Потерянный мальчик

Стол был заставлен большими тарелками. Самой еды было немного: запеченный индюк с яблоками, сваренные овощи и несколько плошек с жидким супом. Между посудой расставили полупрозрачные чашки для воды. Аромат был непередаваемый. От размякших яблок тянулся кислый запах, подчеркивающий сладость индюшачьего мяса. Еду разложили по тарелкам поровну. Каждому досталось и по куску мяса, и по половнику овощей. Как и в день встречи, так и сейчас Амелия использовала посуду из серванта. «Для особых гостей», так сказать. Неизвестно, сколько Иоанн собирался гостить у них, но женщина пообещала себе, что все это время будет доставать для него «особую» посуду. И вот, мясо с овощами лежали на тарелках из тонкой керамики, отдававшей голубизной. Серебряная каемка заранее была отполирована кухонным полотенцем. Стаканы блестели от чистоты. Вилки с ровными зубчиками лежали на белых салфетках. Иоанн смотрел на это все и грустил. Боб, Амелия и София уплетали за обе щеки. Они лишь изредка поглядывали на ковырявшего вилкой в тарелке баптиста, но, чтоб его не смущать, тут же отворачивались обратно. Разговоры шли неохотно, в основном, о бытовых делах: где забор подкрасить, что на обед приготовить, где крышу в сарае подлатать. - Иоанн, - вдруг спросила Софи, - а почему ты не ешь? - Соф, не мешай молодому человеку есть! – одернула ее мама. Тут Иоанн отодвинулся от стола. - Я… - он запнулся, глядя на удивленные лица Фишеров, - просто не голоден. Все выглядит очень вкусно. Правда! Может, я поем позже. Извините. Он резво поднялся со своего места, едва не уронив пустой стакан, и удалился в комнату Софии, которую ему выделили на временное проживание. Девушка отклонилась на спинку стула и пронаблюдала за гостем, пока тот не скрылся за дверью. Он уже не видел, как мать отдернула дочь за руку и прошептала на ухо, что так рассматривать кого бы то ни было - неприлично. После маминого вмешательства она уткнулась в свою тарелку, в которой, кроме овощей, ничего не осталось. Рядом лежала нетронутая порция Иоанна. Кусок мяса в ней еще не остыл, а мухи уже начали слетаться на оставленное лакомство. Особо наглых Боб гонял газетой, которую читал за столом. Оказавшись один в комнате, он прислонился спиной к стене и откинул голову назад. С тихим выдохом его плечи опустились, а глаза потускнели. Слыша из-за стены стук вилок по тарелке, он успокоился, что за ним никто не пошел. Сейчас он мог в тишине комнаты подумать о том, от чего он уже второй день не мог нормально поесть и поспать. Свернувшись калачиком на кровати у стены, он скучающе глядел на прямоугольник света на темных обоях от окна и, припоминая, как пару дней назад до крещения к нему в дом пришла Вера. Он тогда собирался на службу. Было еще рано, пол пятого, может, без двадцати. Солнце потихоньку возвышалось над долиной, добавляя небу голубизны. Тогда он не придал значения этой встречи и этим словам… - Уже уходишь? - Да. - Я буду скучать. - Да я скоро вернусь. - Не спеши. … теперь же его обиды не было предела. - Она знала! – шипел он, - Они все знали! Иоанн гневно стукнул по стене костяшками пальцев, что неприятно отдалось по всей руке. - А Иаков! Даже не предупредил, паскуда, наверняка больше Иосифа радовался, - он уткнулся лицом в мягкую до омерзения подушку и недовольно засопел, - Сидел в своей замшелой избе и ждал пока младшего брата не выпрут… Как же я его ненавижу! В раздумьях и бормотаниях он провел какое-то время, пока, согревшись под одеялом, его не начало клонить в сон. Поначалу он этому сопротивлялся - ворочался, пытался мысленно перенестись в свой бункер, где он был бы в безопасности; чертил пальцем круги на стене, - но веки его все равно тяжелели и порывались закрыться. Протесты были бесполезны. Его склонило в сон. И в этом сне ему явился Иосиф. Он стоял напротив деревянного стола на своей кухне в брюках и белой рубашке, которую Иоанн подарил ему на Рождество – с вышитыми с двух сторон на воротнике символами «Врат Эдема». В одной руке он держал широкую кружку с толстыми стенками, в другой – пакетик кофе. Растворимого кофе! Держал и сыпал его. Сыпал прямо в кружку! Даже не прямо в кружку, а скорее на бортик, из-за чего часть содержимого просыпалась мимо на белую скатерть, хотя до этого момента скатерти на столе не было. Она возникла с первыми упавшими на нее крошками. Потом он взял кипящий чайник со стола и залил порошок водой, оставив место для молока, хотя такового рядом не оказалось. Взаместо чайника в руке оказалась серебряная ложка. Глядя Иоанну в глаза, Иосиф стал механически размешивать содержимое чашки. Ложка будто застревала в той жидкости, которую мешала – Иосиф с трудом водил ей против часовой стрелки. Все происходило в полной тишине. - Не дай греху взять над тобой вверх. Иоанн четко услышал эти слова, хотя Иосиф даже не пошевелил губами. Пастор поднес кружку к губам и начал наклонять ее, но рот так и не открыл. Содержимое медленно потекло по его подбородку и желвакам, стекая в растрепанную темную бороду. Кофе стекал медленно, как густой горячий шоколад, и его потоку, казалось, не было конца и края, будто кружка эта не имела дна. Вся нечёсаная борода пропиталась кофеином и склеилась, начав напоминать по форме бобриный хвост. Новая капля протекает по нему и цепляется за маленький торчащий волосок. Она целится на край воротника, но никак не хочет падать на него, будто ей не хватает своей массы. И тут Иосиф дернул челюстью. Капля соскальзывает и впечатывается на самое видное место рубашки. И тут кофе потоком начинает стекать с бороды, в момент потеряв свою тягучесть и пустоту. Грязные пятна растекались с груди до живота, поглощая в себе белизну рубашки. Жидкость из кружки текла по подбородку уже цельным водопадом. А на лице пусто – ни одной эмоции. Глаза, стеклянные, смотрящие прямо, на младшего брата. И рубашка, потерявшая свою свежесть и белизну. Все смешалось воедино. Промокшая ткань начинает прилипать к телу Иосифа, но мужчина никак на это не реагирует. Вместо этого он, наконец, ставит чашку на стол и говорит: - Кофе же пьют с молоком. Развернувшись к холодильнику, он открывает его дверцу. Свет оттуда покрывает его, как святого. В холодильнике лежало исключительно молоко. Всего было три яруса. Надписей не было, но было понятно, что каждый ярус принадлежал определенному региону. Молоко региона Уайттейл казалось неестественно розовым от растворенной в ней крови. Оно стояло на верхней полке. Средний ярус из региона Хенбейн. Было трудно понять, чего в этих бутылках было больше: Блажи или молока. Жидкость зеленилась под яркой лампой. Нижняя полка была пустой. Это была его полка. Иосиф берет в каждую руку по одной бутылке: розовую и зеленоватую – Иакова и Веры. Бутылки оказались открытыми. Он наклоняет к себе эти бутылки, но они не успевают вылиться на его испорченную рубашку - Иоанн просыпается в ужасе. Он тяжело дышал. Рубашка, промокшая от пота, неприятно прилипала к спине и груди. Она будто уменьшилась в размере – швы врезались в кожу. Это все так раздражало Иоанна, что он рывком стянул ее с себя, порвав две верхние пуговицы, и швырнул на пол. Нащупав ладонью сердце, он просидел молча какое-то время, слушая, как испуганно оно клокотало. Он вспоминал, когда в последний раз мог испытывать такой ужас, но в голову ничего не приходило. В мозгах все еще мелькал образ Иосифа с кофейной бородой и в грязной рубашке. Он уже и не помнил, о чем был этот сон, но кофейные подтеки на одежде и без эмоциональное лицо пастора жутко его пугали. Сидя на кровати, он скрестил ноги по-турецки. Одну руку он все еще держал на груди, второй, оперев локоть о коленку, и, зарыв пальцы в волосах, придерживал лоб. Так и сидел, пытаясь выровнять дыхание, то нацелив пустой взгляд в пол, то крепко зажмуриваясь. Закрытые окно и дверь свидетельствовали о том, что сюда никто не заглядывал. Духота в комнате от этого стояла жуткая. Нагретый воздух липнул к телу. И даже сняв с себя рубашку, Иоанн не почувствовал от этого облегчения. Пришлось прибегнуть к более эффективным действиям, а для этого пришлось вставать с постели… Поэтому, лениво поднявшись со своего места, не надевая на ноги тапочки, Сид поплелся на кухню. Фильтр с очищенной водой стоял возле раковины. Порывшись в шкафчиках, Иоанн отыскал чистую кружку и, наполнив ее, залпом выпил все содержимое. Ему заметно полегчало. Заполнив кружку снова, он даже не смог ее осилить. Кое-как, небольшими глотками, он допивал воду, стараясь не вспоминать те фрагменты из сна, от которых его бы могло стошнить. Часы на стене показывали начало девятого вечера – время, когда брат зачитывал в церкви проповедь. В доме было тихо. Фишеры не посвятили Иоанна в свои планы, но что-то ему подсказывало, что они уехали в церковь послушать Иосифа. Даже Софа уехала. Поднеся чашку к губам, он начал бубнить в воду. Булькающие звуки искажали содержание, но его никто и не слушал в этот момент, чтобы понимать, чего он там говорил. - Ну конечно. Небось с Иосифом общаются сейчас. Улыбаются ему. А брат обо мне и забыл десять раз… - он задумался – Блин! Они же могут и рассказать, что я у них! Еще приедет, ополчение соберет, чтоб меня и отсюда вышвырнуть. Этого мне еще не хватало. Поставив кружку в раковину, он быстро вернулся в свою комнату, продолжая развивать этот монолог в своих мыслях. Он был уверен, что Иосиф решится на такое. Раз выгнал из проекта, ничего не помешает изгнать и из округа. И тут он увидел портрет пастора. Это уже было выше его сил. В его глазах аж потемнело от гнева. Через всю комнату в невзрачном углу он сумел разглядеть рожу, которую ненавидел больше всего в своей жизни. Раздумывать он не стал. Обогнув журнальный столик и столкнув плюшевого Чизбургера со своего места, он подлетел к фотографии и, соврав ее с крючка, со всей силы швырнул через всю комнату. Стук был такой, что спугнул птиц с крыши. Впечатавшись в стену, картинка с треснутым стеклом съехала вниз прямо в горшок с геранью, который стоял в углу, слева от кровати. И без того хиленький цветок разрубило деревянной рамкой пополам, а фотография застряла в стеблях. На обоях от удара осталась царапина. Иоанну этого показалось мало. Он грозно осмотрел всю комнату, наметив другое место для удара. Подбежав к герани, он вытащил из растения портрет, на котором, к его сожалению, были виден всего лишь один несчастный скол. В ярости он запустил его в комод, что стоял в противоположной стороне комнаты рядом с высоким шкафом для одежды. Затем подошел, поднял картину с пола и со всей силы ударил ее об угол этого самого комода. Потом еще и еще, постепенно наращивая темп. Послышался треск стекла. На ковролин полетели осколки. Рамка поломалась в двух местах. Наконец, порвалась и сама картинка. На лице Иосифа вместо носа зияла дыра. Засунув в нее палец, Иоанн разорвал портрет, как старое полотно. Затем, уставший, но все еще разгоряченный, небрежно бросил остатки картины на пол. Решив, что свое дело он сделал, Сид, шагнул в сторону и тут же тихо вскрикнул. Несколько осколков впились в ступни. Не ожидав такого, Иоанн подскочил от боли и, отвлекшись на разбросанное стекло, ударился коленкой о круглый журнальный столик, стоявший все это время посреди комнаты. Не удержав равновесия, он повалился на него, ругаясь так, что у самого ярого протестанта возникли бы сомнения в привязанности Иоанна к культу. Вся эта ситуация его так взбесила, что Сид, вновь поднявшись на ноги, со всей силы, что у него была, схватился за столик и… сразу же ее опустил обратно, потому что он оказалась слишком тяжелой. Нужно было как-то унять злость. Решение пришло сразу же: схватив в пола крупный осколок, Иоанн подобрал с пола плюшевого медведя и распотрошил ему живот. По комнате полетел синтепон. Потом он с нервной улыбкой отрезал игрушке голову и зашвырнул ее к двери. Отбросив остатки Чизбургера в сторону, он опрокинул стул, на котором сидел медведь. Затем, увидев еще один стул, стоявший рядом с кроватью, подбежал к нему и тоже свалил его на пол. Схватив с постели подушку, он намеревался выбросить ее в окно, но не учел, что оно было закрыто, так что снаряд отскочил от стекла и ударил Иоанна в лицо. Удар оказался сильнее, чем он думал, и баптист свалился на кровать, а после, обессилев, скатился на пол. Только тогда он понял, что выдохся. За окном послышался шум от колес автомобиля.