Проклятья Бездны

      Между Лизой и Озен — разница в десятки лет опыта, пропасть величиной с мини-Бездну, которую практически невозможно преодолеть, но сдаваться не в духе Лизы. Она покорит и эту пропасть, и саму Бездну, покорит всё, что встанет на её пути.       Вот только силуэт Озен всё мелькает вдали — могущественный и недостижимый, непоколебимый в своей силе, — и никак Лизе не удаётся к нему приблизиться. Ей покоряются слои Бездны, но всё никак не унимается восхищение наставницей. Ненужная слава стекается к ногам, а вот Озен молчит, видя её достижения, разговаривая на равных лишь с другими Белыми Свистками.       Белый Свисток нужен и Лизе. Озен запрещает спускаться на пятый слой без неё, вот только Лизе всё равно: её ведёт вперёд неудержимое любопытство, жажда познать, каково это — владеть Белым Свистком. Ей хочется, в конце концов, узнать, что скажет Озен, когда она завладеет этим артефактом.       Статус легенды, конечно же, нужен не только ей: Лиза без труда собирает команду из хорошо знакомых ей Чёрных Свистков, готовых спуститься на пятый слой, прямиком к Бондрюду, который наверняка встретит их с распростёртыми объятьями. Бондрюд всех так встречает.              

***

      Не она первая получила Белый Свисток, не она последняя. Эта весть разносится по городу в мгновение ока.       Озен прекрасно понимала, что какой-то жалкий запрет её ученицу бы не остановил, и, раз Лиза решилась на такое, то скоро отпустит все те мимолётные сожаления, которые сейчас заливает алкоголем, но всё же не хотелось оставлять её одну. Толпа пьяных незнакомцев в таверне за компанию не считается.       Она с ноги открывает дверь, отчего вся буйная публика мигом затихает, завидев на пороге Недвижимую Леди. И только Лиза, сидящая прямо на столе, весело машет наставнице рукой, подзывая к себе.       Холодный взгляд чёрных глаз явственно говорит всем, что Недвижимая не для развлечений пришла, и снова это не беспокоит только Лизу. Она хохочет, глядя на Озен, на всё помещение орёт:       — О-о-озен, выпей со мной! — и продолжает хохотать, даже когда наставница берёт её за шкирку и тащит за собой.       Шум и гам в таверне возобновляется, едва за Озен захлопывается дверь.              

***

      Лиза не возражает, когда наставница буквально бросает её на диван и присаживается рядом, но удивляется, когда Озен хлещет вино прямо из горла.       — Рассказывай.       — Что ты делаешь?       — Догоняю тебя по количеству выпитого.       — М-м-м… — понимающе мычит Лиза, откидываясь на спинку дивана.       — Бондрюд тот ещё паршивец, но помог, видимо.       — Говна кусок, — зло рычит Лиза, отнимая у Озен бутылку и отхлёбывая вино.       — Ты сама согласилась. Без твоего согласия ничего не получилось бы.       — Я знаю!       — И что жалуешься тогда?       — Ты сама сказала мне рассказывать!       — Ты не рассказываешь, — ухмыляется Озен.       — Какая же ты невыносимая, — добродушно фыркает Лиза, периодически отпивая вино, когда наставница передаёт ей бутылку. Когда заканчивается первая, в ход идёт вторая, её сменяет третья. Лиза прекрасно понимает, что Озен просто ждёт, пока она накидается и начнёт изливать душу, а под утро вновь придумает какую-нибудь подколку — с Недвижимой Леди станется. Она сама как дитё малое, пусть и говорит, что детей ненавидит.       Но пить после получения Белого Свистка в таверне и правда было хреновой идеей. Лизе хочется выплакаться, а кому как не Озен в плечо это делать? Озен повидала столько её слёз, что сосчитать невозможно. У Лизы не было никого, ближе её наставницы. Не считая потерянной недавно команды, конечно. До звания Чёрных Свистков доживали немногие, а кто доживал — дорожил остальными. Свистки с детства тянутся друг к другу.       — Больше всего я боялась, что придётся отдавать в жертву тебя, но в итоге я скормила Резонатору самую близкую подругу, — неожиданно тараторит Лиза, прикладываясь к шестой бутылке. Озен невольно присвистывает.       — А остальные… кто по дороге погиб, кто ушёл без меня. Не знаю, что с ними. Да и боюсь узнавать…       — Меня, значит, боялась отдать…       — Ты оказалась на втором месте, — нервно смеётся Лиза, почёсывая затылок. — Прости уж…       — Резонатору нужен именно человек. Я уже давно монстр.       Голубые глаза смотрят с непониманием, жгут осуждением — Озен даже видеть Лизу не нужно, чтобы это прочувствовать. Она усмехается, поворачивая к ней голову.       — Я уже пятьдесят лет как Белый Свисток. Бездна исказила меня настолько, что перестала считать за человека.       — Не говори так больше! — пылко возражает Лиза.       — Умей слушать правду.       — Ты не монстр!       — Мне-то лучше знать, — горько посмеивается Озен и подносит горлышко к губам. Лиза обхватывает её руку, на что женщина приподнимает бровь.       — Твоих силёнок не хватит, чтобы меня остановить, — усмехается она. Лиза, тем не менее, ненавязчиво отталкивает бутылку и лезет к наставнице на колени.       — Не называй себя монстром.       У Озен нет желания спорить, тем более с Лизой. Лиза упрямая и кого угодно переспорит. Лучшая стратегия в таком случае — молчание.       Девушка поджимает губы и опускает голову на женское плечо, зарывается носом в чёрный плащ, а Озен просто кладёт ладонь на её затылок и тихонько гладит по волосам. В который уже раз, она со счёту сбилась.       Всхлипы тихие, едва слышные. Озен точно знала, что Лиза полезет за Белым Свистком. И так же знала, что ей придётся вновь подставлять своё плечо. Белые Свистки получают лишь те, кто бесконечно одержим Бездной; только такие люди готовы отдать самого дорогого человека, зная, что назад пути уже нет.       Вот только у Лизы есть. Лиза — дурёха, не желающая признавать свою наставницу монстром, которого даже Бездна отказывается сожрать за милую душу.       Сейчас, чувствуя тепло тела своей ученицы, ощущая влажную от её слёз ткань на своём плече, слыша откровенный плач, Озен почему-то вспоминает о том, как среди Свистков уже давно идут споры, что хуже: твари Бездны или нелегальные искатели и бандиты, коими кишат третий и четвёртый слои.       Споры эти бесполезны. Любой Белый Свисток ответит, что хуже всего — Проклятье Бездны.       Каждый подъём отражается на теле и рассудке. Каждый подъём — отдельный шрам, и последствия подъёмов никогда не исчезают бесследно. Бездна выворачивает каждого наизнанку, трясёт вверх ногами, избивает до полуживого состояния, отталкивает от себя всеми силами. Бездна словно зверь, который не желает, чтобы к нему подходили и изучали.       Получение Белого Свистка тоже своего рода проклятье. Бездна уже начала наносить на Лизу свои шрамы.       Рука девушки вслепую пытается нашарить сбоку бутылку вина, и Озен отдаёт её без возражений, наблюдает, как чужие губы обхватывают горлышко, как упускают тоненькую струйку, текущую по подбородку вниз, к шее.       Женщина ловит эту струйку языком, медленно поднимается вверх, и Лиза роняет пустую бутылку на пол, с упоением припадает к её губам, пытается поделиться вином, но проливает половину. Целуется совсем не так, как в первый раз — тогда она вообще не знала, что делать, а сейчас отчаянно и хоть как-то отвечает и жмётся ближе, даже бёдрами ёрзает.       Что-то Озен подсказывает, что подруга, отданная на Свисток, была и впрямь очень «близкой». Лиза, пусть и пьяна вдрабадан, блевать снова не собирается, а вот переспать с собственной наставницей — пожалуйста.       Ну… тоже своего рода снятие стресса, думается Озен. А ведь когда-то говорила, что секс-просветом заниматься не будет, но, в любом случае, её моральный компас уже давно не крутится в нужном направлении. Тем более под вином. Тем более, когда ученица сама напрашивается.       — Озен… — выдыхает Лиза, пытаясь справиться с застёжками на её костюме.       — Нам нужно на кровать.       — Далеко, — раздаётся нытьё в ответ.       — Тогда отдеру у ближайшей стены, — Лиза на такую грубость краснеет до кончиков ушей. Озен это зрелище доставляет невероятное удовольствие — до такой степени, что она скалится, обхватывая тощие ягодицы.       — Хотя у стены тебя укачает, тьфу…       На диване неудобно, про себя продолжает прикидывать женщина, и стол слишком низкий. Пол пока что подходит идеально.       От столь напряжённой умственной деятельности даже голова разболелась, из-за чего Озен морщится, в два счёта снимает с себя плащ и бросает его на пол, поверх укладывает свою ношу.       Мутные голубые глаза смотрят прямиком в бездну чёрных, растворяются в них; Лиза выгибается, пытается расстегнуть ремни на форме, в чём Озен с радостью помогает, вырывая их практически с корнем и мысленно прощаясь с кругленькой суммой, которую поутру с неё стрясёт ученица на покупку нового обмундирования.       Алкоголь плохо позволяет контролировать силу, и там, где Озен прикусывает кожу совсем чуть-чуть, тотчас наливается синяк. Лиза, не смотря на боль, всё равно призывно выгибается и просит:       — Сними перчатки…       Будь в Озен хоть ещё три бутылки крепкого вина, она всё равно откажется снимать перчатки, но Лиза юркая и, чёрт бы её побрал, упрямая — сама перехватывает одну руку и быстрым движением снимает перчатку. А затем гладит, невыносимо нежно гладит шрамы и выступающие наросты, коими являются Клинья Тысячника.       Озен заворожено наблюдает за этим зрелищем и едва не стонет, когда Лиза подносит её ладонь к своим губам. Интересно, не будь она таким монстром, отдала бы Лиза её в обмен на Белый Свисток? Эта девчонка одержима Бездной хлеще Бондрюда, не исключено, что она весь мир готова сложить во имя своей мечты.       — Хочу без перчаток, — горячо шепчет Лиза в чужую ладонь. Озен всё ещё не теряет надежды разочаровать её в своей внешности, потому кивает, видя знакомый блеск в голубых глазах.       Пока Лиза со свойственной ей прытью пытается справиться с застёжками на костюме Озен, та отбрасывает в сторону вторую перчатку и гладит восхитительно чистую кожу девушки, на которой из шрамов лишь редкие белые полосы — ничто в сравнении с тем, во что превратилось тело Недвижимой Леди за прошедшие года.       — Я помню каждый Клин, — с тоской и непонятной для Озен грустью произносит Лиза, — я их даже сосчитала…       От очередной мыслительной деятельности снова болит голова: когда успела, где, как давно? В походах? Как умудрилась?       Зачем?       Лиза даже не тянется к штанам, но кончиками пальцев очерчивает каждый Клин и каждый рубец. Настолько трепетно, что Озен злится, в первую очередь, на себя: на свою слабость и на неспособность оттолкнуть эти руки.       Синяки от укусов расцветают не только на шее, но и на ключицах, на груди, над рёбрами. Бездна скоро покромсает эту идеальную кожу, но Озен её хотя бы в этом опередит. Ремень на штанах под её напором сдаётся легко, и так же легко летят в сторону сами штаны — последний рубеж, точка невозврата, после которой можно уже не отрицать, что они на полу в наблюдательном пункте страстно обжимались бухущими почти в стельку, потому что вместе со штанами Озен отправляет в полёт и трусы.       Лиза зажимает ладонью рот, что женщине кажется уже неразумным: она совсем недавно кричала так, что наверняка даже другие искатели решили покинуть на время дом — во избежание казусов.       Видимо, ледяной взгляд её позицию донёс предельно ясно: девушка отдёргивает руку, сминает плащ, на котором они устроились, и неотрывно смотрит вниз, на Озен.       Такое сокровище не должно упасть в Бездну. Это золото волос, шёлк кожи, чистота глаз, хрупкие черты лица… Озен сменяет гнев на милость, и теперь её губы легко порхают по внутренней стороне бёдер, дарят ласку, которой достойна эта драгоценная светлая девочка.       Лиза постыдно скулит, хнычет, ёрзает всё очевиднее и неприлично громко стонет, когда её промежности касаются холодные пальцы. Вино в голове не позволяет задуматься о том, что эта девчонка, несмотря на свою легкомысленность, всё равно на кого попало лезть не станет; Озен позволяет себе забыться и слушает прелестный голос, коим наполняется комната, когда она вводит пальцы внутрь, когда языком слизывает сочащуюся смазку и оглаживает клитор.       В её руках девушка то плавится, то натягивается, подобно струне, пытается насадиться сама, напрашивается на грубость в наказание за то, что посмела отдать другого человека ради одной своей прихоти, что могла бы точно так же отдать и свою наставницу, которая сейчас живее всех живых и размашисто трахает её пальцами.       Дорожкой поцелуев Озен движется вверх, оставляет смачный засос на груди, прикусывает выступающую косточку ключицы, приближается к чужим губам и на мгновение чувствует ударивший в нос запашок алкоголя, прежде чем Лиза сама тянет её к себе, утягивает в совершенно пошлый поцелуй, царапает спину, задевая вживлённые Клинья.       К большому неудовольствию Озен, кончает она тихо: напрягается, цепляясь за её плечи, коротко выдыхает и расслабляется, глядя на наставницу невидящим взглядом. И улыбается ещё, слабо так улыбается, а Озен чувствует, как дрожат её хрупкие ноги, когда она проводит по ним ладонью. До спальни Лизу явно придётся нести.       — Озен… — Лиза переворачивается набок, сгребает в охапку плащ, подтягивает к себе одну из перчаток и сворачивается в клубок, шумно втягивая ноздрями воздух. Ещё пару раз трётся о тряпки и игриво переводит взгляд на наставницу.       — Отнеси меня.       Ни за какое обмундирование она этому наглому ребёнку деньги отдавать не будет.              

***

      Конечно, Лиза быстро оправляется — Озен бы удивилась, будь иначе — и зовёт наставницу с собой на четвёртый слой.       — Поле, Озен! Огромное поле бессмертных цветов!       — Здорово, — безразлично отзывается женщина, разглядывая баночки с приправами. Ей сегодня новых привезли, иностранных.       — Я хочу тебе его показать, — продолжает мелькать где-то на фоне яркое солнечное пятно. — Ты меня слушаешь, Озен?       — Нет.       Лиза хохочет так громко, что уши закладывает. Баночки приходится отложить.       С момента получения ею Белого Свистка прошёл всего лишь месяц, а она снова сияет и освещает своим дружелюбием всё вокруг. Сама Озен спустя даже пятьдесят лет свет не испускает.       — Будешь есть мою стряпню целую неделю.       Женщина навострила уши. Смех становится ещё заливистее.       — Бесплатно отдам десять Клиньев Тысячника.       — Ты утаила их от меня? — раздражённо бурчит Озен. — Откуда у тебя вообще столько? И на кой они тебе сдались…       — Чтобы тебя шантажировать.       — Мне принесут другие.       — А эти достанутся просто так. Но! — Лиза поднимает палец вверх. — Только если позволишь мне самой воткнуть их в тебя.       — И на четвёртый слой сходи, и спину дай в пользование, — продолжает бурчать Озен. — Много мороки.       — Совсем чуть-чуть. Ты ворчишь, как старая бабка, пойдём!       — Мне можно, я уже немолода.       — О-о-озен! Так ты согласна?       Озен молчит, но недовольства не высказывает — значит, согласна. Прошли уже те времена, когда она могла отвечать щелбанами на любой вопрос Лизы, но в то время можно было определять «да» или «нет» по силе удара. Сейчас же девушка подросла, подучилась и запросто уворачивается от любых (даже самых хитрозакрученных) щелбанов наставницы, не даёт себя в обиду просто так.       Большая часть её боевых навыков — заслуга Озен. Многим бандитам, нелегально рыщущим в поисках артефактов, такое обучение и не снилось. Многие из них уже пали от руки Лизы благодаря такому обучению.       Оттого Лизе и не хочется слышать, как Озен зовёт себя монстром. У неё, возможно, самое большое сердце из всех Белых Свистков вместе взятых, пусть и методы жестоки. Бездна в любом случае куда жёстче, и кому как не Озен это понимать. Те, кто не могут у неё учиться, не способные пережить унижение, психологическое давление и физические наказания, в Бездне никогда не выживут.       — Озен.       — Что тебе ещё?       Раздаётся глухой чмок. Озен сидит ошарашенная, медленно подносит руку к своей щеке, в то время как Лиза с хохотом выбегает из комнаты.       Иногда даже таким суровым женщинам, как Озен, нужно показывать, что ученицы их любят несмотря ни на что.              

***

      Тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый…       Озен считает бандитов скорее по привычке, нежели из большой необходимости. Слишком уж большая шайка попалась, не стандартная. И не просто кучка беспредельщиков ведь, знания о Бездне у них имеются, снаряжение хорошее, подготовка присутствует.       Они с Лизой разминулись буквально недавно, а Озен уже успела влипнуть в неприятности. Или неприятности влипли в Озен — это как посмотреть. Кровь уже глаза застилает, она сбивается со счёту и искренне надеется, что Лиза её в таком жалком состоянии не застанет.       Оставшиеся мальчишки разбегаются в стороны, что для Озен хорошо, для них самих — не очень. Не могут распознать, когда противника следует добить, а когда выгодно отступить.       «Дилетанты», — думает Озен, сплёвывая кровь на землю, судорожно ищет взглядом укромное место среди деревьев. Посреди поляны кровью истекать значит привлекать к себе излишнее внимание, а его и так уже достаточно оказано.       Она припадает к широкому стволу, облегчённо выдыхает и прислушивается, удостоверяясь, что опасности в ближайшие пять минут не предвидится. За эти пять минут успевает только бинты достать, да наспех перевязать руки.       Отчётливо хрустят ветки, выдавая человека, но походку Озен узнаёт безошибочно и потому не рыпается с места. Лиза мельтешит перед глазами спустя каких-то несколько секунд.       — Озен?.. Озен! Кто тебя так? Я порву этих мерзавцев в клочья!       «Они и так помрут, без твоей помощи», — хочется сказать Озен, да только сил нет. Лиза, благо, свой пыл быстро умеряет: вместо погони находит им пещеру, отправляется за дровами и разжигает костёр, отлавливает дичи — словом, делает всё самое лучшее, что может в данной ситуации. Озен быстро восстанавливается, если её накормить.       — Зря мы разделились, — сокрушается Лиза, оглядывая перебинтованные руки. — Как же тебе досталось…       — Похуже бывало. Мелочь, — пожимает плечами Недвижимая Леди, поглощая жареное мясо. Если в её жизни и есть что-то прекрасное, так это стряпня её ученицы. Ученица в это время смотрит на неё совершенно влюблёнными глазами, подперев кулаком голову, интересуется:       — Вкусно?       — Как обычно, — уклончиво отвечает Озен.       — Ещё пожарить? — женщина слабо кивает, продолжая набивать рот, и Лиза радостно усаживается у костра, тянется к оставшемуся сырому мясу.       — Расскажешь мне что-нибудь? — беззаботно заводит она разговор.       Иногда Озен пробивает на старческую болтовню — как она сама это называет — и в такие моменты слушать её сплошное удовольствие. Она рассказывала о широком море пятого слоя, о слухах, доносящихся из глубины, о правде, которую Белые Свистки передавали из уст в уста, о зверье, которое выбивается с шестого слоя на пятый. Самое сложное — подбить её на такой разговор.       — Как много ты знаешь о Белых Свистках? — в этот раз Озен поразительно легко соглашается, чему Лиза слегка удивляется и отвечает первое, что приходит в голову:       — Они активируют определённый класс артефактов.       — Да не эти, — раздражённо ворчит женщина. — Которые искатели.       — Ну… мы крутые, — задирает нос девчонка.       — На своём веку я повидала десяток Белых Свистков. Парочку, — Озен глухо смеётся, — я лично проводила в Последнее путешествие.       Лучший способ выбить из неё побольше информации — поддерживать непринуждённую беседу. Лиза хорошо умеет это делать.       — Что-то постоянно меняется, — легкомысленно отзывается она, но по привычке скачет не в ту степь, снова принимается воспевать свою наставницу: — Кроме тебя, Недвижимая Леди, Непоколебимая Озен! Ты как вечная константа, — радостно болтает девушка, даже поймав холодный взгляд бездны чёрных глаз. — И именно поэтому я хотела, чтобы ты была моей наставницей.       — И я не вечна. Когда-нибудь Клинья кончатся, — женщина мрачно усмехается, — либо кончится место на моём теле.       — До этого явно далеко, — усмехается Лиза и замечает слабое удивление в глазах наставницы. — Ты не знала? Клинья мне отдал Бондрюд. Каждый из них продлевает твою жизнь на полгода-год.       — Прикарманил для исследований, — неоднозначно цокает Озен.       — Удивительно, правда? На тебе их сто десять штук, кстати. Будешь жить долго и счастливо.       — Это вряд ли, — женщина начинает припоминать, как эта девчонка признавалась, что сосчитала все её Клинья, и наверняка продолжает их считать. Скоро ещё лично новые вобьёт. Наверняка в отместку за все те пинки, которых Озен для детишек не жалеет.       — Вот этот уже готов, — кивает Лиза на маленький кусочек мяса. — Ешь.       Озен дважды повторять такое не нужно. Мясо исчезает у неё во рту быстрее, чем убегали те бандиты, сверкая пятками. Лиза смеётся, глядя на неё, тянется к наставнице с платком и стирает с её губ жир.       — Не ожидала, что на четвёртом слое найдутся те, кто доведёт тебя до такого состояния, — со всей серьёзностью говорит она, отстранившись.       — Они всё равно не готовы к Бездне, — жутко посмеивается Озен. — Умрут на третий или на четвёртый спуск. Мозгами поедут. Наживаться на Бездне невозможно: теряешь больше, чем приобретаешь. В Бездну…       — Не продолжай, — угрожающе произносит Лиза.       — …лезут одни монстры, — женщина явно смакует каждое слово, следя за реакцией ученицы. Та закипает моментально: поднимается на ноги, подходит к Озен вплотную, обхватывает её щёки своими горячими ладонями и заставляет посмотреть на себя. Остаётся только гадать, что эта наивная девчонка скажет: «Прекрати так себя называть!» или простое «Хватит уже!» — Озен в любом случае интересно.       Но Лиза ничего не говорит. Она впивается в женские губы слегка неумелым, но требовательным поцелуем, а всё, о чём Озен может сейчас думать — что мясо подгорит. В голове как-то не укладывается происходящее.       Она же чёрствый сухарь с непробиваемой толстой шкурой: ещё можно понять, когда эта девчонка лезет на неё в пьяном бреду от недотраха, но в трезвом уме и светлой памяти — уж увольте. Можно даже понять просьбу научить целоваться — а эта бестолочь до сих пор не умеет, к слову — но всё равно дичь какая-то.       — Мясо подгорит, — всё-таки говорит Озен, когда поцелуй обрывается. Голубые глаза смотрят на неё с возмущением, чуточку — с обидой; женщина делает вид, что не видит этого.       Лиза успевает перевернуть мясо до того, как оно подгорает.