Проклятья Бездны

      Озен очень тихо напевает старую песню, а Лиза в этот момент сидит сбоку невидимой мышкой, боясь издать хоть малейший звук, и сожалеет, что не знает слов. Мотив знакомый, приятный: нередко наставница напевала его, как колыбельную, когда Лиза не могла уснуть в своих первых походах.       Любовь к этой женщине похожа на проклятье. Лиза прожигает её влюблёнными глазами уже семь лет, прошла все стадии принятия, но Озен в упор не замечает очевидного.       Она едва не призналась в этом прямо: чёртово «Я люблю тебя» почти сорвалась с языка, но было прервано будничным «Мясо подгорит». Никто не обещал, что будет легко, но юношеский запал угасал с каждый днём всё сильнее.       Они ведь даже переспали (вернее, она сама залезла на Озен, а та восприняла это как недотрах, мысленно поправляет себя Лиза); они ходят практически за ручку по слоям Бездны, как на прогулки, они ближе друг к другу, чем кто бы то ни был.       Лиза считает, что она хотя бы заслуживает быть услышанной (и увиденной), обкладывает Озен намёками, которые та не понимает, и бесится, потому что не выходит. У всех выходит, а у неё, великого Белого Свистка, Лизы Уничтожительницы, ничего не выходит!       — Поспи, выйдем через несколько часов, — девушка подпрыгивает от неожиданности, понимая, что действительно задремала. В голосе Озен слышны едва различимые нотки заботы — Лиза надеется, что это не просто её галлюцинации.       — Я посторожу, — добавляет Озен.       — Тебе нужнее.       — Я выносливее.       — Ты ранена!       — Вот именно, — разочарованно цокает женщина. — Поэтому важно, чтобы ты была в полном порядке.       Эта забота, как кажется Лизе, когда-нибудь её погубит. В один прекрасный день она проснётся полностью опустошённая и поймёт, что ей уже ничего не нужно, что всё прогорело и выгорело окончательно. Ей, как привязавшейся собаке, иногда кидают косточку и немного гладят, чтобы не убежала, но не берут на ручки и не чешут пузико.       Она смеётся собственным надуманным ассоциациям. На плечи падает чёрный плащ — разговор можно считать завершённым, и Лизе лень возражать, потому что в словах Озен была толика здравого смысла.       — Ты не замёрзнешь? — сонно интересуется она напоследок, кутаясь в плащ и вдыхая чужой запах.       — Нет. Спи давай. Я разбужу.              

***

      Оставшуюся часть пути до поля Озен отчаянно пытается сложить два и два. Бесконечно хмурится, хоть за шляпой этого и не видно, да поглядывает на ученицу, идущую впереди, и всё пытается решить, насколько велика вероятность того, что Лиза действительно привязалась к ней больше положенного. Стрелка колеблется между «это невозможно» и «бесконечно маленькая». Реальность всё-таки намекает на вероятность повыше.       Не умеет Озен думать в сфере отношений и привязанностей «больше положенного». К тому же, Лиза бы наверняка сказала прямо, будь оно так, верно? Озен абсолютно не понимает, что делать, если не так.       — Мы пришли, Озен.       Она даже не заметила, как путь подошёл к концу. Озен, до этого без интереса смотревшая себе под ноги и умиротворённая спокойствием вокруг, сейчас поднимает взгляд и от представшей перед глазами картины забывает, как дышать.       — Разве это не прекрасно, Озен? — с придыханием спрашивает Лиза, срываясь на бег.       Свет, льющийся на поляну, отражается от чистых белых цветов — оттого здесь так ярко. Лиза стоит посреди этого поля и отражает сияние подобно этим цветам, раскидывает руки в стороны, полной грудью вдыхая воздух, широко улыбается, глядя на наставницу.       — Целая поляна бессмертных цветов! Я и не думала увидеть такое в Бездне!       Она всего лишь стоит посреди поля, но это выглядит настолько прекрасно, что Озен не может оторвать глаз от вида того, настолько естественно красота бессмертных цветов сочетается с красотой самой Лизы.       — Что, если мы, погибая, перерождаемся в бессмертные цветы? — спрашивает девушка: у самой себя или у спутницы, пока непонятно.       Дети под её опекой могут мечтать о чём угодно: о спуске в Бездну, о приюте для собачек на пятом слое, о бессмертии или скорой смерти — Озен всё равно. Она подбирает этих детишек, потому что видит потенциал, какого нет у других. Да и старшие поколения, вроде как, должны помогать младшим.       Озен обычно всё равно или, по крайней мере, не так волнительно, но с Лизой эти принципы дают сбой. Они буквально небо и земля, почему эта девчонка до сих пор таскается за ней? Уже давно стало понятно, что Лиза — талант, который и без наставницы способен уверено выживать в Бездне.       — Я верю, что души умерших в Бездне указывают нам верный путь, помогают преодолеть все препятствия, — от всей души говорит Лиза, положив руку на сердце. — А ты?       Местные в Бога совсем не верят, Озен уже давно это поняла. Они верят в чудеса Бездны, в нечто близкое, но неизведанное, такое, к чему можно протянуть руку, но не удастся схватить, как ни старайся.       — Какая разница, во что я верю, — горько усмехается она и наклоняется, чтобы сорвать один из цветков, неспешно подходит к ученице и вдевает его в роскошные локоны. — Хотя я уверена, что из тебя вышел бы прекрасный цветок.              

***

      Сколько ни вбивай в себя Клинья, всё равно до конца не привыкнешь. К боли в принципе не привыкаешь, просто учишься её игнорировать.       Стоящая позади Лиза осматривает всё её тело, проводит подушечками пальцев по каждому артефакту, отдёргивает руку, когда Озен дёргает плечом. Её волнение для Лизы очевидно: спина напрягается, как только она берёт первый Клин.       Шипы всегда впиваются больно, а плоть потом ноет несколько дней, пытается зажить и невыносимо чешется. Озен расправляет плечи, чувствует успокаивающее поглаживание и очень хочет прикрикнуть на ученицу за промедление. Вовремя отдёргивает себя — ни к чему ведь.       Тихое шипение сквозь зубы — единственное, чем Недвижимая Леди выдаёт свою боль. Проблема не только в шипах, даже не в трёхсантиметровых крючках, а в самом нежелании артефакта кому-то принадлежать. В его отторжении.       — Всё хорошо… — зачем-то шепчет Лиза, замахивается и вбивает Клин под кожу со всей силы. Озен сжимает кулаки до хруста в костяшках. Она вообще удивлена, что ученица не льёт ей в уши всякую чушь наподобие: «Зачем оно тебе надо? У тебя и так полно Клиньев, ты самая сильная, Озен!».       Какой бы сильной она ни была, Бездна всё равно сильнее, они всего лишь пытаются в ней выжить. Расслабишься на секунду — и эта сволочь сожрёт с потрохами. Меньше всего Озен хочет лежать в этот момент окровавленной на земле и думать о том, что пожалела на себя артефактов, что не вбила лишний Клин Тысячника под кожу.       На пятом Клине она шумно вдыхает воздух, чем слегка пугает Лизу. Никогда ещё за раз Озен столько артефактов не получала, а впереди ведь ещё пять. Ещё столько же.       — Можем потом продолжить, — робко предлагает Лиза, на что Озен мотает головой.       — Лучше все за раз.       — Тогда я не уйду, пока они все не приживутся.       И будет докучать своими разговорами, приставаниями, скукой… будет вкусно готовить и пить с ней по вечерам, иногда молча сидеть рядом и отваживать маленьких искателей приключений, которых угораздило заявиться на наблюдательный пункт без подготовки и которые Озен раздражали до зубного скрежета.       Просто будет рядом. В принципе, она согласна.       Вместе с болью от шестого Клина Озен чувствует прикосновение мягких губ к загривку и нежное поглаживание по плечу.       — Прости, — продолжает нашёптывать Лиза, в этот раз — прямо на ухо. От подобного по всему телу бегут мурашки.       — Я так не хочу причинять тебе боль, — сокрушается она, чуть отстранившись и обработав чистый участок кожи спиртом.       — Я вполне могла справиться сама, — морщится Озен.       — Не говори так.       — Правда ведь. Я не вру детям, ты же помнишь.       — Я не ребёнок!       — Девятнадцать лет отроду — сущее дитя.       — Озен! — седьмой Клин пронзает плоть с такой силой, что Озен грязно ругается под нос. — Ох, прости!..       — Последний хорошо вошёл, — усмехается женщина. — Молодец, проявила характер.       — С тобой кто угодно характер проявит.       — Не поверишь, но есть и такие слабаки.       — Просто ты невыносима, знаешь же?       — Знаю.       После восьмого Озен переводит дыхание. Всё-таки и правда тяжеловато. Осталось всего две штуки, но она не уверена, что хочет вживлять их сейчас, слишком уж болезненно. Не будь тут Лизы, она бы и правда оставила половину на потом, но давать слабину не хочется, перед лучшей-то ученицей.       — О-о-озен, — доносится до ушей откуда-то издалека, будто сквозь толщи воды. Перед глазами плывёт, и Озен замечает это только сейчас, что уже нехорошо. Клинья в спине зудят и норовят разодрать её в клочья.       Отвратительно. Отвратительная слабость. Но судя по тому, что визг Лизы до сих пор не оглушил всех на базе, внешне её ужасное самочувствие не проявляется. Озен мысленно ставит себе пять баллов из пяти за стойкость.       — Всё будет хорошо, Озен, — конечно, будет, а как же иначе?       Взгляд проясняется нехотя, перед глазами — золото волос и небесная гладь глаз. Лиза присаживается на одно колено прямо перед ней, удерживает за плечи от падения, смотрит прямо в лицо. Озен отчего-то уверена, что сейчас бледность кожи равняет её с трупом.       Касание губ практически невесомое, спрашивающее разрешение, дозволение — Озен даже не сразу осознаёт, что её целуют. Иной раз она бы Лизу отчитала — что это вообще за способ такой? — но вместо этого больно прикусывает её губу и усмехается про себя, слыша недовольное шипение.       Она обхватывает девчонку за предплечья, сжимает их с такой силой, что через пару часов там будут красоваться смачные синяки. Лиза терпит. Клинья в спине всё ещё обещают вырваться и крючками выдрать позвоночник, это просто надо научиться игнорировать. Восемь — слишком много. Поцелуй, благо, отвлекает хорошо.       — Зря я тебя послушала на пятом. Я дура.       — Спорить не стану.       — Мы закончим на этом, — уверенно произносит Лиза и слышит приглушённый, немного нервный смех.       — Я не против продолжить. Сможешь услышать мои крики, — хрипит Озен, нехотя ослабляя хватку и позволяя девушке отойти. Та, впрочем, уже призналась, что дура, и не отходит. Иного объяснения Озен её поведению не видит.       — Не хочу.       — В отместку за все мои методы обучения… — продолжает бормотать Озен, пытаясь как-то держаться и не падать.       — Я никогда не жаловалась на твои методы обучения.       — Но иногда же мечтала, чтобы я прочувствовала их на себе…       — Всё, слышать тебя больше не хочу! — кажется, на этой фразе люди обычно уходят и громко хлопают дверью. Лиза тоже уходит, но недалеко. Смачивает полотенце холодной водой и принимается стирать кровь со спины. Максимально бережно, как и всё, что она делает в отношении наставницы.       Два и два по-прежнему не складываются, как надо. Вернее, складываются, но очень неохотно, словно Озен пытается поменять законы мироздания в целом и математики в частности.       — Ты меня любишь? — спрашивает она прямо в лоб. Рука у Лизы в этот момент вздрагивает — Озен это воспалённой кожей прочувствовала, — но затем уверенно продолжает прикладывать прохладное мокрое полотенце к спине.       — Да, — следует тихий ответ.       — Зря, — неодобрительно цокает женщина.       Лиза молчит. Непривычно. Давненько Озен не испытывала неловкости. Благо, сосредоточиться на ней не позволяют прожигающие кожу Клинья.       — Гиблое это дело, — поясняет Озен, хоть как-то разбавляя тишину. — Мне уж за семьдесят перевалило…       — Да какая разница?!       — А тебе всего девятнадцать, почему бы не найти какого-нибудь мальчика помладше?       — Мне не надо каких-то мальчиков.       — Да? — Озен с искренним удивлением приподнимает бровь, оборачивается назад, чтобы взглянуть на Лизу. — Что-то мне так не показалось, когда ты лезла ко мне пьяная в хламину.       — Потому что я люблю тебя! — та вспыхивает, как спичка. Озен кряхтит, разворачиваясь обратно.       — И с каких только пор тебе пожилые женщины нравятся…       — Вот только не надо про это говорить, ты выглядишь молодо, — нервно посмеивается Лиза.       — Не, это не обсуждается даже.       — Озен!       — Чего Озен-то? Мальчика себе найди.       — Не хочу я мальчика!       — А ты найди. Или девочку. Перегоришь ещё как раз.       — Ты невыносима, Озен!!! — вскрикивает Лиза и на этот раз действительно уходит.       Спина разболелась от этого ещё сильнее.              

***

      Два и два она сложила, получила заветные четыре, теперь не может сложить три и три. Что ж за напасть-то такая…       Лиза ходит надутая уже третий день, но исправно готовит, исправно осматривает спину и исправно сидит рядом, когда Клинья особенно сильно рвутся наружу. Будь у Озен совесть, она уже давно бы взыграла. Она потому и не любит подростков (девятнадцать лет для неё — всё ещё подростковые гормоны): проблем не оберёшься, ещё и виноватой окажешься.       Почему бы им просто не оставить всё, как есть?       Она трёт ладонями лицо, переплетает пальцы в замок, кладёт на них подбородок и принимается думать. Нет, не могут они оставить всё как есть, но и вот так сходу принять, что кто-то (и уж тем более девятнадцатилетняя девочка!) может в неё влюбиться, Озен не способна.       На пятый день заживления она говорит, что пора бы оставшиеся два Клина вбить. Лиза не согласна — прежние ещё не прижились.       — Но уже не болят, — пожимает плечами Недвижимая Леди. — Поэтому пошли.       Девчонка снова хочет возразить, но вовремя закрывает рот. Переубеждать наставницу бесполезно — пойдёт и сделает так, как сама хочет. В этом упрямстве они очень похожи.       Снова вата и спирт, снова лежащие неподалёку артефакты, бадья с холодной водой и полотенце. Действует Лиза уже увереннее, целится быстрее, вгоняет Клинья под кожу как надо с первого раза.       Сплошное удовольствие.       — Давай ты посмотришь получше и передумаешь, — произносит она, когда Лиза заканчивает. Та сначала не понимает, о чём речь. Затем отвечает:       — Я уже смотрела.       — Дам тебе руку с лупой осмотреть, — взмолилась Озен, разворачиваясь к ученице лицом. — Может, на спине плохо видно.       — Я буду повторять столько, сколько нужно, — упрямо хмурится Лиза. Наставница просто молча протягивает ей руку.       — Да я ведь!..       — При мне осмотри. Чтобы я поверила, — потому что выглядит это как абсурд. Звучит ещё хуже. Озен любит и ценит Лизу, но как близкую подругу, как ученицу, как адекватного порой человека.       Лизу шрамы не пугают ни капли; она послушно берёт ладонь Озен, медленно касается тыльной её стороны губами и не разрывает зрительного контакта. Выцеловывает каждый её шрам, каждый нарост, каждую неправильно затянувшуюся ранку, движется выше, продолжает смотреть в чёрные глаза напротив — Озен справедливо полагала, что её уже ничем не смутить, но сейчас чувствует, как начинают пылать щёки, и отдёргивает руку.       Лиза смотрит с вопросом, с надеждой; женщина же хмурится и отворачивается, потирает руку так, словно её сейчас не целовали, а избивали несколько часов. Вспоминает, как несколько секунд назад девушка смотрела на неё с таким обожанием и любовью, что становилось ещё стыднее.       Почему эта любовь не могла достаться кому-то другому? Кому-нибудь, кто её заслужил; кому-нибудь столь же красивому и без уродливых шрамов по всему телу; кому-нибудь, кто её по-настоящему оценит.       Кому-нибудь, кроме Озен.       — Найди себе какого-нибудь другого всё-таки, — тихо говорит она, надевая на плечи лёгкую накидку.