Потерянный мальчик

Весь следующий день Иоанн провел в ужасных муках. Всегда наслаждаясь болью, он не понимал, почему сейчас она приносила ему такой дискомфорт. Возможно, таскать тяжелые мешки и лейки было для него непривычным занятием, ведь самое тяжелое, что он делал в проекте – это заставлял пастора поужинать. Бочки за него таскали последователи, грешников отлавливали тоже они. Так что он и подумать не мог, что боль может оказаться такой тягучей и постоянно усиливающейся за работой. Софья была привыкшей; она спокойно орудовала в огороде, прыгая с грядки на грядку с рыбацкой леской и палками в руках. А вот Сиду было плохо. Мало того, тело изнывало после вчерашних трудов с лейкой, так Сид еще усилил свои страдания, исколов себе все пальцы так, что сейчас они были все в синяках. Теперь он не то, что тяжелый, обычный садовый инструмент взять в руки не мог, не скрививши лицо. Теперь он работал в джинсовой куртке. Ткань неприятно соприкасалась с обгоревшей кожей на шее, руках, плечах и спине. Несмотря на то, что трудился он в футболке, солнце его не пощадило. Белесый от постоянного нахождения в бункере или в своем доме, он и забыл, что значит солнечный ожог. Теперь мучился, чувствуя, как пылала его кожа. С большим трудом подняв железное ведро, переполненное сорняками и срезанными ветками, он едва смог донести его до кузова. Слабое тело требовало отдыха, а Иоанн, пыхтя и скрипя, пытался ему сопротивляться. Чувствуя, как тонкая ручка впивалась в синюшные пальцы, Сид жмурился и пытался громко не произносить ругательства, которые приходили ему на ум. Проходя мимо Софы, он пытался сделать максимально непринужденное выражение лица, чтобы она не думала о нем, что он слабак. Себя он обманывать еще давно перестал, а вот на девушку надо было произвести не позорное впечатление. Получалось слабо. Ему было страшно принимать свои мысли, но он завидовал ей. Завидовал тому, как легко она работала. Как стойко принимала новые и новые испытания. Завидовал, какие дружественные были отношения в ее семье. И чем дольше он находился в компании Фишеров, тем больше замечал, насколько их семьи отличались друг от друга. Эти мысли угнетали его, ведь его семья была более отчуждённой. Все, что объединяло их – проект! И, кроме как по праздникам, они никогда не собирались вместе. У каждого будто была своя отстраненная друг от друга жизнь. Он думал об этом и вечером, глядя на себя в запотевшее зеркало ванной комнаты. Он только вышел из душа и даже не успел толком одеться. Мокрые волосы, еще не уложенные в привычную прическу, свисали вниз: с них на плечи по капле стекала вода. Брюки свисали с бедер, не затянутые ремнем. Только сейчас он заметил, как сильно исхудало его тело. Это было так странно – видеть себя таким. Разглядывая новые синяки на худощавом теле, болевшем при каждом наклоне или приседе; он чувствовал, каким неприятным оно ему стало. Такое тощее, такое некрасивое! Под одеждой он еще хоть как-то мог про это забыть и махнуть рукой, но сейчас, видя себя «во всей красе», он ужасался. Места, заросшие новой кожей, многочисленные порезы и татуировки, и слова, написанные в хаотичном порядке, превращали тело в стену какого-нибудь сумасшедшего дома, хотя раньше все это казалось очень даже классным и в каком-то роде родным. Сейчас же на него в отражении глядел совершенно другой человек. У этого Иоанна были ярко выраженные скулы. Они буквально выпирали из черепа, делали лицо уже, а щеки острее. Легкого румянца уже не было на блеклой коже, как и самой бледноты. Белесым теперь выглядели лишь грудь и торс, а все, чего не скрыла собой футболка и брюки, пульсировало красным и отдавало жаром. Прохладная вода в душевой чуть смягчила эффект, но обгоревшие участки все так же ощутимо пекло. За волосы было особенно обидно. Не имея при себе лосьонов и смягчающих масел, они начали портиться. Они выгорели и начали сечься на концах. «Как у колхозника!» - с ужасом подумал Иоанн, разглядывая их. Пока они еще не были по-обычному уложенными назад, метаморфозы стали видны четче. А под глазами темные мешки. В последний раз у него были такие перед последней сессией в университете. Тогда он готовился днями и ночами, и бессонница была оправдана. Что происходило с ним сейчас, он не понимал. Это был совершенно другой Иоанн, не тот, которого он хотел видеть. Обгоревший и потрепанный. Несвежий, даже после душа. Неприемлемый. Отвратительный. Он отвлекся и принюхался. Дом наполнился запахом кабачковых оладий, над которыми на кухне почти час колдовала Амелия. Иоанн с тоской начал прислушиваться, не позвала ли женщина всех домочадцев к столу. Только не потому, что оголодавший организм требовал еды. Потому что в жизни ему больше всего не хватало проявления заботы: простой вежливости, на которой обычно строится семья. Как, например, позвать родных к столу или отвезти кого-то по делам, даже если он об этом не просил. Не хватало этой теплоты. Он тяжело вздохнул. Так он не вздыхал, даже когда пытался спровадить Веру со своего ранчо, когда она особенно сильно упарывалась. Наверное, так вздыхают люди, уставшие от жизни. Иоанн походил на такого человека. У него на ранчо мало того, что так вкусно никто не готовил, так еще и звать Сида к столу было некому. Жизнь в одиночестве, конечно, давала свои плюсы, но по вечерам, возвращаясь домой, накатывала такая тоска, что хоть вешайся. Здесь он чувствовал себя не так одиноко. Пока думал, запотело зеркало. Иоанн лениво протер его ладонью, а затем провел руками по влажным волосам, зализав их назад, и по-обычному посмотрел на свое отражение. Лучше бы он этого не делал. Недовольная гримаса с презрением таращилась на него из зеркала. Казалось, еще немного, и она сама сказала бы Иоанну, насколько ущербным он выглядел. А он знал это и оттого злился еще больше. Вспомнив, каким был совсем недавно, его раздражало, как низко за короткий промежуток времени он мог пасть и растерять все, чем жил. Отражение, которое он видел, было сгустком того, что его бесило в самом себе. Мешок всего плохого под кожей на костях. И все из-за Иосифа! Вместе со злобой пришло осознание. Разглядывая себя, он понял, что пастор тогда имел в виду. «Я не достоин». Он понял, что был не достоин проекта. Принять это было так же сложно, как и согласиться с Иосифом. Иосиф же был прав. Черт возьми, прав! Иоанн не хотел этого признавать, и его невероятно раздражало, что в этот раз он проиграл. Не согласиться с пастором, глядя в свое отражение, было невозможно. Глупо отторгать правду, зная ее. Не достоин. На звук сбежалось все семейство. Стоя в проходе, они глядели на Иоанна, чье лицо было спокойнее озерной глади. Повернувшись к Фишерам, он тихо проговорил: - Простите. Его кулак был весь в крови. Между костяшками среднего и безымянного пальцев торчал серебряный осколок. Стекая вниз по пальцам, густые багровые капли шлепались о кафельную плитку. На месте зеркала висела лишь его основа. Осколки валялись на дне раковины; некоторые отскочили на пол. Пострадал только кулак, которым, очевидно, били по стеклу; на голом теле не было ни царапины. - Что случилось? - воскликнула Амелия, переглянувшись со всеми. Впопыхах вбежавшая Софья растолкала родителей в стороны, вырвавшись на первый план. В любых делах, касаемых Иоанна она хотела быть участна, будто боялась, что иначе ее оставят в стороне. Она не хотела, чтобы родители влезали в проблемы Сида и уж тем более - в его внутренний мир. Ей казалось, что они его попросту не поймут. Только она поймет. Его взаимоотношения с братьями хорошо напоминали ей о ее отношениях с родителями. Порой, ее тоже не воспринимали всерьёз, считая слишком маленькой для этого мира. - Так, свалите уже в свою комнату, я сама разберусь, - твёрдо сказала она, как само собой разумеющееся. Вот только, попытавшись избежать конфликтной ситуации, она сама на неё нарвалась, став козлом отпущения. - София, что за тон? Родительский тон ее насторожил. Она непонимающе переглянулась сначала с отцом, потом с матерью, не понимая, что она сделала не так. - Я просто попросила вас уйти. - Не таким голосом! - Возмутилась Амелия, нахмурившись, - пойдём, надо поговорить. - Да. Буду ждать на кухне, - заворчал глава семейства, - нам нужно очень серьезно поговорить. Софья чувствовала, что дело запахло жареным. Хотела, как лучше, а получилось, как всегда. При госте семейство решило не скандалить, за что Софа была уже благодарна: она бы не смогла при нем стойко выслушивать нравоучения. Мельком глянув на Иоанна, вглядывавшегося в осколки на полу, она обратилась к родителям: - Ладно. Но сначала я помогу ему. - Ждём тебя на кухне, - недовольно ответила Амелия, прежде чем скрыться следом за мужем. Как только Софья осталась один на один с Иоанном, она облегченно выдохнула. Без взрослых она чувствовала себя увереннее; могла говорить, что хотела, и делать дела, как хотела, не выслушивая при этом гору комментариев и упреков в свой адрес. - Ну вот и нахрена ты это сделал? Лишь подойдя к Иоанну ближе, она заметила блеск в его глазах. Повернувшись к девушке лицом, баптист неуверенно поднял на неё свой затуманенный взгляд. Он плакал. - Я возмещу ущерб. Говорил он тихо; в голосе читалось смирение. Взгляд прыгал с места на места, не зная, за что зацепиться. Стоял, как статуя, неподвижно, хоть позу и нельзя было назвать фотогеничной. Аполлоном тут даже не пахло. Но лицо... на него было неприятно смотреть. Караваджо обзавидовался бы спектру эмоций, которое оно выражало. Иоанн будто минуту назад увидел свою смерть, с которой сейчас пытался смириться. Софа оглядела Иоанна с ног до головы, пытаясь понять, что опять на него нашло, и почему это так ее волновало. От него исходили одни неприятности, которые не были бы так просто прощены обычному человеку. Да и с обычным человеком она бы так не возилась. Да, порой девушка и отвечала Иоанну грубо, что ни за что бы не позволила сделать, возглавляй он свою должность, но сейчас, когда он ворвался в их семью, она не чувствовала себя за это виноватой. Порой и на кота можно прикрикнуть. - Иосиф был прав, - он лепетал себе под нос, будто пытался внушить себе истину, - я не достоин быть в проекте. - О чем это ты? Он посмотрел ей в глаза, полные непонимания. Она не видела, что творилось в его сознании, хоть и понимала, что дела обстояли серьезные. Представьте себя в городе небоскребов. Вы живете в одном из них, в другой ходите на работу, в третьем у вас есть любимый ресторан, в четвёртом живет ваша подруга... дальше по списку. И вот, вы стоите в центре города, любуетесь очередной высоткой, которую вот-вот должны достроить, как вдруг слышите грохот. Кроме грома, шум такой частоты вы не слышали. Он где-то поблизости. Оборачиваетесь и видите машину с огромным шаром на цепи. Кто-то дергает за рычаг, и шар с размаху врезается в высотку, где вы жили. Бах - и все, одни обломки, а верхушка с грохотом падает, надломившись, как крекер, пополам. И вот вы стоите в двух шагах от развалин и не знаете, что делать. А потом снова - Бах - и нет у вас больше подруги. Любимого бара. Работы. Музея. Новенькой недостроенной высотки. Мир, в котором ты все время существовал, - исчез. И вы понимаете, что, кроме как принять, вам больше ничего не остаётся. Вы злитесь, обижаетесь, беситесь. А что толку? Все уже решил за вас водитель на машине с шаром наперевес. И, когда из ваших глаз перестают идти слезы, когда вы смогли заставить себя посмотреть на катакомбы из того, что было вам так дорого, когда у вас в жизни ничего не осталось - тогда вы смиряетесь. Именно такое чувство сейчас испытывал Иоанн, с пальцев которого продолжала стекать кровь. - Я все осознал. Я был эгоистом. Иосиф пытался направить меня на правильный путь, но я его не слушал. Я превратился в чудовище, которого сам боялся. Повисло молчание. Софья пыталась проанализировать сказанное Иоанном, но оно никак не складывалось с увиденным. - И поэтому ты решил грохнуть зеркало? - Я не хотел видеть себя тем, кто был в отражении. - Он шмыгнул носом; глаза его вновь заблестели. - Он был ужасен. Последние слова он прошептал, почувствовав, как горечь от слез сковала горло. - Не накручивай, ты не ужасен. Ну подумаешь, обгорел - с кем ни бывает. - Ты что, не слышишь, о чем я говорю?! Я монстр, понимаешь? Монстр! Гордыня, Зависть, - перечислял он, тыкая пальцем по надписям на своем теле. – Я зря их вычеркивал. Все тут, все сохранилось! Софья чувствовала, что разговор состоится не из легких. Все, что накопилось у Иоанна за дни, проведенные в доме Фишеров, он вдруг решил выплеснуть, будто сегодня копилка его страданий заполнилась до предела. И все бы ничего, если бы не кровь, размазанная по полу и по руке. Нужно было все отмыть, пока не засохло. Софа засуетилась. - Ты продолжай, продолжай, - отвечала она, семеня из стороны в сторону, - я тебя слушаю. - Сколько я на себе грехи ни режу, они остаются во мне! Я не знаю, что делать. Я в отчаянии! - Ну, для начала перестань себя резать. – Намочив в ведре половую тряпку, она тяжело вздохнула. - А, во-вторых, грехи не будут сами по себе вымаливаться. Иоанн отвернулся от разбитого зеркала. - Что ты имеешь в виду? Софа посмотрела на него, как на идиота. - Работать тебе надо. Усердно и много. Она с трудом елозила по полу тряпкой, будто бы заставляя ее скользить по пятнам. Думая о предстоящем разговоре с родителями, она слишком сильно налегала на швабру. - Я баптист. Моя работа – освобождать людей от земных грехов, - открыв кран, он подставил под напор воды раненую руку. - Но я не понимаю, почему мои подопечные способны излечиться, а я нет. Сколько бы я ни старался, - шум льющейся воды заглушал его слова, - я остаюсь грешником. - Может, ты просто не хочешь этого? Никогда не задумывался об этом? Иоанн опешил. С минуту он молчал, уставившись в стену. Вода, ударявшаяся о его кулак, разбрызгивалась по всей раковине, на дне которой журчали, перетираясь меж собой, крупные осколки, как на дне бурной речки скрипели бы камушки. - Твои подопечные искренне верили в искупление. Ты же просто мучаешь себя в надежде излечиться. Это так не работает, Иоанн. Софа что-то все говорила и говорила, но большую часть Сид упускал из внимания. Ее голос сливался с шумом воды, отчего улавливать смысл было еще труднее. Он просто в какой-то момент понял, что слушает не Фишер, а Иосифа – уж слишком похожими были их фразы, будто бы это говорил один и тот же человек. Пока Иоанн пребывал в состоянии аффекта, девушка уже закончила драить пол. Он этого даже не заметил. Баптист, казалось, мыслями находился где-то очень далеко. Он даже не чувствовал зуд от ледяной воды на своей руке. Кровь уже давно перестала вытекать из костяшек, но Сид, не заметив этого, продолжал промывать раны. - Стекло, может, вытащишь, нет? – спросила Софа, подойдя к Иоанну со спины. От прикосновения ее горячей руки мужчина вздрогнул и пришел в себя. - Да, надо, - нехотя ответил он, закрыв кран. Софа принесла аптечку. Достала пинцет, спирт, перекись и бинт. Иоанн захотел самостоятельно выдернуть осколок, но девушка ему запретила – вдруг он себе только хуже сделает, с него станется. Решила все сделать сама. Осторожно обработала рану, вытащила из нее кусочек зеркала и тут же виртуозно прижгла кровоточащих порез перекисью. Иоанн и понять ничего не успел. Боль от перекиси была предсказуемой, но не такой сильной, как он себе представлял. Он лишь прослезился и втянул в себя ртом воздух. Бинтуя ладонь, она продолжала: - Думаю, ты сможешь искупить свои грехи, если будешь полезен. Зашей, наконец, медведя, которого испортил. Он мне очень дорог. - Угу, - согласился Иоанн, понимая, что отказать он не имел права. – А ты что будешь делать? - Пойду разбираться с родителями, - тяжело выдохнула она, защелкивая аптечку. - Не ругайся с ними, они хотели, как лучше. - Да ладно, - она махнула рукой, - это нормальная практика. – Далее она поспешила вернуться к предыдущей теме. – Иголку возьми в швейном наборе. И очень тебя прошу, втыкай ее в медведя, а не в себя. А то я тебя знаю. Иоанн понимающе кивнул. Разодранный медведь лежал на журнальном столике. Едва его приметив, Иоанн уже задумался о том, что проще всего было бы не страдать, а купить новую игрушку. Но раз Софа попросила… Он уселся на кровать, а рядом с собой разложил нитки. Все иголки лежали в отдельной коробочке. Достав подходящую, Сид придвинул к себе безголового Чизбургера и пакет с синтепоном. Монотонно фаршируя игрушку наполнителем, Сид слушал, как за стенкой на повышенных тонах ругались Фишеры. Шов получался неаккуратным. В прочности он уступал лишь хирургическому, но что касалось красоты – здесь возникали проблемы. Иоанн вновь задумался о том, чтобы достать нового Чизбургера. Он прекрасно помнил, что несколько идентичных экземпляров хранилось у него в гараже, когда, в свое время, он на пару с Иаковом проводил инвентаризацию центра «Клык». Он устало посмотрел в окно. Голоса все не умолкали. Забинтованная ладонь ныла и не давала покоя. Голова Чизбургера презренно пялилась на Сида. Хорошо хоть, молчала, а то парень бы вовсе с ума сошел. И, кроме всего прочего, голова его раскалывалась от мыслей, которые он не мог прогнать. Решение пришло само собой. Открыв настежь окно, Иоанн собрал обратно швейный набор и положил его вместе с головой и телом Чизбергера на комод у стены, а затем выбрался на улицу и направился в неизвестном направлении. Он даже забыл о бутылке, которую оставил после недавней ночной прогулки; ему хотелось просто проветрить мозги. Время было уже поздним, так что на дороге ему не встречались ни культисты, ни протестанты. Иоанну это было на руку: он просто шел по полям и дорогам и наслаждался стрекотом сверчков и треском старых деревьев при дуновении ветра. Никто ему не мешал. Дойдя до реки, он бездумно прошелся по мосту через нее и вдруг остановился. Его охватило странное чувство, будто он знал это место. Дорога казалась ему очень знакомой, но он никак не мог вспомнить, куда она вела. Ему стало настолько любопытно, что он решил пойти дальше. Лесная чаща напоминала Иоанну ландшафт гор Уайттейл, хотя он точно знал, что до территории старшего брата отсюда было очень далеко. Тропинка в итоге вывела его на опушку с одиноко стоящим домом. Рядом был пустой навес и несколько горок нарубленных дров. Очень долго Иоанн стоял у ворот, таращась на дом, не в силах поверить, что то, что он видел, было правдой. Память сыграла с ним в злую шутку. Он никак не предполагал, что дорога выведет его именно к хижине, где жил Иосиф. Хотел бы он ошибаться. Иоанн еще долго стоял поодаль, пытаясь уговорить себя все же подойти и проверить. Окно дома не было зашторенным. Заглянув через него внутрь, Иоанн с легкостью мог рассмотреть комнату из-за яркого лунного света, бившего ему в спину. Это, действительно, был дом пастора. Только вот, он и представить не мог, что в такой поздний час его брат мог еще не спать. - Иоанн? Медлить было опасно. Быстро поднявшись с постели и натянув на себя банный халат, Иосиф выскочил на улицу. Он даже не закрыл за собой дверь – настолько спешил увидеть того, кто отбрасывал тень под окном. Сердце подсказывало, кто это мог быть, но поверить в это было очень тяжело. Иосиф еще не думал, что скажет Иоанну; он надеялся, что слова найдутся, как только они встретятся. Оглядываясь по сторонам, Отец обежал свой дом, дважды останавливаясь у окна, в котором некоторое время назад показалась знакомая тень. Теперь здесь никого не было. Только Иосиф. Он почувствовал поглощавшую его тревогу. Решив, что тень ему просто показалась, он вздохнул с облегчением, что ему все-таки не придется подбирать нужные слова для разговора, но, чуть погодя, он ощутил неприятное чувство тревоги, которое он уже успел забыть. Он вспомнил, когда в последний раз видел Иоанна. Числа не увязывались в голове, но догадаться, что уже пошло много времени с их расставания, он смог. Иаков, навещавший пастора время от времени, напоминал ему об исчезнувшем брате, но до этого момента Иосиф удачно пропускал его мимо ушей, будучи уверенным, что Иоанн уж точно не пропадет в этом мире. Сейчас он уже не был так уверенным. Тень на полу теперь казалась ему забитой и измученной, призраком, появившимся лишь на мгновенье, чтоб попрощаться или предостеречь о чем-то. Повернувшись спиной к домику, Сид неуверенно крикнул имя брата, не надеясь, что тот откликнется. Ему просто хотелось это сделать. Иосиф поежился, не понимая, от мыслей ли или от ночной прохлады. Рядом не было никого, кто мог бы выслушать его и направить по верному пути. Ему казалось, что во всем мире он остался совсем один. Один посреди огороженного островка с красивым видом вокруг. «Нет, - думал он, - но не мог же это быть просто глюк. Я же видел тень. Или нет?» Иосиф схватился за голову. «Кажется, я уже схожу с ума». Вернувшись в дом, он больше не прилег. Он только и ходил, как лунатик, по комнате взад-вперед, время от времени поглядывая в окно, откуда виднелась яркая луна и горы где-то вдали. «Нет, съезжу к Вероне… надо».