all about paramedic luv

      Хосок ненавидит себя последующие несколько дней. Он считает, что испортил все совершенно бесповоротно, и... как он вообще мог себе такое позволить. Поцеловать спящего человека, все равно что сделать это против его воли. Ли думает, что мама Чангюна спасла совесть брюнета, не дав ему завершить начатое. Однако, от этого не легче. Не потому, что Хосоку стыдно. А лишь потому, что желание зацеловать Гюна до потери собственного сознания никуда не пропало. По ночам парамедику чудится теплое дыхание парня на губах, и это не приводит ни к чему хорошему. — Что же ты со мной сделал... — бормочет Хосок, сжимая простынь в ладони, а свободной рукой убирая чуть влажные от пота волосы со лба, — боже мой, только не это.       Он не первый раз просыпается после сна, что заставляет его потеть и путать ноги в простынях, но впервые этот сон закончился весьма реальные последствия. Хосок смотрит на часы, что показывают полчетвертого утра. Предыдущие две смены он даже не поднимался на четвертый этаж, а это значит, что даже восемь дней без Чангюна не слишком изменили чувств Хосока. У него проблема с неразделенной любовью в голове, а с неразделенным желанием в трусах. То ли несколько месяцев без случайного секса, то ли настойчивый образ Чангюна (в совершенно других, не больничных обстоятельствах) в голове, но вторая проблема никуда не исчезает. Хосок выпивает стакан воды залпом, смотрит в потолок, думая о всяких мерзостях. Но это так не работает. Чангюн, что жмется к его груди, без лишних бинтов и сломанной руки, совершенно обнаженный и теплый до невыносимого, — вот, что заполняет все сознание мужчины. И пусть ему будет стыдно, неприятно и совестно чуть позже, но сейчас он прикусывает губу, закрывает глаза, дабы образ шатена никуда не улетучился, и тянет нижнее белье вниз. — Ты сам виноват, Чангюн-и...

***

      Кихён впервые спускается на первый этаж в рабочее время, и, кажется, преднамеренно. Хосок сидит на диване в фойе, допивая кофе из аппарата, и читает только привезенные журналы по медицине, дабы отвлечься. Но как только Ю появляется в поле зрения мужчины, второй тут же встает, бросая пустой стаканчик в урну, и идет ко входу в свое отделение. Хосок не просто подозревает, а точно знает, о чем пойдет речь, и к подобным объяснениям Ли пока не готов. Тем не менее, Кихён оказывается рядом слишком быстро, проскакивает в раздвижную дверь вслед за Хосоком, а потом хватает его за плечо, не проявляя особых манер. — Я не ожидал, что ты можешь так поступить, — с явным осуждением говорит Ю, смотря в глаза Ли, который пытается надеть весьма неправдоподобную маску безразличия, — если бы ожидал, не подпустил бы к нему ни на шаг, ясно тебе?!       Хосок смотрит по сторонам, лишь бы не на Кихёна. Он терпеть не может, когда его отчитывают, как ребенка. И может от этого челюсти сжимаются, а к горлу подступает ком злости и раздражения. Ведь по сути, ничего не случилось. Хосок Чангюна не поцеловал, а даже если и хотел, разве это проблема? — Слушайте, доктор Ю, я правда не знаю, что на меня нашло, но даже если бы этот поцелуй случился, кто-то бы пострадал?!       Ли тяжело дышит, яростно себя защищая, и только спустя несколько секунд осознает, что Кихён не совсем понимает, о чем речь. Доктор в недоумении смотрит на брюнета какое-то время, а потом устало потирает переносицу и тяжело вздыхает. — Знать не хочу о ваших недопоцелуях и прочих любовных делах, — ворчит Ю, тыкая пальцем в грудь Хосока, — но ты повел себя, как подонок, а я устал отвечать Чангюну, что ты уже больше недели не появляешься в его палате из-за сверхважных дел. Он не глупый, и ты знаешь это лучше, чем я. Так что давай, Хосок, поднимись-ка в четыреста вторую и попрощайся с парнем. Мы выписываем его через два часа. — Черт.

***

      Хосок врывается в палату без стука, не заботясь даже если там сидят родители Чангюна. Он в ужасе смотрит на пустые полки и идеально застеленную кровать, и только увиденные спустя несколько секунд сумки дают мужчине возможность выдохнуть с облегчением. Брюнет проходит в центр палаты, его слегка потряхивает от волнения и ожидания абсолютно не продуманного диалога, но, когда из ванной комнаты выходит Чангюн, все меняется. В том числе, грустное и уставшее лицо шатена. Увидев Хосока, он набирает в легкие побольше воздуха, а потом широко улыбается, из-за чего его глаза становятся похожими на две маленькие сияющие звездочки. И если до этого Ли ожидал злости со стороны Гюна, обвинений в домогательстве и прочих грехах, то теперь он улыбается тоже и подавляет в себе слишком яркое и настойчивое желание обнять этого парня. — Я рад, что ты пришел, — говорит Чангюн, и его голос наконец звучит здоровым, но по-прежнему глубоким и сладким, как топленая карамель. — Извини, я... — Не надо, хорошо? — шатен улыбается и садится на кровать, приглашая и Хосока сесть в кресло напротив, — Мы взрослые люди, и я не жду объяснений. Просто скажу, что мне безумно тебя не хватало. Клянусь, я чуть не умер от скуки и двадцатичасового сна. Все эти успокоительные чуть не превратили меня в овощ.       Он криво улыбается, смахивая впервые уложенную на две стороны челку с глаз. На его голове теперь нет повязки, что портит вид на густые русые волосы, и только небольшой пластырь на лбу и асептическая повязка на руке напоминают о событиях трехнедельной давности. Чангюн все еще не двигает больной рукой свободно и уверенно, но хоть не боится, что она отвалиться. И Хосок ловит себя на мысли, что здоровье ему еще больше к лицу, чем болезнь. — Я тоже скучал, — единственное, что может ответить старший.       Чангюн дарит ему легкую улыбку, а затем смотрит на свои ноги и явно ждет чего-то. Либо просто не знает, что еще сказать. А Хосок мог бы сказать сотню, нет, тысячу слов в свое оправдание, а потом наконец выговорить те три слова, что заставили его оступиться девять дней назад, и что в итоге привели его сюда сегодня. Но все это кажется чем-то нереальным, ведь нынешний Чангюн, уверенно стоящий на ногах, хоть и не такой высокий, как казалось Ли, по прежнему кажется старшему недосягаемой вершиной, покорить которую он попросту не заслужил. Шатен кажется созданным для высот, для таких же уникальных людей, как он, и единственное, в чем Хосок не может себе отказать, — обхватить руками его небольшие, холодные ладони. Чангюн поднимает глаза, смотрит с наивной надеждой, и между ними по-прежнему несколько десятков сантиметров. — Так ты расскажешь мне, из-за чего так нервничаешь? — Ли мысленно избивает себя за глупый вопрос, вместо которого должно было прозвучать абсолютно очевидное признание в чувствах. — Расскажу, — Чангюн, хоть и явно расстроенный неожиданным вопросом, отвечает, незамысловато переплетая пальцы их рук, — не знаю, помнишь ли ты, но я как-то раз говорил, что хотел бы стать человеком, способным изменить мир.       Хосок кивает, мысленно расстраиваясь из-за того, что Гюн подумал, будто Ли может забыть хоть одну его фразу. Он каждую ночь из всех предыдущих прокручивал в голове все их разговоры, чтобы еще сильнее загнать себя в угол, состоящий из убеждений, что брюнету до Чангюна далеко, как до космоса. — Так вот. Когда я поступил в университет на факультет науки, то понял, что едва не каждый мой одногруппник знает больше, умеет больше, и добьется большего. Это сильно расстраивало человека, который до девятнадцати лет жил несбыточными мечтами, понимаешь? Я в ярости выбрасывал свои никчемные чертежи, разбивал глупые изобретения об стену и не понимал, что делать со своей жизнью дальше. Тогда и начался этот чертов дерматит, панические атаки каждый раз, когда преподаватель говорил, что я облажался. И бессонница, из-за которой, собственно, я выперся в аптеку в такую рань. Но я никогда не хотел убить себя из-за этого, понимаешь? — Понимаю.       Хосок отвечает незамедлительно, но, то ли в силу его собственной сентиментальности, то ли из-за расстроенного лица Чангюна, на глазах мужчины выступают слезы. Но стыдливо стирает плечом одну, что уже течет по щеке, лишь бы не отпускать холодные ладони, что понемногу теплеют от хосоковых. Шатен горько улыбается, склоняясь к парамедику. — Если бы не ты, я бы правда умер. И не один раз, — шепчет парень, поднося к лицу их руки, — и все это время, что ты был рядом, я ни разу не жалел, что меня сбила та машина.       Чангюн мягко дотрагивается губами до костяшек пальцев Хосока, и это заставляет старшего с ног до головы покрыться роем мурашек. Его руки начинают дрожать, и в голове лишь гул от понимания, что происходящее — не сон. Что Чангюн реален, он близко, и он целует его пальцы, смотря в глаза самым искренним и чистым взглядом. — Ты мне очень нравишься, — все тот же низкий шепот, и Хосок ломается внутри себя.       Брюнет становится на колени, чтобы сократить расстояние между ними, а затем трепетно обхватывает теплыми ладонями лицо парня. Смотрит в его темные глаза, в который раз, и впервые замечает изменения. Теперь они сияют чем-то новым, неизведанным пока. И когда руки Чангюна медленно и осторожно, но все же обхватывают шею Хосока, второй тянется к желанным губам, прикрывая в блаженстве глаза. Он мечтал об этом поцелуе слишком долго, и теперь с трепетом осуществляет это. Чангюн тянется к нему, обнимая сильнее, и улыбается в поцелуй, прежде чем смело углубить его. Это не превращается в нечто страстное и неконтролируемое. Лишь нежные прикосновения, легкие касания языков и куча несказанных слов, которые теперь, по сути, не важны.       Они долго держатся за руки, обсуждая фильмы, на которые стоит пойти и любимые блюда, которые стоит съесть. Хосок поверить не может, что ранее недосягаемая вершина потянулась к нему сама. Не может поверить, что никакая совесть больше не помешает ему целовать излюбленные губы. Это кажется сном либо жестокой фантазией, но сидящий напротив Чангюн и его пальцы, играющие с ушами Хосока как никогда реальны.       Совсем скоро в палату заходят родители Чангюна, и от неловких взглядов и объяснений Хосока так кстати спасает незаменима рация на ремне. Его вызывают на выезд, так что парамедик неловко извиняется, улыбаясь Гюну напоследок. Только у его мамы немного другие планы. Она останавливает Ли лишь на мгновение, мягко коснувшись его плеча. — Извините за мое поведение, — женщина улыбается весьма знакомой, видимо, семейной улыбкой, — я не должна была так реагировать. И спасибо за его улыбку.       Последнюю фразу она говорит едва слышно, но искренне. Хосоку тепло на душе и впервые чересчур спокойно.