о том, что за ними наблюдает больше нескольких дюжин заинтересованных мужчин, от которых пышет желанием овладеть. Но омега, пусть и облачен в красный, является его концентрацией, одаривает Хана нечитаемым взглядом, говорит что-то только ему, а когда мужчина меняется в лице – мрачнеет, облачаясь в недовольство, – и вовсе бьет по руке, вынуждая убрать, оставить его, не позорить. – Это он, да? – бубнит Тэхён Джину, но на мужа не смотрит. – Тот омега. Да, это он. Только вот от него мало, что осталось. Тот светловолосый беременный омега, что со слезами на глазах умолял пощадить его, его супруга и детей, позволить им бежать, сейчас смотрел с высоко поднятой головой, легким прищуром и слабой, хитрой улыбкой, говорящей лишь о том, что очень скоро Джин тоже испытает то же, что и он. Однако Тэхён, говоря «тот омега» имел ввиду не только того несчастного, чья семья разрушилась по вине его мужа, но и того, с кем ему лично довелось столкнуться несколько часов назад. Его руки… То, как они изящно подхватили бокал с выпивкой, а еще окрашенные в красный ногти, которые быстро пробежались по драгоценному металлу… Тэхён забыть их почему-то не в силах. Они манят, завораживают, пленяют. Хан несколько раз хлопает в ладони, обрывая шуточную постановку на середине и гордо, с хитростью что-то заявляет, что неизменно дублирует омега-переводчик: – Ханхарад станцует для наших дорогих гостей! Все, кроме гостей из Империи, взрываются в бурных овациях, а вот омега одаривает Хана таким уничтожающим взглядом, что Тэхён неосознанно хватается за штанину мужа, боится. Невооруженным взглядом видно, какая напряженная между этими двумя война, но не сдает позиции ни один, ни другой. Хан старается ломать его, а вот Ханхард (что на имперский переводится как «драгоценность Хана», даже не супруг, коим тот все же приходится, а вещь!) строптиво скалит клыки и совсем не хочет ломаться. Его не сломить. Он плавен, гибок, изящен. Ханхард, начиная от стола ханской семьи, медленно и плавно ведет руками, создавая внеземные движения, плывет также медленно, пока вокруг глухая тишина, и лишь когда омега прыгает вверх, прогибаясь в спине, звучит громкий бой барабанов. Наверное, они отбивают бой тэхёнового сердца. Оно вторит каждому удару, каждому звуку подключившихся инструментов к чужеземной мелодии, а взгляд чистых, добрых глаз утонул в изумлении. Тэхён не смеет моргнуть, боясь пропустить хоть мгновение. Он будто бушующее пламя: манящий и обжигающий. Извивается, пошло ведет бедрами, трусит ими, подпрыгивает, падает на пол, прогибается и смотрит, смотрит в самую душу. В тэхёнову. Посылает опасные сигналы, предупреждения. Он – хищник, а Супруг Императора – его добыча, только вот в какой-то момент Тэхён перестает чувствовать от него опасность, щурится, хмурится, вспоминает, а после в неверии распахивает глаза и продолжает следить за олицетворением похоти и разврата с некой жадностью, впитывая все, без остатка, и пытаясь понять, как же так произошло. В Ханстве девочки и омеги учатся танцевать с детства. Считается, что чем гибче и искуснее танец, тем слаще ночь. Сложно представить, что творит этот омега в постели, если в танце он вытворяет такое. Все завистливые взгляды наблюдающих мужчин и их супруг, а также парочки омег, помимо Тэхёна и Ханхарда, становятся понятными. Еще один факт в голове всплывает практически в финале танца. До совершеннолетия девушки и омеги не прячут изгибы своего тела и вольны ходить в том, в чем пожелают (в пределах разумного, конечно), чтобы мужчины видели их, могли выбирать. После помолвки или же свадьбы (кому как повезет), супруг или супруга уже не могут выставлять свое тело напоказ, потому что оно принадлежит исключительно мужу и даже есть наказание тем, кто увидел тот же живот без разрешения мужчины – ему выкалывают глаза. Разве супруг Хана не должен быть замурован так, как Тэхён сейчас? И он ведь уже был замужем, так разве это не считается неуважением к тому, первому супругу? Тэхёну многое непонятно, но грудь разрывает нечто похлеще здешних обычаев. Ханхард закончил танцевать, упав на бок на выставленные руки. Одно из его бедер оголено и Его Светлость отчетливо видит пятна разных оттенков и размеров от чужих рук и пальцев, которые совсем были не видны, пока красные ткани, свободно летали по воздуху. Его темный, тяжелый, ненавидящий взгляд уперся в Тэхёна, который дышит так, словно это он только что исполнял танец, а не кто-то другой. Он задыхается, как и его сердце, буянящее в груди. – Тэ-э, – тихо окликает Джин, прозвучав одновременно с недовольным юнгиевым «слюни подбери», адресованное Джунки, – все в порядке? – и нежно касается спины, ловя ладонью крупное вздрагивание. Тэхён рассеянно кивает, глядя супругу в глаза, но Джин не уступает, не верит. Супруг обеспокоен, у него вновь голова полна мыслей, и это подтверждается, когда следующие несколько десятков минут он сидит молчком, не ест, не пьет, практически не реагирует ни на что, но бросает мимолетные взгляды в сторону Ханхарда, который скучающе покачивал алкоголь в бокале, пристально наблюдая за танцами женщин. – Ханзо, – наконец тихо зовет Тэхён, и мужчина незамедлительно оказывается рядом. Джин с недовольным прищуром наблюдает за тем, как супруг о чем-то тихо просит воина, а тот кивает покорно и удаляется. Несколько секунд спустя, омега нерешительно подминает губы, смотрит на омегу в красном, а после все же решается на что-то и намеревается встать, но муж, достаточно позволив супругу поразмышлять у себя в голове и теперь в стороне оставаться не намерен, потому требовательно и ощутимо хватает за запястье, останавливая. – Тэ-э, в чем дело? – звучит глухо и с напором, почти сквозь зубы. Тэхён поменялся после появления Ханхарда, и это пугает, заставляет задуматься. Он что-то вспомнил? Опознал омегу? Послал Ханзо за Рю, потому что ему плохо? У Джина в голове взрываются миллион мыслей, и каждая заканчивается неблагоприятно. Переживание за свою омегу возрастает в тысячи раз. – Пусти, – шикает Тэхён с нотками удивления и одергивает руку. – Я всего лишь хочу поговорить с ним. – Что? – удивленно и злостно шипит Джин. – Из ума выжил? О чем тебе с ним разговаривать? Тэхён удивляется слишком невинно для этого рассадника похоти, и правитель лишь сейчас понимает, что ему здесь совсем не место. А в следующую секунду омега растягивает губы в мягкой, приятной улыбке и накрывает руку мужа своей. У него вновь холодные пальцы. – Джин-и, любимый, все хорошо, правда, – заверяет он мягким голосом, глядя в темные глаза, и кивает мягко, – мне, правда, нужно это. И в любой другой ситуации Джин уже таял бы от его голоса и обращения, которое звучит редко, всегда робко и смущенно, но не в этот раз. Безумие позволять своей омеге разговаривать с тем, кто пару часов назад его чуть не убил. Так что в своем решении он остается непреклонен. Но и Тэхён идет к своему. Он сказал, что ему нужно поговорить – он поговорит, поэтому: – Великий Хан, – обращается он, за что Джин ощутимо и ничуть не нежно дергает супруга за руку, шипит, приказывает успокоиться, но бой уже начался и теперь либо победа, либо смерть. Хан вскидывает руку, заглушая музыку и обращая свой взор в сторону гостей. – Великий Хан, – пропускает мимо ушей все предупреждения омега, – у меня есть история, которая, я думаю, придется по душе вашему Ханхарду, – заявляет Тэхён и, когда переводчик переводит его слова Хану, мужчина неподдельно удивляется, усмехается по-доброму, говорит что-то омеге в красном, а тот вскинув пренебрежительно выкрашенную в красный бровь, припал губами к бокалу и беспечно отмахнулся. Переводчик доложил о согласии и заинтересованности. – Па-а, – удивленно и потрясенно зовет Юнги сбоку. Заражается настроением отца, начинает переживать, не зная причины. Джин шипит этого не делать, но Тэхён поднимается, позволяет себе вольность незаметно поцеловать в щеку, когда тихо шепчет на ухо: – Не переживай. Я не испорчу твою политику. Глупый. Джин совсем не поэтому его останавливает. Он боится. Если его убьет не Ханхард, так Хан, расценив его слова, или историю, неправильно. Император не готов потерять еще одного супруга, только не этого. Не Тэхёна. Он сотрет в пыль все Ханство, если произойдет нечто подобное и будет совершенно плевать одержит в итоге победу, или проиграет. Из-за Тэхёна он готов лишиться всего, потерять себя, ради него не жалко. Впитываясь в свою омегу цепким взглядом и внимательно следя за всем, откуда может прийти опасность, Джин заметно напрягается, мрачнеет. Юнги тоже не по себе от такой выходки и незаметно под столом тот хватает Джунки за руку. А вот Тэхёну вполне себе. Некомфортно только из-за того, что в него нацелено столько взглядов и вокруг звенящая тишина. Даже приборы не стучат и слуги тихими мышами затаились по углам – говорит Супруг Императора. – В те времена, когда я узнал, что под моим сердцем растет будущее нашей Империи, – после небольших раздумий начал Тэхён. Юнги вытянулся, округлил глаза в удивлении, перевел взгляд с папы на отца, который помрачнел сильнее, стискивая в крепких пальцах бокал с вином. – Джин, – шикает обеспокоенно Намджун, кивая головой в сторону Тэхёна, хотя до этого держался отстраненно и особо в разговоры не вмешивался. – Нет, – качает головой Император, хотя у самого внутри сердце сжалось и отзывается болезненным стоном при каждом ударе. – Он не станет. Юнги мажет взглядом по Джунки, который находится в подобном непонимании и заинтересованности, но не спрашивает, что именно вызвало беспокойство дяди Нама и что не будет папа, ведь он продолжает: – Мне пришлось бежать из дворца в компании своей матери и Советника Кима, – мягко стелет Тэхён, отзываясь легкой улыбкой о тех воспоминаниях, указывая раскрытой ладонью в сторону Намджуна, давая немного времени, чтобы омега-переводчик сделал свое дело. – Подальше от тех людей, которые были против продолжения Императора. Ханхард позволяет себе криво усмехнуться на этих словах и припасть губами к бокалу. – О нашем пути можно говорить бесконечно, но я хочу поделиться с вами одним определенным случаем, – Тэхён вновь замолкает, вновь ждет, когда переведут его слова и одаривает Джина теплым, уверенным взглядом и приятной улыбкой, так и говоря, что волноваться тому не о чем. – Случилось так, что мою мать серьезно ранили (она была на грани долгие месяцы), а Советника Ким, как я думал, убили. Самый заинтересованный в этой истории, кажется, Юнги, ведь папа говорит о своем прошлом, о котором совсем не рассказывает любознательному сыну. Даже отец избегает разговоров. Только лишь Ханзо пролил свет и ясность на определенные моменты. – Как вы понимаете, ни оставить мать, ни опустить руки я не мог – на мне лежала ответственность не только за будущее Империи, но и за своего ребенка, – Тэхён улавливает взглядом возвращение Ханзо и слабо кивает ему. – Так что я продолжал идти вперед невзирая на боль и усталость. – Джин тоже замечает возвращение мужчины, внимательно сканирует его взглядом, отмечая лишь то, что в руке у того кожаный сверток, надежно обмотанный тугой толстой нитью и небольшой мешочек полный чем-то. – В надежде обхитрить преследователей, я притворялся беременной барышней: носил женское платье и прическу. После перевода по залу прокатывается удивленно-восхищенное перешептывание. Даже Юнги ахнул в неверии и быстро взглянул на отца, будто бы нуждаясь в том, чтобы он подтвердил, но родитель продолжал смотреть серьезно и внимательно, ровно, как и Намджун, следящий за тем, как Ханзо остановился около омеги не спеша передавать ему то, что принес. Тэхён же, обернувшись, о чем-то тихо поинтересовался у мужчины, а тот безмолвно кивнул. – Мой путь лежал через пустыню, – наконец продолжил он и лишь на секунду Джину показалось, что голова Ханхарда слабо дернулась. – Впервые оказавшись в ней, я рисковал погибнуть, не зная, как выживать, что делать и куда идти. – он обернулся, вновь шепнул что-то Ханзо, а тот незамедлительно принялся разматывать тугую веревку свертка. – Но Боги, видимо были на стороне Империи, раз среди моря бескрайнего песка послали… – он сделал заминку, усмехнулся беззлостно, мило и невинно, а затем поднял свои прекрасные добрые глаза. И если до этого Тэхён не смотрел на кого-то конкретного и трусливо избегал зрительного контакта с кем-либо, то сейчас уперся взглядом в насыщено-темные глаза Ханхарда, – караван чужеземцев. И нет, Джину совсем не кажутся, когда взгляд стрелой метнулся в омегу в красном, обнаруженные в нем перемены. Если до этого тот глядел на его супруга высокомерно, ехидно, со злобой, то сейчас облачился в серьезность. Задышал, кажется, чаще и глубже, и медленно поставил бокал, который весь рассказ до этого крутился около его губ, на стол. Тэхён перенял из рук Ханзо сверток и мешочек и медленной поступью направился к завороженному историей Хану, его сыновьям и притаившемуся омеге. Джин напрягся сильнее. – Признаться, хозяин этого каравана не хотел помогать незнакомой беременной барышне с ее больной матерью, а вот его сын, – он вновь сделал небольшую паузу и осторожно опустился на колени около ханского стола аккурат напротив Ханхарда и поместил сверток на свои бедра, пока руки аккуратно отставляли блюда в стороны, расчищая место. – Его сын-омега проникся тяжелым положением, проявил заботу и доброту, уговорил отца помочь этой барышне и его матери. Спас неизвестного ему человека. – Тэхён поднял глаза, вновь столкнувшись с насыщенно-карими, которые бегают по его лицу, рассматривают. – У нас с этой омегой есть своя история и плата за доброту, – заявляет Тэхён, беря сперва мешочек, развязывая его, до отказа наполненный сушеной хурмой, и ставит его на стол, пододвигая как можно ближе к Ханхарду. – Которая, к сожалению, останется лишь между нами, – на этих словах он аккуратно кладет кожаный сверток на стол и откидывает его полы в стороны, распаковывая то, что хранилось долгие годы с особой бережностью: красивый клинок. Сам по себе он небольшой, а удобная рукоять словно была создана специально для небольшой омежьей руки. Необычное острое лезвие в нескольких изгибах извивалось змеей, а в центре, словно позвонки, друг за дружкой выстроились белые блестящие камушки. Омега в красном, никак не меняясь в лице, потянулся вперед, к лезвию оружия, аккуратно очертил пальцами белые камни и поднял голову, вновь взглянув на Тэхёна, который поднялся с колен. По залу вновь послышались пораженные перешептывания, потому как Супруг Императора поднял руки, согнутые в локтях так, что ладони оказались на уровне его лица, повернутые тылом к омеге в красном, который выпучил глаза и слегка разомкнул красные губы, выглядя в этот момент максимально уязвимо, а вот Хан рядом медленно стал покрываться красными пятнами, но вмешаться права не имел. – Мабхараджат, Массан, – мягко произнес Тэхён и склонился в такой позе едва ли не на девяносто градусов, задержался на несколько секунд, а когда разогнулся, чисто и искренне улыбнулся. – Мы, наконец, встретились. – Джин, – в момент тэхёнова поклона, вновь шипит Намджун, наклонившись немного вперед, – он только что… Джин, раскрыв рот, усмехается, натягивая уголок губ в сторону и в неверии качает головой, пока потирает пальцами щетинистый подбородок короткой бороды. – Спас его, – перебивает мужчина и прикрывает рот ладонью, потому что не в силах перестать улыбаться гордой улыбкой. Распутники, облаченные в красный, по иерархии в Ханстве сравнимы с грязью и не важно, будет этот распутник жить в соответствующем заведении или же под боком у самого Хана. Красный, значит, красный. С момента присвоения этого цвета, облаченные теряют уважение, власть, величие, семью, все. С ними можно поступать так, как хочется, делать, что угодно и никакого наказания не последует. Джин более, чем уверен, что Хан облачил эту омегу, чьего имени Император даже не знает, в красный только для того, чтобы показать, научить, манипулировать, подчинить, сломить, но, судя по тому, что успел отметить мужчина, этот омега не так уж и безволен, как того хотелось бы его поработителю. Он не теряет хватку даже подвергнутый унижению. А Тэхён, Супруг Императора, Его Светлость, только что поблагодарил распутника высшим жестом благодарности, которым благодарят только здешних Богов и Хана (остальные не в силах сделать то, за что бы их можно было так благодарить) и тем самым признал его, а для красного распутника это подобно прощению за свои грехи. Знал ли это Тэхён? Нет. Откуда ему известны такие тонкости? Его лишь научили разным видам благодарностей (а их около десятка на все случаи и степени), и сказали каким пользоваться чаще всего. А тут этот омега… Тэхён вначале его и не узнал, но воображение быстро дорисовало вместо красных волос белые по ключицы, взрослые черты лица превратило в детские и невинные, и имя само всплыло на подкорке, как и давние воспоминания. А ведь он мог и ошибиться. Столько лет прошло. Но омега достаточно долго взвешивал все за и против и в конечном итоге решился на разговор, который обернулся вот этим. Отойдя на пару шагов назад, ближе к Ханзо, который продолжал стоять неподвижно и по-военному, собрав руки за спиной и поставив ноги на ширине плеч, Тэхён и не надеялся что-то услышать в ответ. Не надеялся, что Массан вспомнит ту самую беременную барышню Ви-Ви, не преследовал никаких иных целей, просто действительно был ему безмерно благодарен. Массан спас его дважды: когда уговорил отца принять на время в караван, и когда помог бежать после убийства пустынного бандита. Тэхён взамен не сделал ничего, а его муж и вовсе разрушил семью и подверг публичному унижению (хотя для Джина тоже удивление увидеть омегу среди красных. Когда он уезжал, ничего такого не было). Массан поднялся медленно, не сводя взгляда с Тэхёна. Наступил на стол своей чудаковатой обувью, не желая обходить тот и в пару шагов оказался перед омегой. Джин от чего-то вскочил на ноги, вызывая у Юнги, изумленно хлопающего глазами, удивленное «отец?». Ханзо не видит опасности, внимательным взглядом сканируя омегу в красном, а тот схватил Тэхёна за руки и целенаправленно перевернул запястьями вверх, задерживая взгляд на шраме, а после таким же резким и несдержанным движением, пугая Его Светлость от чего тот прикрыл глаза, поднял его челку, отмечая шрам над бровью. И Джин только лишь сейчас понимает, что за проделки судьбы творятся! Ханхард точно знает, куда смотреть и что искать, и расслабление спасительной волной накрывает тело и уговаривает вновь опуститься на подушки, когда Массан крепко обнимает Тэхёна, стискивает его в этих объятиях, а Тэхён, не думая, сцепляет руки на оголенной спине. – Он скучать, Ви-Ви, – отчаянно шепчет Массан. – Он рад смотреть тебя… – Я тоже рад тебя видеть, Массан, – утыкается носом в плечо Тэхён, крепче зажмуривая глаза, ведь вновь хочется плакать. А после происходит что-то невероятное. От того омеги, от которого веяло обжигающей опасностью и развратом, не осталось и следа. Массан радостно объявляет что-то Хану, вскидывает ладонь, после чего начинает звучать музыка и, взяв Тэхёна под руку, волочет его к столу, за которым восседают имперцы, а после всего на секунду отлучаются, легко подбегая к ханскому столу, чтобы забрать клинок и мешочек с хурмой, но оказывается остановленный крепкой хваткой на запястье. – Ты удивительный, – шепчет заметно расслабившийся Джин, и оставляет на виске невесомый поцелуй. – Папа, это правда? – изумленно вопрошает Юнги. – Почему ты не рассказывал? Тэхён легко пожимает плечами, также легко улыбается и вновь оборачивается к мужу, так как тот давит смешок за ладонью. – Что? – не понимает омега, Юнги со своим удивленно-изумленным взглядом тоже интересно. – Чего смеешься? – Полагаю, это из-за сказанного Ханхардом, – врезается грубый и тихий бас Ханзо. – А что он сказал? – подает голос воодушевленный Джунки. – Что, если Великий Хан не позволит ему сесть за один стол к гостям, ночью он будет трахать собственную руку, – незамедлительно переводит Ханзо, вновь вынуждая Джина задушено хихикнуть в руку от столь точного перевода. Тэхён с Юнги одинаково краснеют, а вот Джунки изумленно хлопает глазами, поражаясь, что кто-то может обращаться с Ханом подобным образом и лишь Намджун слабо хмурится: – Откуда ты знаешь ханский язык? – Господин Джебид позаботился о моей полезности, – также незамедлительно. Джин хотел бы побольше расспросить об этой полезности, но омега в красном нахально втиснувшийся между его омегой и сыном испортил все планы: – Тэ-Тэ, не Ви-Ви, – улыбаясь констатировал Массан. Тэхён отзеркалил его улыбку, согласно кивнув.

***

Долго поговорить с Массаном не удалось из-за языкового барьера (все же омега не так хорошо говорит на имперском, а Тэхён пока не может даже ассоциативно понимать то, что он пытается донести), и Хана, который, видимо, приревновал свою драгоценность к чужеземной омеге, выждал около получаса, чтобы не выглядеть жалким, а после приказал вместе с ним покинуть пир. Массан уже было начал оголять клыки, но Тэхён ласково предложил провести весь завтрашний день вместе, пока мужчины будут решать свои дела. Конечно же Ханхард согласился и, приторно улыбнулся Хану, сказав, по-видимому, что-то едкое, раз Джин закусил губы и отвел взгляд, чтобы не рассмеяться в голос. Юнги с Джунки ушли сразу же после того, как Массан с горкой отсыпал комплименты внешности сына. Время позднее и Наследному Принцу, уставшему с дороги, уже до безумного хотелось спать, а вот его липовому жениху, напротив, – веселиться до утра! Но он покладисто поплелся следом, бурча что-то нечленораздельное себе под нос. Потому, когда пир покинул и Хан с супругом, Тэхён тоже засобирался в покои. Джин не возражал – более им здесь делать было нечего. Омега заглянул к хэварэ, как та и просила, за порцией очередных трав, пока Джин, остановленный Намджуном и Ханзо в огромном коридоре открывающим вид на внутренний двор дворца, вели деловые разговоры касательно завтра. Вернее, говорили Джин и Намджун, Ханзо стоял безмолвно и неподвижно, неизменно пряча лицо под черной маской. Тэхён его вспомнил. Вернее, не его, а разговоры Мэй и Намджуна и семейную историю мужчины и в одном из городов поинтересовался все же, не ошибся ли. Ханзо без сожалений подтвердил, что это он убил старших сыновей Намджуна и по его вине Чимин был ранен. Тэхён тогда робко поинтересовался намеренно ли сделал это воин, на что получил отрицательный ответ. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы довериться выбору отца и позволить этому мужчине оберегать себя. Визит к сыну был недолгим: Тэхён лишь бережно поправил его одеяло и поцеловал в пухлую щеку, с отцовской радостью в который раз умиляясь, что сын, как и в детстве, спит с открытым ртом и пускает слюни на подушку. Джунки спал в противоположном углу на кушетке для отдыха, завернувшись в одеяло словно в кокон, вызывая у омеги беззвучный смешок от воспоминаний. В одном из городов Ханства, в котором они гостили, Джину почудились тихие стоны, и он отчего-то решил, что доносятся они именно из спальни сына. Тэхён пытался вразумить его, говорил, чтобы мужчина не мешал детям спать, но тот упрямо ворвался в покои, и картина была примерно та же: Юнги развалился поперек большой постели, прижимая продолговатую подушку к груди, а Джунки в противоположном углу укутанный в одеяло будто в кокон. Тэхён тогда красноречиво взглянул на мужа, слабо покачав головой, но откуда было знать папе, что после того, как в покоях вновь остались только двое, в Джунки полетела та самая подушка с недовольным комментарием. Джин был полностью уверен, что супруг уже спит, когда возвращался, ведь разговор продлился достаточно долго, но омега сидел на постели и, скинув голые ступни на холодный пол, бездумно глядел куда-то вниз. – Разве ты не устал? – голос звучит не громко, но и не тихо, в самый раз для глубокой ночи. Тэхён не отвечает. Поднимает задумчивый взгляд, следит за приближающимся к нему мужу, как он скидывает праздничный халат, поддевает тугой пояс, освобождая от него свой торс и стыдливо опускает взгляд, закусывая губы. В покоях не кромешный мрак – небесные ночные светила, посылающие свои холодные лучи сквозь не закрытый проем балкона, дарят легкую атмосферу загадочности, и Джин отчетливо видит все перемены на лице супруга, а они, почему-то после задумчивости, приобрели очертания отчаяния, а напоследок – болезненности. – В чем дело? – осторожный вопрос звучит тогда, когда мужчина садится на корточки, укладывая руки на острые коленки, силясь заглянуть омеге в глаза. – Тебя что-то беспокоит? – Нет, – качает головой Тэхён, говоря тихо и отрывисто, – ничего. И лжет, конечно, что вызывает у Джина тяжелый вздох. – Брось, Тэ-э, скажи, – ласково просит он, нежно поглаживая пальцами кожу чуть выше коленки сквозь ткань сорочки. – Я ведь не прочитаю твои мысли. Тэхён не торопится отвечать, молчит, головы не поднимает, а муж вновь решает дать ему время, чтобы набраться храбрости, потому встает, продолжая и дальше раздеваться, но не замолкая. – А что за история между тобой и Ханхардом? – ненавязчиво интересуется он, пытаясь пальцами поддеть узел рубашки. – Ты никогда не рассказывал про то время, если конечно не обвинял меня в покушении на тебя, – в попытке пошутить, мужчина усмехнулся, взглянул на супруга, который в позе не изменился. – Я… убил человека, – тихо признался Тэхён почти сразу безжизненным голосом, – а Массан помог мне бежать, чтобы… – он запнулся, почему-то не сумев озвучить, что товарищи покойного убили бы и его, возжелав кровавую месть. – Он насиловал Мэй, а я… – он пожал плечами, напоследок вжимая в них шею. – Ну, ты понимаешь… Джин застыл с рубахой в руках, понимая, что не ту тему для разговора выбрал и теперь не знает, как мягко перейти на другую, чтобы Тэхён мог лишиться тех страшных чувств, которые, возможно, уже начали накрывать его, но он удивляет, тихо усмехаясь. – Знаешь, а Массан совсем не изменился, – заявляет омега и робко поднимает голову, чтобы показать смущенную улыбку. – Он был весел, говорил много, не думая, порою даже очень беспардонные вещи, – и вновь усмехнулся. – А в ту ночь даже не дрогнул, увидев мертвое тело. Вел себя так, словно это обычное дело, и он сам без колебаний может забрать чужую. – и вздыхает как-то тяжело. – Так что меня сейчас совсем не удивляет то, как он поприветствовал нас. Джин не говорит. Смотрит хмуро и не совсем понимает, какие именно сейчас эмоции движут его супругом. Приветствие? Да он приставил нож к горлу и почти убил его! На пиру в мыслях лишил жизни разнообразными способами, а после, как ни в чем не бывало смеялся, улыбался, обнимал много, говорил столько же. И было бы замечательно, если, отпустив обиды, Ханхард был искренен в своих чувствах также, как и Тэхён в своих, а не делал это лишь для того, чтобы замылить глаза и нанести удар тогда, когда его не ожидают. Джин ему не доверяет и завтрашний день спокойствия не внушает, даже с учётом того, что Ханзо будет рядом с его омегой. – Он хорош, да? – очаровательно улыбается Тэхён, наблюдая за задумавшемся мужем слабо наклонив голову в бок. – Манящий, – но есть в его взгляде какая-то неуловимая грусть и разочарование, которое не понятно мужчине. Зависть? Нет, это не она. Тогда что же? – Да, мужчины Ханства пожирали его глазами, – соглашается Джин, беспечно кидая рубаху к поясу и халату на близстоящее кресло. – Как и тебя, если ты не заметил, – с ревностными нотками. Тэхён подминает губы, отводя взгляд, чтобы потом тихо поинтересоваться: – А тебе? – робко. – Тебе хотелось… его?.. – Джин хмурится от подобных вопросов, но отвечает без промедления твердым «нет». – Почему? – все еще не глядя на него мнется Тэхён. – Разве тебе не хочется обладать красивыми омегами и женщинами? – К чему ты клонишь, Тэхён? – грубо резануло в ответ и добило этим «Тэхён». Джин злится, а супруг закусывает губы и вновь замолкает. Давно уже хотел спросить, поинтересоваться, но не знал, как, а сегодня решился наконец, придумал, но никак не ожидал, что муж будет спрашивать в лоб, потому растерялся. Пальцы нашли привлекательными друг друга – сцепились неловко, сжались, а плечи опустились, как и голова. – Я… омерзителен тебе? – тихонько выдавил Тэ и заметно вздрогнул от резкого и негодующего вкупе с непониманием «Что?». То! Джин нежен, обходителен, ласков после случившегося, заботлив и обращается с Тэхёном, как с хрупкой и драгоценной вазой, но дальше невинных знаков внимания не заходит. Даже когда позволяет себе поцеловать супруга, не напирает, не старается заполучить большего, не трогает. Даже сегодня, когда они вместе были в купальне, не делал ничего непристойного: целовал и обнимал, не больше. Вот Тэхён и решил то, что решил. – Ну, после того, как Господин Шу… – задушено мямлит он, но закусывает губы от очередного резкого ответа: – Он не «господин», – на грани с рыком. Джин за секунду оказывается около ярости. В шаг оказывается около Тэхёна, упирается одной рукой в его коленку, второй немного грубо хватает за подбородок, поднимая его голову, и в глаза заявляет, – не для тебя, понял? Тэхён трусливо сглатывает, облизывает пересохшие губы и на одном дыхании выдает: – Мною овладел другой, и я тебе больше не интересен, – даже не вопрос – утверждение, вместе с которым прекрасные глаза затопила боль и отвращение к самому себе. Они медленно начали стекленеть. И пока Джин хлопал глазами, всего на секунду оказавшись повергнутым в шок таким глупым умозаключением, Тэхён убрал его руку со своего лица и, медленно подобрав ноги на постель, пополз на дальнюю половину. – Подожди, – встрепенулся мужчина, схватив супруга за лодыжку и потянув на себя. Тэхён испугался. Вздрогнул, дернул ногой, задышал чаще, обернулся, одарив мужа тем самым испуганным взглядом и оробел, когда тот навалился сверху, уперевшись руками в постель. – Вот видишь, – мягко шепчет он. – Ты снова делаешь это. – Тэхён, вжавшись в перины, не совсем понимает, но это ничего, ведь Джин, в который раз убедился, что супругу нужно говорить все в лоб, а потом уже подтверждать действиями, так что любезно разъясняет. – Только я начинаю переходить черту – ты пугаешься, начинаешь прятаться. Я не хочу брать тебя, когда ты этого не хочешь. – он мягко заправляет волосы омеги за ухо, открывая шрам на его лбу. – Хватит уже. Проходили. – мягким голосом. – Я люблю тебя, Тэ-э. Больше чем кого-либо и когда-либо и, если для твоего благополучия я должен искоренить свое желание – пусть так. Не страшно. – на одном дыхании. – Ты только перестань делать из меня монстра, пожалуйста. Для тебя я уже давно не такой. Тэхён смотрит на него все также задушено и загнанно. Ощущает некий укол совести, ведь, наученный по-видимому, горьким опытом, видит в людях вначале плохое, а уже потом робко допускает что-то хорошее. Потерянность накрывает легкой паникой, когда вес чужого тела уходит, а Джин собирается отстраниться, но омега не позволяет. Хватается за кромку штанов (единственное из одежды, что осталось) и качает головой. – Докажи, – торопливо просит, нет, даже приказывает. – Докажи, что хочешь меня. – Тэ-э, – мягко перехватывая его руку и отцепляя ее от собственных штанов, выдыхает Джин. – Не нужно. Не делай этого. – А если я хочу? – звучит отчаянно с блеском таких же отчаянных слез на глазах, вновь подступивших к грани. Джин мягко улыбается и в такой момент без его ответа эта улыбка выглядит издевательской, насмешливой. Он опускается, мягко целует в подрагивающие губы, а Тэхён хватается за шею, обнимает, впивается в мужские уста отчаянно и требовательно, но муж завершает все намного раньше. – Тэ-э, – шепчет он. – Тэ-э, постой, – и насильно отстраняется от него. Все понятно, – мигает в голове яркой вспышкой обиды. Тэхён отпускает его сам, неуклюже переваливается на бок, выбираясь из-под мужчины, который через несколько секунд и сам слез с постели, а после и вовсе отошел от нее куда-то, и быстро отер рукавом сорочки слезы, опускаясь на мягкие подушки. Обидно так, что зубы сводит. Он больше не интересен Джину, больше не влечёт его и слова про нежелание навредить – хорошо продуманная ложь, от которой так больно где-то внутри. Нестерпимо. – Ну чего ты плачешь? – мягкий хриплый шепот раздается сразу после нежного поцелуя в плечо. Следом прилетает в шею, от которого омега жмется. – Я ведь не отказал, Тэ. – и мягко переворачивает его на спину, вновь нависая сверху и бережно отирая большим пальцем соленые дорожки. – Ты в последнее время столько плачешь… У тебя что море где-то внутри спрятано? – Тэхён усмехается, но тут же всхлипывает вновь. – Перестань, глупый, я лишь за маслом сходил, а ты вновь гадостей обо мне придумал. – Тэхён комично надламывает брови и округляет глаза, словно переспрашивая, правильно ли он понял и услышал. – Я же сказал, что не хочу тебе навредить. Верно, в последний раз они делили друг с другом ложе как супруги еще в Южной Столице до случившегося буквально на следующий день, а с того времени прошло практически четыре месяца, кажется. Тогда у них все было дико, невероятно дико, а сейчас как-то по-особенному трепетно и нежно. Джин мягок, когда обычно властен, целует каждый участок тела, медленно доводит до исступления своими руками и пальцами. Аккуратно массирует, разминает, подготавливает Тэхёна к себе, не пожалев масла, за которым и сходил в купальню перед тем, как вновь вернуться, сил и времени. Говорит много нежного, приятного, просит сказать, если вдруг что-то будет не так, будет больно, неприятно, а Тэхён жмется нагой к такому же оголенному телу, дышит тяжело, цепляется за плечи, жмурит глаза, отгоняет прочь вспышки-воспоминания от которых вздрагивает, а после жадно впивается в мужские губы, подставляясь под его действия и невероятно смущается, думая, что поправился слишком сильно, что бедра стали просто огромными, а из-за живота исчезла талия (конечно, он ведь сравнивает свое тело с безупречным массановым). Но Джину, кажется все равно, он словно и не замечает, как напрягается тот самый животик с жирком, в который прилетает поцелуй за поцелуем, когда мужчина настойчиво и долго стимулирует и омега уже не начинает скулить от того, как сильно хочется ощутить в себе мужа. Жмется максимально тесно, шипит тихо, но удовлетворенно, когда его желания исполняют и Джин медленно проникает в него, и скрещивает ноги на пояснице, не позволяя отстраниться под действием переживаний. Воспоминания все еще давят, подставляют вместо лица его мужчины совсем другое, заставляют задыхаться от накатившего страха, но Тэхён не просит прекратить. Жмурится до слез, вновь гонит все прочь и вздрагивает, когда Джин целует его щеки, скулы, губы, двигаясь медленно, неторопливо, лениво, не давая повода задуматься об опасности, а омега не может насладиться всем в полной мере. Есть какая-то неприязнь и, опять же, к своему телу, которое трогал другой. Но он знает, что все пройдет, надеется на это, вздрагивая от жадных поцелуев в шею. Джин пусть и старается не быть нахальным, но его похоть медленно и верно захватывает разум, вынуждает ухватиться за бедро сильнее, прикусить нежную шею и именно от такого обращения к себе забывается и Тэхён, перестает чувствовать себя жертвой, начинает наслаждаться. Ведет себя увереннее, развязнее, а после и вовсе оказывается сверху, чтобы точно также жадно и властно целовать, позволяя стонам звучать громче, ощущая цепкую хватку своего мужчины на ягодицах.

***

С утра настроение распрекрасное; Джин разбудил прощальным поцелуем. Мужчина не выспался совершенно, но встречу с Ханом отложить не мог, пусть даже ради того, чтобы несколько часов понежиться в постели вместе с супругом. Но не отметить счастье и умиротворенный покой на лице правителя невозможно, потому Намджун скептически щурится, не совсем понимая причину радости, ведь Хан, вероятнее всего, откажет в военной помощи, требуя немыслимую оплату, но даже при таком раскладе настрой Императора не меняется. У Тэхёна тоже, даже когда Юнги напористо интересуется о причине папиных тихих смешков за завтраком и широких улыбок, отмахивается беспечным «вспомнил кое-что», не предпринимает попыток как-то осадить себя. Ближе к обеду Масса посылает за ним слуг и Тэхён, окрыленный, следует за ними нетерпеливо прося Ханзо не следовать за ним по пятам, как того приказал Джин, заверяя его тем, что Массан ни за что его не обидит. И, к его большому удивлению, воин соглашается. На этот раз распутник в красном не в красном, чему Тэхён сперва даже немного удивляется. На нем желтая рубаха практически без узоров, с укороченными прозрачными рукавами и шаровары в тон. Глаза выглядят не такими выразительными и острыми из-за отсутствия краски, а губы с легким алым оттенком. От украшений не следа. И красные длинные волосы небрежно собраны в выбившийся пучок на голове. Встреть его Тэхён где-нибудь на улице и не подумал бы, что тот супруг Хана. Массан улыбается широко, активно машет рукой, зазывая к себе на подушки, но, не дожидаясь, поднимается, скорее семеня к своему гостю, шурша тканью шаровар. Как отозвался Массан, Хан до безумного ревнив и запрещает своему новому супругу посещать определенные части дворца, в том числе и гостевое крыло. Тронный зал и банкетный зал тот имеет право посещать только вместе с ним, а Зал Совета – ни при каких обстоятельствах. Но Массан туда и не стремился. Признался, что мест, куда он может податься в течение дня – множество. Все же Тэхёну все равно непонятно, раз Хан так ревнив, то зачем выряжает своего Ханхарда в непристойные наряды, подобно вчерашнему? На него ведь все глазели! Неужто нравится, когда кто-то с желанием смотрит на то, что принадлежит ему? Массан рассмеялся, заваливаясь на мягкие подушки спиной и выкрикнул что-то на родном языке, отдавая приказ слугам. Тэхёна позвали не в покои омеги, а в открытое помещение с огромными резными колонами. Здесь с бережной осторожностью хранилось несколько десятков книг на стеллажах, которые охраняли золотые статуи львов, достигающие омежьего пояса в холке, несколько небольших столов и соф и миллион мягких подушек. С балкона рукой можно дотянуться до верхушек пальм и бесконечно любоваться красотами дворца. – Он стать красный потом, – загадочно поиграл выкрашенными бровями Массан и приблизился к Тэхёну подставляя руку ко рту переходя на шепот. – После убить она. Возвращаются они к этой теме многим позже, после того, как омега со смехом пытается донести до такого же смеющегося собеседника основы имперского языка, но сдается, понимая лишь то, что в ханском языке нет такого местоимения, как «Я», потому Массан и продолжает обращаться к себе в третьем лице. Он задумчиво поглядывает на Тэхёна, который с избирательностью закидывает в рот что-то из принесенных слугами фруктов и криво натягивает уголок губ, когда Его Светлость все же возвращается к предыдущей теме с озорной улыбкой, которая тут же меркнет. Массан убил Первую Супругу Хана. Он говорит об этом спокойно, легко пожав плечами, мол, а что в этом такого? Будто бы это не он скинул женщину с балкона ханских покоев и словно не он смотрел в глаза Хану к чьим ногам и упала супруга, окропляя подол его одеяний в свою кровь. Глаза мужчины в тот момент налились кровью, а Массан усмехнулся, криво улыбнувшись. Но не он первый начал эту войну. После того, как Джин оторвал его от мужа, Хан действительно пообещал благосклонно отнестись к его семье, позволить родить спокойно, а вот его супруга ревностно изводила Массана каждый день, словно это он виноват в том, что Хан возжелал его себе. Он родил через несколько месяцев, раньше срока здорового малыша – очередного мальчика, и это стоило тех утомительных родов, длящихся несколько часов и бесконечных просьб позвать маму его мужа, ведь она была опытной в этих делах, посвятив беременным большую часть свое жизни. Приглашать, конечно, никого не стали. А когда Массан, отмучавшись, обессиленно попросил дать ему его малыша, в покоях появился Хан. Угрюмо принял плачущего новорожденного на руки, строгим взглядом взглянул на находящегося между сном и реальностью омегу и недобро усмехнулся. Он схватил малютку за ножку и бесчеловечно ударил его о ближайшую стену, а после как какой-то мусор швырнул в Массана и вышел. Тэхён задрожал крупно, не произнося ни слова, надломил брови, вот-вот готов был отчаянно расплакаться, представляя, каково было Массану в тот момент, а сам омега, рассказывая это все, продолжал активно жевать принесенный немногим раннее обед, к которому гость практически не притронулся – желудок мутило от таких историй и кусок в горло не лез, и рассказывать все так, будто не о нем эта история, а о ком-то другом. Просто это еще не самое страшное, что произошло. Массана безжалостно убили после, потому сейчас ему уже совсем не больно. Он не чувствует ничего. Красивая кукла без души, которую держит только чувство мести. Несколько дней проведя в постели без сил и постоянно плача по умершему ребенку, он отказывался принимать к себе всякого, но Хану было плевать на это. Тот появился только на третий день с «дарами». Сказал, что Массан, наверное, скучает по своему мужу и детям и поставил большой ларь на постель. Открывать его совсем не хотелось, но дрожащие руки слушаться не стали. Внутри оказалась голова его мужа и его залитый воском член, чтобы Массан мог смотреть на возлюбленного в тяжелые моменты и трахать себя, представляя его, а еще пара сапог, пояс и ошейник из человеческой кожи, которая оказалась содрана с его детей. У него не осталось никого, даже родителей мужа, которые после свадьбы заменили его собственных, подвергли унизительной смерти. Потому-то Массан и говорит, что он уже давно мертв. На следующий день после получения таких щедрых даров он отправился в покои Хана, но нашел там его супругу. Сцепился с ней в драке, но своего добился. Хан любил эту женщину, холил и лелеял ее, а Массан поступил с ней также, как и он с его семьей. В этот же вечер омега стал супругом Хана, ночью он насиловал его, а утром приказал облачить в красный. Думал, что сломит и накажет, но не вышло. Тэхён побледнел, безмолвно плача, слушая, как Массан, беспечно пожимая плечами, заявил, что почти каждую ночь с того момента Хан грубо трахает его тело, показал даже несколько огромных, отвратительных отметин на шее, стерев краску в тон кожи, которой, как оказалось, и скрывает все его преступления получше от собственных глаз. Но что повергло Тэхёна в больший ужас, так это то, что и сыновья Хана делают с ним все тоже самое. Иногда вдвоем. Иногда Хан смотрит. Иногда третьим принимает участие. – Прости, – отчаянно всхлипнул Его Светлость, крепко обнимая омегу, а тот удивленно вскинул брови и обнял в ответ, – мне так жаль. – Тэ-Тэ нет жаль, – успокаивающе погладил он по спине, – Джин – да. Массан хотеть он смерть. Хотеть смерть Тэ-Тэ, и он сын. Хотеть месть. Но для Тэ-Тэ Массан не хотеть теперь. Массан прощать. Массан спасибо Тэ-Тэ. Джин бы сильно усомнился в его словах, услышав бы их сейчас. Сомнений в том, что Ханхард хотел отомстить Императору, лишить его семьи точно также, как и тот руками Хана лишил его своей, нет. Массан действительно хотел убить Тэхёна, после – Юнги, а вот правителя оставить в живых, чтобы мучился и страдал, как он. Но у Тэхёна воистину удивительная способность переубеждать людей в их целях не задумываясь. Так что сколько бы мужчина не верил словам Ханхарда, омега действительно искренен. Он благодарен Тэхёну и только ради него и того, что он для него сделал Массан готов простить его мужа. А что же он такого сделал? Все очень просто – познакомил Массана с любовью всей его жизни. Он не случайно напросился с отцом в торговый поход в тот раз, а не остался с няньками, как обычно. Управляющий родного города возжелал Массана себе и договорился с его отцом, который пусть и любил сына, но пообещать того такому высокопоставленному человеку согласился, потому как в этой стране подобное – честь. И ничего страшного, что управляющего уже жена и дети имеются. Его статус позволяет взять второго супруга, или же официального любовника, тем более омегу. В Ханстве омег не так уж и много. Намного меньше, чем в Империи. Так что здесь они приходятся чем-то вроде диковинки и очень почтительно, если у тебя супруг омега, тем более, если он красив. Но именно из-за этой необычности многие обходят их стороной, считая высокомерными и недоступными, шушукаясь за спинами и считая, что такие могут водиться только с себе подобными. В детстве у Массана не было друзей, только няньки и слуги, которые развлекали его; в городе он был единственным омегой. Именно поэтому когда-то давно он с грустью сказал барышне Ви-Ви, что будь она омегой, они обязательно подружились бы. А ему очень хотелось обзавестись хотя бы одним другом. Но еще больше ему не хотелось становиться любовником взрослого, некрасивого управляющего, как только он переступит черту совершеннолетия, потому и упросил отца взять его с собой, надеясь, если не сбежать, оставшись в Империи, то переубедить родителя. А тут Тэхён, их убийственная история и Массан понадеялся на случай. Подарил ему клинок, который запросил управляющий в качестве обещания на согласие, думая, что для омеги он дорог, так как тот вечно носился с ним, и тем самым уже оказал к мужчине неуважение. А после и вовсе решил опозорить себя, чтобы наверняка от него отказались – порвал на себе одежду, натер шею, побил себя по щекам, чтобы те раскраснелись, морщась немного, размял себя пальцами, чтобы было похоже на то, будто бы его совсем недавно брали, растер чужую кровь между ягодиц и бедер, измазал лезвие ножа и сам извалялся в ней же, а после подлез под полуголого мужчину и поднял шум, мастерски изображая испуганную истерию. Отец был в ярости. Устроил резню, убил всех товарищей того мужчины. Успокаивал плачущего Массана, говорил, что все будет хорошо, что дома об этом не узнают, что его не облачат в красный, ему ведь только семнадцать – совсем еще дитя. Имперская стража, прибывшая из ближайшего города по вести трактирщика, поняла мужчину, стоило только взглянуть на прекрасно отыгрывающего испуганную омегу Массана. Не стали делать из случившегося скандал, но на год отцу было запрещено торговать в Империи, что пережить можно. Вернувшись домой, отец все же отказал управляющему, честно признавшись, что произошло и что его сын уже не невинен, что, если правда всплывет – управляющий будет опозорен вместе с ними, что они уедут в другой город, где начнут все заново. Отец ошибся, понадеявшись на чужую честь и достоинство. Управляющий разозлился, подумал, что ему лгут, раздул шумиху и Массана еще тогда хотели облачить в красный. Отец стал на его защиту, начал взывать за помощью к тогдашнему Хану, но ответа его так и не дождался – папу казнили за неуважение к управляющему города, а Массан сбежал. Куда податься не знал, винил себя в случившемся, много плакал, а после решил перебраться в Империю, зная, что, если кто-нибудь, когда-нибудь, узнает, кто он такой – ему не жить. Не всякий караван хотел брать с собой омегу, но упорство привело его к тому, в котором он и встретил своего будущего мужа. Он был старше его на шесть лет. Уже три года как не ребенок. Искусный воин. Красив в глазах Массана, крепок, высок, не дурно сложен, только вот не тогда появилась мысль, что у них может что-то получиться. Не после первого взгляда глаза в глаза. Омега выполнял разного рода поручения, старался и трудился, чтобы хозяин каравана не выгнал его еще до того, как они дошли бы до границы, вел себя тихо и скромно, хлестко отказывался от проявлений чувств и воинов, и торговцев, и даже самого хозяина, а потом как-то тихонько плакал глубокой ночью, как обычно, сидя поодаль ото всех, стараясь не будить их спящих, и оказался в мягких объятиях будущего мужа, который становился свидетелем подобных слез не единожды, неся ночной караул. Ему было его жаль, а Массану одиноко. В ту ночь омега поразительно легко и глупо признался ему, рассказав обо всем, не утаивая ничего, и удивленно уставился на воина, когда тот пообещал помочь. Только вот месяцы спустя, когда они добрались до Таарна, в котором Массан мог легко отстать от каравана, потеряться и остаться в Империи одному уже не хотелось уходить, а другому – отпускать. Вначале были робкие переглядывания, невинные прикосновения, а вскоре и первые поцелуи, воспринимающиеся как что-то развратное. Влюбленность кружила голову и уже спустя год торгового путешествия по Империи Массан знал, что хочет уже скорее, чтобы ему исполнилось двадцать и он официально стал его. Но чем дольше они проводили времени вместе, тем меньше хотелось следовать законам родной страны. Они разделили постель, когда Массану было восемнадцать и по неопытности зачали первого сына. Не редкость, что люди, путешествуя вместе, влюбляются и в Ханство возвращаются супругами. Их свадьбу гуляли всем караваном и, наверное, хорошо, что Массан солгал хозяину, когда просился к нему, сказав, что ему уже есть двадцать, иначе была бы беда. А уже через месяц после свадьбы никого не удивило то, что их лекарь подтвердила беременность – вновь гуляли всем караваном. В Ханство они вернулись за месяц до родов и прямиком в столицу за тысячи километров от родного города. Массану не так давно исполнилось девятнадцать. Он переживал, боялся порицания родителей мужа, но они оказались добрыми и понимающими. Приняли его сразу же, сразу же одарили любовью и заботой, научили тому, чему не успел отец и рано ушедшая мать. И Массан зажил счастливо. Мама мужа научила его своему делу и омега помогал ей с беременными, лечил их, принимал роды, осматривал. Муж ушел со службы, став вместе со своим отцом строить дома и все время находился рядом. Они были счастливы до того самого дня, пока Джин с Джебидом не пришли в их дом и не забрали Массана с собой по велению нового Хана. И у судьбы действительно отвратительное чувство юмора, просто ужасное, потому что новый Хан оказался тем самым управляющим, который хотел заполучить его еще ребенком. Массан, правда, верил в его благородство, правда согласился стать его, если Хан отнесется благосклонно к его семье, и он бы сделал это, принес бы себя в жертву, чтобы защитить любимых и родных, но Хан трактовал свои слова иначе и лишь после всего случившегося Массан понял, что убивать его правитель стал еще раньше. Тогда, когда казнил его отца. Тэхён вновь плачет взахлеб, но на этот раз восхищаясь жизнью и стойкостью этой омеги. У него судьба в разы тяжелее, и Тэхён наверняка не смог бы вот так. Массан смеется мягко, хихикает насмешливо над омегой, успокаивает его, благодарит, ни разу не проронив слезинки. Он улыбался за все время рассказа, курил принесенный слугами кальян, выпуская сладкий густой дым, предлагал его Тэхёну, но, закашлявшись после первой неудачной попытки, омега больше не соглашался и отказывался. А потом и вовсе его начало мутить, давить на грудь, голова стала тяжелой, а пальцы онемели. А сейчас он отирается рукавами и никак не может успокоиться. Злясь уже сам на себя из-за этого. – Тэ-Тэ нужно ораджхэ. – поглаживая его по голове, усмехается Массан. – Ораджхэ помогать. Тэхён, отирая опухшее и заплаканное лицо ладонями, невесело усмехнулся. – Это высушит слезы? Джин сказал, что во мне море. Массан вновь задорно рассмеялся, а после обхватил трубку губами, нахмурил брови, втягивая в себя густой дым, и активно закивал. – Массан уже смотреть, – заявил он, выпуская дым в сторону, а после вновь нахмурил брови, критично оглядев Тэхёна с ног до головы, выдержав некую паузу. – Нет ораджхэ – Тэ-Тэ плохо, – и его слова, сказанные без смеха, с серьезностью, начинают пугать. – Тэ-Тэ женщина не говорить? – Женщина? – хмурится в непонимании Тэхён. – Имеешь в виду Рю? – после насмешливого описания мимикой Массана догадывается собеседник, только вот не спешит смеяться, а позволяет подруге-панике приобнять за плечи. – О чем? – с опаской интересуется он, и сразу предполагает плохое. – Я чем-то болен? Массан радушно усмехается и тянется к нему, сидящему на подушках напротив и в первые секунды Тэхён не понимает его жест, на вторые опускает голову и теплый воздух в мгновение становится ледяным. Уж лучше бы он был неизлечимо болен или рука Массана, которая аккуратно легла на его живот нежно погладив тот сквозь ткани обозначала совсем не то, что он подумал. – Я… – растерянно тянет Тэхён, задыхаясь от накативших чувств и сразу же пустился в слезы, жалобно всхлипнув. Что же, теперь его бесконтрольная плаксивость вновь нашла логичное объяснение, хотя обычно у этого симптома всегда одно объяснение. – Я не… – качает головой омега. – Нет, Массан, ты ошибаешься. Я не могу… – Массан смотреть много женщин. – говорит спокойно и уверенно, качая при этом головой и пронзительно глядя в глаза. – Массан сам быть. Он понять, как только видеть. На пир – убедиться. – и заглядывает еще глубже, дотягиваясь до самой души своим приговором. – Тэ-Тэ расти жизнь. Массан говорит с улыбкой, мягко, словно поздравляет, радуется, что он узнал от него, а Тэхён отказывается верить. Надеется, что омега, видевший не мало беременных и, как он утверждает, умеющий по внешнему виду определить такового даже на небольшом сроке, ошибается. Тэхён не может ждать ребенка. Нет-нет, этого просто не может быть. А следом громом гремит в голове: от кого? Он делил ложе с Джином спустя пару недель после течки и оба не заботились о предотвращении возможной беременности. А потом был Шу, который и вовсе не заботило что-то такое. А сейчас в Тэхёне растет жизнь. Чья-то. Он затряс головой, закачал ею, уронил лицо в ладони и вновь зарыдал, отрицая вслух такую возможность. Массан удивленно вскинул брови, подсел ближе, обнял дрожащие плечи и теперь настала очередь Тэхёна рассказывать ему свою историю. От хорошего настроения не осталось ни следа.