Потерянный мальчик

Иоанн перелез через окно в комнату Софы. Обнаружив девушку спящей в постели, он тихо прошел вдоль стены и уселся на один из стульев, стоявших в другой части комнаты. Он не решился ее будить, хотя до первых петухов оставалось меньше получаса. Сид был нетрезв, и ему очень хотелось спать. Всю ночь он промотался по пригороду, как не упокоенное привидение, и пил какую-то разведенку, которую нашел в чужом сарае. И все это сопровождалось под мысли о суициде и желании забыть все, что случалось с ним раньше. Алкоголь не позволял думать о плохом, но Иоанну это грустить не мешало. Он чувствовал себя нелюбимым и нелюдимым. Он был в своей родной одежде. Из-за дешевого кондиционера для белья рубашка воняла цветами. Для брюк потребовался ремень. Позабыв о том, что он не ел несколько дней, Сид удивился, когда успел так похудеть, ведь все это время он не работал. Он валил все на нервы – Иосиф расшатал последние. По крайней мере, Иоанн на это рассчитывал, представляя, как предъявит брату за это, чтобы тот побольше пострадал в скорейшем будущем. Да, план казался ему великолепным. Вымотанный, он приполз к дому Фишеров, надеясь залечь спать, однако бы удивлен, увидев в комнате сопящую Софью на выделенной ему постели. Он понял, что случилось: она его искала. Искала и не нашла, да еще, наверное, и решила, что он окончательно отсюда съехал. Только вот Иоанн еще не планировал никуда отсюда уходить. Ему нравилось, что дом стоял на окраине, и к Фишерам не заглядывали гости; а раз семейка еще не рассказала Иосифу о его местонахождении, она не планировала это делать вовсе, что лишь увеличивало у Сида любовь и признательность к этим людям. В особенности, к Софе, которая и предложила ему остаться на щадящих условиях. Сейчас она спала, обнимая себя руками. Ее длинные русые волосы разметались по подушке в разные стороны, напомнив ему крещенных им в реке девушек: их волосы тоже расплывались в воде, особенно, когда, случайно утопив, он пускал их по течению. Софа не была стройной и не выглядела хрупкой девушкой. Пышной ее тоже назвать было нельзя – она была просто крепкого телосложения. «Такую девку по случайности не утопишь», - думал он, сравнивая свои исхудавшие руки с ее мускулатурой. Вспомнив только момент, когда она сама дотащила его, отходящего после пьянства, до дома, Иоанн понял, что они находились в разных весовых категориях, причем он – в отстающей! К счастью, хоть выше него она не была – отставала на пару сантиметров. Тишину нарушил взрыв от осколочной гранаты. На чьей-то машине заверещала сигнализация, а потом и вовсе началась стрельба. - Блять, заебали! – промычала девушка, скривившись в лице. Софья подняла голову и, не открывая глаз, отвернулась к стене. Сердце Иоанна пропустило удар. Он не был готов, что девушка проснется так скоро; он думал, что у него еще было время собраться с мыслями. Ему вдруг показалось, что он ничего не знает. В горле как-то неприятно пересохло после алкоголя. Пробежавшись глазами по комнате, Сид не нашел ничего, что можно было бы выпить. Тогда он пожалел, что оставил ту бутылку за окном "на следующий раз". По телу растекся жар, хотя утренний холод от раскрытого окна не давал духоте образовываться. Неохотно Сид все же признал, что занервничал. Расстегнув на себе рубашку, он шумно выдохнул и тут почувствовал, что у него защекотало в горле. Защекотало так, что Иоанн своим же воздухом начал давиться. Почувствовав, что задыхается, он начал тихо кряхтеть, надеясь унять нетерпимый зуд в горле, но это ему не помогло, и вскоре он закашлялся. В тихой комнате хрип вышел таким громким, что Сид испугался, не перебудил ли он им весь дом. Не помогло даже то, что он пытался прикрыть рот руками. В этот момент он обматерил все вокруг, потому что знал, что на этот раз Софья точно проснется. - Где ты был? Голос был еще слабым и сонливым, но по нему уже чувствовалось, что девушка постепенно просыпалась. Даже не поворачиваясь лицом к Иоанну, она знала, кто находился в комнате. - Ходил по окрестностям, - нехотя отозвался Сид, перекинув ногу на ногу. Продолжив лежать лицом к стене, Фишер снова подала голос: - Ты слышал, как я материлась? Какое-то время в комнате царило молчание. Иоанн думал, что ответить. - Да. - Только Иосифу не говори. Поняв шутку, баптист недовольно фыркнул: - Очень смешно. Начинало светать; комната постепенно светлела. - Сколько сейчас времени? - Почти шесть. Послышалось недовольное цоканье языком. Выпрямившись в полный рост, Софья потянулась на кровати. Глаза ее все еще были зажмуренными, будто она до последнего момента не хотела их открывать. Иоанн искоса наблюдал за ней, готовясь в любой момент быстро отвернуться. Софья свесила ноги с кровати. Просидев так какое-то время, она все же разлепила глаза. Первое, что она увидела перед собой – развалившуюся на стуле тень по имени Иоанн Сид. Прислонившись головой и плечами к пока еще прохладной стене, он сидел, прикрыв глаза от усталости; ноги его были широко разведены в стороны, грудь медленно поднималась и опускалась, а под глазами виднелись первые признаки недосыпа. - Родители не знают, что ты уходил, - говорила она, стоя перед раскрытым шкафом с одеждой, - я им не скажу. Просто знай, что это выглядело очень странно. Надев на себя повседневные рубашку и брюки, она взяла в руки еще один комплект и протянула его Иоанну. - На, надень. Иоанн тут же оживился. - Это что? - Моя одежда. - Зачем мне твоя одежда? У меня есть чистая своя. - Вот именно. Я не хочу ее снова отстирывать. При попытке Софьи положить одежду Иоанну на колени баптист тут же встал со стула и отшагнул в сторону. - Ты за кого меня принимаешь! Софья уставши вздохнула. - За человека, который сейчас пойдет помогать нам в огороде. Давай уже, не тормози. Тунеядство – это грех. - Женщина, я знаю все грехи. Тунеядства в списке нет. Есть ленность. - По барабану. Надевай. - Я никогда не работал в огороде. Я не буду вам полезен. - Ну, - задумалась София, - значит, поможешь с поливкой. Давай, одевайся. А я пока пойду умоюсь. И, затолкав Иоанну в руки опрятно сложенные вещи, она удалилась из комнаты. Иоанн потом еще долго смотрел на всученный ему комок с тряпьем, прежде чем с кислой миной на лице начал переодеваться. Футболка, на удивление, сошлась по плечам, но она была такого ублюдского бежевого цвета, что Иоанна аж перекосило; а в брюках так и вообще он мог бы уместить еще одну свою копию. У них были отвисшие колени и потертости на заднице. Ненавидя производителя этих штанов, Иоанн вытаскивал ремень из своих брюк, чтобы подвязать эти, потому что бретельки не спасали ситуацию. Иоанн никогда раньше так не одевался. Даже для самой грязной работы у него был припасен такой наряд, в котором многие бы пошли проходить собеседование на работу. Мешок из-под картошки с прорезями для рук и головы выглядел бы на нем не так отвратительно, как это. По крайней мере, он так думал. Думал и молился, чтоб больше никто не видел его в таком виде. Софья была одета практически в то же самое, лишь с оговоркой, что на ней это не выглядело по-ублюдски. Это выглядело… нормально? Да, одетая в серую кофту и коричневые брюки, она выглядела абсолютно нормально. Даже полосы мазута на одежде не выглядели такими уж страшными. Глядя на себя в зеркало у двери, Иоанн все понять не мог, почему на нем-то это смотрелось так ужасно. - Все в порядке? – спросила Фишер, заметив недовольную рожу баптиста. - Да, - пробурчал он, не глядя ей в глаза. – Не выспался просто. - Тогда пошли завтракать. Мама приготовила сырники. Иоанн нехотя поплелся за девушкой, понимая, что в образе колхозника его увидит вся семья. Фишеры отнеслись к появлению Иоанна дружелюбно. Он рассказал им о своей бессоннице, так что первую кружку кофе отдали ему, как самому нуждающемуся. На кухне запах жареного творога был настолько сильным, что перегар Сида никто не заметил. Чтоб замести следы, он быстро выпил свою порцию эспрессо, отчего у него разболелась голова. За столом обсуждались планы на предстоящий день. Боб и Амелия собирались поехать на воскресную службу в церковь. Софья должна была прополоть сорняки в огороде, а Иоанна спросили, сможет ли он полить цветы. Разумеется, отказать радушным хозяевам Иоанн не мог, а после того, как Софья напомнила ему, почему его до сих пор не сдали Иосифу, не решился даже возражать. В конце концов, его не просили сделать какую-то сверхтяжелую работу… Так он думал, пока не попытался поднять железную лейку, доверху наполненную водой. Она оказалась настолько тяжелой, что Сид едва не выронил ее из рук. Софья предупреждала, что лейка будет тяжелой, но только теперь он понял, насколько. Слив часть содержимого, он все же смог кое-как поднять ее и донести до первой грядки, которую Софа уже успела прополоть. Она работала быстро и эффективно, будто родилась с тяпкой в руках. Кучки с сорняками сбрасывались в отстегнутый прицеп для автомобилей. В одежде Софы работать было удобно, но Иоанн отказывался признавать это. Он то и дело ныл, что края рубашки цепляются о лейку, штаны спадают, и вообще все очень плохо, когда это все уже закончится! А день все не заканчивался и не заканчивался. Он пытался представить, что эти страдания были посланы ему Богом за искупление грехов, но, глядя на чуть ли не пританцовывающую за работой Софью, решил, что он просто слабак. В какой-то момент Иоанна начало бесить даже собственное нытье. Не спавший всю ночь и взмокший от жары, он уже без эмоционально таскал туда-сюда тяжелую лейку, стараясь не сделать лишнего телодвижения, чтоб не устать еще больше. «Если бы это увидел Иаков, - думал он, поливая кусты помидоров, - прореживать свое стадо начал бы с меня». К концу дня на его руках появились первые мозоли, а земли под ногтями оказалось столько, что хватило бы на еще одну клумбу, - как он думал, разглядывая свои пальцы, стоя в душевой. Он был благодарен Софье, которая под конец дня отправила его домой, решив доделать работу сама. И первым делом он рванул в ванную, где намывал себя так, будто вместе с грязью намеревался стереть с себя парочку грехов. С огромным пренебрежением он сбросил потные вещи в стиральную машину и, залив все отсеки мощным кондиционером, включил ее. Родители Софьи вернулись еще днем, но их никто не заметил. Глава семейства тут же заперся в гараже, а Амелия ушла сначала за продуктами в город, а после закрылась на кухне и зашумела миксером. Лишь когда все вернулись домой и привели себя в порядок после рабочего дня, она открыла дверь на кухню, откуда по всему дому разнесся запах печеных яблок и утиного мяса. На столе на вытянутом блюде лежала запечённая утка; из ее разрезанного пополам тельца горкой торчали яблоки, от которых к потолку тянулся горячий пар. Рядом с лимонадами и пустыми стаканами стояла тарелка, из которой, завернутая в фольгу, выглядывала теплая шарлотка, присыпанная сахарной пудрой. - Ничего себе! – воскликнул Боб, вытерев лицо полотенцем. – С чего вдруг такое застолье? - Начался сезон урожая, - улыбнулась Амелия, раскладывая чистые тарелки. – Не смогла найти иголку для дичи, надеюсь, не испортила ужин. - Дорогая, ты шутишь? Это пахнет просто обалденно! - Тогда прошу к столу. Горячо, не обожгитесь! Все уселись по местам и взялись за руки. Сид не сразу понял, зачем, потому что сам никогда так не делал. Боб начал, остальные подхватили: - Господи, что дал силы Иосифу Сиду, храни нас и храни еду, что мы будем есть, ибо как говорилось в Слове: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу, и он воздаст ему…» Иоанна как током шарахнуло. Он шумно поднялся из-за стола и под общее затишье исчез в комнате Софы. С минуту Фишеры сидели молча, не зная, как на это реагировать. Они не ожидали увидеть такой реакции, а потому в тишине смотрели друг на друга, не притрагиваясь к еде. Софи восприняла это, как протест. Ей казалось, разрушив и прибрав ее комнату, он охладит свой пыл, пересмотрит взгляды и начнет относиться спокойнее к тому факту, что 90% их жизни вертится вокруг пастора, но нет. Капризы Иоанна переходили все возможные границы, и она намеревалась их прекратить, пока Сид своей голодовкой окончательно не превратился в скелет. - Софья, постой. – Сказал отец, заметив, как дочь встала из-за стола. - Что? - Ему нужно побыть одному, возможно он хочет покоя. - Подзатыльника он хочет, - раздраженно пробурчала Софа, задвигая за собой стул. Пресекая все возражения, уходя, она бросила короткое: «Я разберусь!» Сначала она решила ворваться в комнату, как омоновец, подумав, что Иоанн опять захочет удрать через окно, но уже, подходя к двери, умерила пыл и перед входом все же постучала. Сделала это она так быстро, что и сама не поняла, получилось у нее постучать или нет. - Иоанн, хватит комедию ломать. Иди поешь. При дневном освещении комната выглядела немного иначе. Обустроившаяся на комоде герань тянула листочки к раскрытому окну, от которого его отставили в связи с последними событиями. Некоторые ее веточки и новые побеги спасти Софье не удалось, но, что выжило, радоваться солнцу не перестало. Одежда баптиста лежала сложенная рядом, что не могло не радовать девушку. Сбегать Иоанн не собирался, а если и собирался, то не сейчас и не при таких обстоятельствах. Иоанн сидел на полу, подложив ноги под себя, и чем-то прокалывал пальцы. По его рукам к локтям тонкими полосками стекала кровь, откуда капала на брюки, где расплывалась лужицей по ткани. Он в упор не замечал вошедшую Софью, как и проигнорировал ее стук. Софи от ужаса вытаращила глаза. Она не верила, что это происходит на самом деле. Моментально среагировав, она подбежала к Иоанну и выхватила из его рук иглу. По чуть изогнутому острию она догадалась, что эту иголку он достал из швейного набора. Она была предназначена для того, чтобы зашивать утку с яблоками, от чего острие ее было не таким острым, как на иголках, предназначенных для ткани. И этой тупой изогнутой иглой Сид ковырял свои пальцы! Какой ужас! - Мать твою, что ты делаешь?! Он крепко сжал исколотую руку в кулак и грозно рявкнул: - Дай мне закончить. Он поднял на нее свои покрасневшие глаза. Из них одновременно по щекам скатились две слезы. Это был не единичный случай – влажные дорожки виднелись у носа и на скулах. От его оскала Софу передернуло. - Дай сюда! – сквозь стиснутые зубы повторил он. Сид силой вырвал из ее рук иголку и продолжил истязать пальцы, как бездумный механизм, изредка роняя на штанины слезы и капли крови. Софа не знала, что делать. Ее так напугал озлобленный взгляд Иоанна, что она даже не знала, что ему ответить. Будучи уверенной в своих силах, сейчас она лишь беспомощно хлопала глазами и думала о том, был ли Иоанн способен заколоть ее этой иголкой. Он прокалывал пальцы с неясной Софье осторожностью. Из-за кровоподтеков она не могла разглядеть, делал ли он какой-то узор или колол чисто ради боли. «Только бы он этой иглой никакую заразу не подцепил, - думала она, - Уверена, что он ее даже не обработал спиртом». - Зачем ты это делаешь? – растерянным голосом спросила она, отойдя на шаг, чтоб в случае приступа гнева не отхватить и самой. – Это же больно. Он долго молчал, обрабатывая свой мизинец и скуля от боли, время от времени шмыгая носом. Затем он вновь посмотрел на нее. Его глаза все еще слезились, но вместо оскала девушка увидела счастливую улыбку. Он ощущал прилив сил, и с каждой секундой чувствовал, как ему становилось все лучше и лучше. - В этом и смысл. Он по-хозяйски вытер руку о штанину и посмотрел на проделанную работу, а затем показал ее Софье. Капельки крови вновь начали проступать на свежих местах укола. Более ранние ранки уже успели высохнуть, лишь чуть-чуть посинев от появившихся синяков. На каждом пальце левой руки была выколота одна буква. Все вместе это читалось, как одно слово - «Г Н Е В» (wrath). Выделившаяся кровь быстро прятала под собой три последние кривые буквы, но Софе хватило и первых секунд, чтобы прочесть слово целиком. - Боль помогает понять, что я могу искупить свои грехи. – Потом он повысил голос, - Я злюсь, хотя не должен! – Отдышавшись, он нервно хохотнул, - Этот гнев отравляет меня, я должен с ним бороться. - Но ты же только причиняешь себе боль. Боль не решит проблемы. - Моя боль решает все мои проблемы, - раздраженно ответил он, не желая слушать возражения. – Ты тоже грешница! Мы все грешны. А это, - он протянул к ней окровавленные пальцы, — единственный путь к искуплению. - И это поэтому ты решил не есть? Из-за молитвы? До Софы потихоньку начало доходить, что происходит. - Я больше не могу это вынести! – Взвыл он, скривившись от неудовольствия, - Я слишком слаб, я… Пока Иоанн подбирал слова, Софа ответила за него со своей остужающей вразумительностью: - Ведешь себя, как ребенок. Ты обиделся на брата и теперь ненавидишь все, что было с ним связано. Так поступают только дети. - Все его слова – пустая ложь! - До этого момента ты думал иначе. - Значит, я был слеп. - Нет, ты просто зол! Иоанн вскочил на ноги. Глаза его недобро засверкали. Поравнявшись ростом с Софой, он сказал: - А как еще я должен реагировать на то, что меня просто так выгнали из семьи? Как, если не болью; принимать свой грех и побеждать его, терпя и смиряясь? - Уж как-нибудь по-другому. Едой, например. Не пробовал заесть обиду? - Есть в мире вещи, которые не заесть. Он окинул девушку презрительным взглядом, потому что знал, что она его не понимает. Ему было пора запомнить, что его никто не понимал, но именно сейчас боль оказалась какой-то слишком сильной. Судя по фигуре, Фишер все проблемы успешно заедала. Сделав из Софы своего врага, он обошел ее и, усевшись на кровать, отвернулся к окну. Фишер почуяла, что задела Иоанна за живое. Сейчас он тоже вел себя, как маленький мальчик, но это не казалось ей забавным. Она вдруг подумала, что, возможно, он и не умел выражать свои чувства иначе. Ему было больно, но все, что он мог с собой сделать – это перебить чувства физической болью, которую он понимал и к которой привык. Она тоже, бывало, злилась на семью, но не реагировала так радикально, хотя чувство боли ощущала точно такое же. А с детьми, как Софа знала, обращаться надо было по-другому. Она тихо подошла к Иоанну и подсела рядом. - Слушай, я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Ссориться с семьей всегда очень болезненно. Но сейчас ты делаешь хуже только себе. Голодом никого не убедить. Поверь, я пробовала. А руки снова заживут. Она попыталась положить руку ему на плечо, но от малейшего прикосновения Иоанн тут же вздрагивал. - Зато сейчас я вижу этот грех и чувствую его. Для этого нужна смелость. - Ты скоро ребра свои увидишь, если продолжишь голодать. Пойдем, - она легонько сжала его ладонь, пальцы которой стали липкими от крови, - докажи Иосифу, что ты можешь есть, несмотря на его «лживые» словечки. От боли в руке его аж передернуло, а по телу поползли мурашки. Иоанн даже подумал, что он такого прикосновения из ран вновь засочится кровь, но ничего такого не произошло. Он поднялся с места вслед за девушкой и пошел, куда она его вела. Все снова уселись за один стол. Повторяя слова молитвы, Боб и Амелия непонимающе глядели на Иоанна, уплетавшего за обе щеки свою порцию мяса. Софа закивала им, мол, все в порядке, все идет согласно плану. Больше эксцессов за столом не было.