Потерянный мальчик

Несколько птиц низко пролетели над землей. Софья загадочно устремила взгляд вдаль - небо было чистым, лишь слегка окрашенным в персиковый цвет. Вечерело. Поднялся гулкий, но отнюдь не холодный ветер: он громко шуршал листвой и настойчиво трепал вещи на сушке. Шум леса, казалось, объял всю долину. Даже не сняв кухонный фартук, Амелия выскочила на улицу и с минуту простояла на месте, смотря на небо. - Соф, закругляйся, - крикнула она. Софа угукнула и начала в темпе сворачивать шланг, из которого вытекали остатки воды. под ногами землю залило до отказа, что вода даже перестала впитываться. Хлюпая по земле, девушка дошла до гаража и повесила шланг на гвоздик у двери. - И вещи сними, дождь будет! Софа усмехнулась: «Иоанн что ли накаркал?» Мама часто говорила: если хочешь, чтобы пошел дождь – помой машину. Не то, чтобы трактор сейчас сверкал от чистоты, но колеса были отмыты довольно-таки качественно – на таком бы отец, как при параде, сгонял в город и купил бы себе новые сапоги для рыбалки. Софья посмотрела на небо, слегка сощурившись. Грозовая туча тянулась откуда-то с востока. - Еще и с Блажью осадки будут небось, - сказала она сама себе, зная, что ее никто не слышал, - ох, бедные мамины цветочки… Вернувшись с сухим бельем в дом, дочь рассказала матери, что осадки могут оказаться токсичными. Амелия хотела было побежать спасать свой огород, но Боб решил, что этой работой он и сам может заняться. Так что, сказав жене идти отдыхать, он оставил прочитанную дважды газету на столе и скрылся за дверью. Дома тоже без дела не сидели: Амелия вернулась на кухню доделывать ужин, а Софья, отнесшая тазик с вещами в свою комнату, отправилась в родительскую спальню за гладильной доской и утюгом, которые там хранились. Подхватив их с собой, она отнесла все к себе и приготовилась к глажке. День сегодня был очень нервный. Девушка чувствовала, что устала больше не столько от работы, сколько от Иоанна и его выходок. Мысли о нем все не давали ей покоя. Она злилась на себя, что вообще думала о нем, но перестать не могла. Это ж все-таки был сам Иоанн Сид. Униженный и оскорбленный, но все же Сид. Важнейший человек всей долины, кто бы что ни говорил, но вместе с тем и самый упертый мудак всего округа. По рассказам о двух других братьях этот, действительно, был самым наглым говнюком, для которого не существовало отказов. Дай ему волю, и он бы вычеркнул слово нет из словаря. Его постоянные выпады и перемены в настроении сначала немного настораживали, потому что заставляли готовиться ко всему самому страшному. Сейчас же это начало восприниматься, как банальные капризы, выслушивать которые очень быстро надоело. Борьбу со внутренними демонами он вел посредственную, будто его все устраивало. Но Софа считала странным, если человека устраивали частые перемены в настроении, приступы слепого гнева или убийственной меланхолии со всеми вытекающими. Даже при самой серьезной депрессии никто из адекватных не стал бы избивать свое отражение и крушить чужой дом. Иоанн, конечно, был нестандартным человеком, но это, считала она, не должно было быть поводом вот так проявлять свою ебанутость. Но больше всего ее выводила из себя привычка Сида исчезать невесть куда посреди ночи. И ладно бы, он уходил с концами, но он возвращался! Как кот из пресловутой песни «Но спустя дней пять кот вернулся опять…» Будто где-то там у него была своя жизнь, после которой он приходил сюда, отсыпался на ее кровати, ел, что приготовят, и начинал канючить, сначала из-за работы, которую ему давали, а после из-за Иосифа, который решил, что без брата проект заработает безупречно. «Вернется же еще, - бубнила Софа, агрессивно расправляя на гладилке одну из штанин. – Ну, погоди». Гладила она медленно, полностью погруженная в свои мысли, порой, даже не связанные с одеждой. Брала в руки платок и тут же вспоминала, как мама ходила в этом платке на службу. Причем, только на воскресную и только по утрам. Тогда якобы «аура была совершенно особенной». Амелия его не стирала, казалось, с момента покупки. И вот, в прошлое воскресенье, когда родители собирались в церковь, Боб пролил на него свой утренний растворимый кофе… Мать тогда так орала, что складывалось ощущение, будто она наводила на его порчу. Софе казалось, будто мама специально надевала этот платок на службу, чтоб Иосиф запомнил ее. Софа бережно отгладила вещицу и, отложив ее в сторону, взяла следующую. Это оказались джинсы. Она даже не предполагала, что мама решится их постирать: ей казалось, что их уже ничто не спасет. Когда-то они были самыми обычными штанами, слегка потертыми в коленях и на попе от постоянной носки, так как были невообразимо удобными. Если бы Софа помнила, где она их купила, весь шкаф в ее комнате был бы в их запасных копиях. Ищущим взглядом осмотрев брюки, девушка заметила, что дырка на левой штанине была заштопана, а на коленке виднелась заплатка того же цвета, что и ткань. «Мама, наверное, зашила», - подумала она, пошкрябав ногтем по белым потертостям. В памяти всплыл момент, когда те появились: это был день, когда тете Лизе (маминой подруге) вдруг перепали несколько пачек семян базилика, и она решила ими поделиться с Амелией. Но Амелия была так занята домашними делами, что ни на час не могла оторваться. Все прекрасно знали болтушку-Лизу и ее любовь к вечерним посиделкам. Так еще и жила эта Лиза в регионе Веры – не ближний свет. Так что курьером сделали Софу, которая на тот момент маялась от безделья. Развешивая занавески, мама провела подробный инструктаж, как избежать незапланированных посиделок с тетей Лизой, но забыла рассказать, как выжить в регионе галлюцинаций. Так что, увидев посреди дороги сидевшего зайца, Софу это вообще не смутило. А исходивший от него зеленоватый пар для Софы тогда ничего не значил. Решив подурачиться, девушка побежала на него, ожидая, что он испугается и бросится от нее в кусты. Но ее планы резко поменялись, когда, как по щелчку, заяц превратился в росомаху и уже сам побежал на нее. Сектантке повезло отделаться несколькими царапинами и укусом, которые быстро зажили, но вот за подранные штаны было обидно. Еще раз осмотрев заплатку, она свернула брюки и принялась за следующую вещь. Она не знала, сколько прошло времени, но заметила, что на улице уже начало темнеть. Теперь она гладила свою рубашку, которую она когда-то одолжила Иоанну. Как только она об этом подумала, кто-то постучал в окно ее комнаты. От неожиданности она повела плечами. Затем обернулась, хоть и знала, кто ее позвал. И ехидно усмехнулась. Из окна на нее смотрела печальная мордочка Иоанна. - Софа, все, я остыл. Пускай меня. Он сказал это требовательным, хоть и приглушенным, голосом, будто обязанностью Софы было впускать его по первому требованию. Софа прыснула со смеху. - Парень, я сейчас форточку закрою, и ты не то, что требовать, сказать ничего не сможешь. Она гордо отвернулась к гладильной доске и сделала вид, что очень занята работой. Сид, злобно фыркнув, скрылся из поля зрения, но через некоторое время вновь вернулся и забарабанил в окно: - СофАА! – с нажимом в голосе начал Сид, - почему дверь закрыта? - А мы как бы уже никого не ждем… Софа театрально пожала плечами. - Ты издеваешься?! Але! Девушке не давал покоя вопрос, с каких пор окно стало для Иоанна приоритетнее двери. Сначала-то он постучал именно в него, а уже потом пошел проверять главный вход. - В свое ранчо ты тоже через окно забираешься? - Софа, давай не будем об этом. На улице, между прочим, холодно. - Хорошо, я готова открыть тебе дверь, но тогда тебе придется объясняться перед родителями, почему ты так рано вернулся от Иосифа. - Не понял. О какого еще Иосифа? - От нашего. Всеобщего. Любимого. Ты ж мириться к нему ходил. У Иоанна задергался глаз. - Мириться?! - Ну да. Ты внезапно все осознал и пошел к нему. Родители думают, что сейчас вы плачете и обнимаетесь. Лицо Иоанна аж перекосило от ярости. Он нахмурился; глаза его гневно засверкали; губы сжались в тонкую полоску. В свете лампы было видно, как его лицо порозовело. В душе Софа злорадствовала над этой беспомощной злобой Иоанна, будто была уверена, что на небесах ей этот грех простят. Ну, в сравнении с тем, каким говнюком был Сид-младший, поглумиться над ним было богоугоднейшим занятием. По довольному выражению лица Фишер, баптист догадался, в чем было дело: - Ложь — это страшный грех! - Зашипел он, изо всех сил стараясь не разбить окно прямо сейчас. – Как только я доберусь до тебя, первым делом займусь именно им. - Ну вот, когда доберешься, тогда и поговорим. Она уже было подошла к окну, чтобы закрыть форточку, но вдруг услышала мамин голос, который настойчиво подзывал ее к себе. И, оставив Иоанна наедине самим с собой, она отправилась на кухню. В помещении очень вкусно пахло едой. Было тепло и уютно. Родители во всю уплетали горячий ужин: на столе стоял котелок, в котором остывало рагу из кролика, а рядом стояли плошки с салатом и нарезанным имбирем к чаю. Вода бурлила в чайнике. Чувствовался запах специй, тушеных овощей и идеально выдержанное на огне звериное мясо. Играющее на подоконнике радио задавало домашнюю атмосферу. Боб, закинув ногу на ногу и тщательно разжевывая пищу, читал газету. Его жена умиротворенно пила чай. Вокруг ее блюдца лежала куча фантиков. Это был тот самый идеалистический ужин, какого не случалось в доме Фишеров с момента появления Иоанна Сида. Видимо, везде, где появлялся этот человек, идиллия в принципе исчезала. - А Иоанн есть придет? – спросила Амелия, увидев, как за стол села ее дочь. - Не, он сегодня не придет. - Что так? Софа выпалила тут же, не думая ни секунды: - Решил провести вечер в баре. Сказал, что придет под утро… Она вдруг замолчала и прислушалась. Радио будто бы потеряло сигнал – стало тише играть и приглушенно зашипело. Повернувшись к окну, девушка внимательно пригляделась. Какое-то время семья просидела в полной тишине, прислушиваясь. - И правда, дождь, - хмыкнул Боб и перелистнул газету. - Надеюсь, Иоанн уже в баре, а то дождь какой-то уж больно сильный начался. – Амелия посмотрела на Софу. – Надо было тебе вместе с ним пойти. Девушка обомлела: - Что? - А что такого? – мама пожала плечами. – Ты бы сопроводила его. Не думаю, что там ему будут рады. Взгляд Амелии слишком напоминал кокетливый. - Это уже будут его проблемы. Глядя в тарелку, Софа вдруг почувствовала, что у нее совершенно пропал аппетит. Дождь, казалось, начал шуметь еще громче. Ей вдруг стало как-то не по себе, что она оставила Иоанна бороться со стихией. С раскатом грома проснулась та, кого сейчас ну вот никак не ждали – совесть. Девушка металась меж двух огней, хоть снаружи и не показывала своей озадаченности. Заталкивая в себя еду, она анализировала свой поступок, не зная, что делать. С одной стороны, она корила себя за то, что оставила Сида, и понимала, что ей следовало бы его впустить. Ей было некомфортно от своих поступков, что она позволила себе насмехаться над самым известным человеком округа. А с другой стороны, отступить от своих принципов значило бы полностью проиграть и позволить Иоанну дальше вольничать. А этот человек за километр учует слабость и непременно будет ей пользоваться. Вариантов было всего два: либо сдаться и терпеть все дальнейшие выходки, либо стоять на своем до конца. Крепко сжав вилку в руках, Софа наколола на нее самый крупный кусок из зажевала его так уверенно, как будто от этого зависело ее решение. Нужно было преподать ему урок. Сначала она даже подумывала взять с собой в комнату горячий чай, но сразу же поняла, что это был перебор. Никого не красило злорадство, каким бы приятным оно ни было. Поэтому она вернулась в комнату, лишь завернутая в теплый плед, как шаурма в лаваш. - Изд-д-деваешься, д-да? – процедил Иоанн, пытаясь унять дрожь. У него уже зуб на зуб не попадал. Прическа от дождя вся… да нет, не было уже никакой прически – дождь буквально смыл ее, повесив вместо нее спадающие пряди, как сосульки. Жалкое зрелище. - Мне холодно. - Очень ос-ст-роумно, Соф-ф-фа. – На некоторое время он исчез, но после вновь показался в окне. – Т-так впус-с-стишь меня? - Я уже все сказала. Ночуй там, куда уходил. Я устала терпеть твои выходки, а после прикрывать твою жопу, окей? Мы услышали друг друга? И она натянула на себя плед, будто бы это была ее королевская мантия. Иоанн чувствовал решимость в каждом ее слове. Но он хотел не слушать, а посмотреть в ее глаза и понять, на самом ли деле она была так строга и непреклонна, какой хотела являться. Но, на зло ему, дождь, барабанивший по окну, делал силуэт девушки нечетким. Размытым. Пытаясь согреться, он нарезал круги возле дома, наблюдая, как вдалеке в долине одна за другой погасали окна. Вскоре и комната дочери Фишеров почернела изнутри. Девушка отправилась спать. Преподать урок. Всю ночь Софа лишь делала вид, что спала. Она по-честному пыталась заснуть, но, как бы она ни ложилась, о чем бы она ни думала, - все сводилось к одному. У нее не было желания винить баптиста в ее бессоннице. В конце концов, она сама выбрала это. Преподать урок. Заключить сделку с совестью. И мучиться все это время, которое было отложено на то, чтобы уже спокойно видеть сны. Ей было жалко его, как бездомную собаку, которая решила пойти за человеком, надеясь на что-то. Которую, ты понял, что точно не спасешь, от чего тебе становилось как-то гадко на душе. Ты вроде бы ничего не делаешь, а тебе все равно плохо. Софа сейчас испытывала именно это чувство. Жалость. Сейчас невыносимый характер младшего Сида меньше всего ее волновал; она думала о том, как ему сейчас было плохо. Что он испытывал, сидя под окном, промокший до костей. Она вдруг почувствовала, что начала винить себя за то, что сейчас вместо Иоанна сама лежала под пуховым одеялом, согретая и накормленная. Это еще больше питало ее жалость. «Все это для того, чтобы преподать урок». Она буквально ощущала на себе чей-то липкий взгляд. Боясь, что все это время на нее мог смотреть Иоанн, она пыталась держать глаза непринужденно закрытыми, будто она действительно спала. «Вдруг он уже давно греется где-нибудь с горячим чаем, обернувшись в плед. Чего я вообще из-за него переживаю?» Но сон все равно не шел. Заметив первые лучи солнца, Софа вскочила так быстро, будто куда-то спешила. На часах и шести утра не было. Родители еще точно спали. Толком не одевшись, она выскочила на улицу и, шлепая по грязным лужам, оббежала дом. Сложно было описать тот комочек человека, который она обнаружила под своим окном. Иоанн сидел на земле в мокрой одежде, нахохлившись, как птица на морозе. Его одежда, промокшая насквозь, облепила его кожу так, что было видно каждый мускул (который, должно быть, он наработал в огороде Фишеров, но не суть). Спина была сгорбленной, будто бы он хотел согреться, превратив себя в комочек; ноги согнуты и вжаты в тело. Прижимая их ближе к телу локтями, он сидел, закрыв лицо ладонями. Он пытался поспать. Девушка встала так, чтобы он почувствовал на себе ее тень. Вскоре он открыл глаза и посмотрел на нее не то с отчуждением, не то с надеждой. У обоих в миг исчезла гордость. От взгляда на Иоанна, девушке самой становилось холодно; она поняла, что жалость все-таки одержала над ней верх. А Иоанн хотел ее расцеловать, уже решив, что она не выйдет к нему, продолжив держать обиду. - Пойдем. Дважды просить не пришлось. Сид охотно протянул озябшую руку и попытался подняться на ноги. Софа помогла ему это сделать. Придерживая его тушку, девушка повела мужчину в дом, ко главному входу. Она пока еще не знала, как будет оправдываться перед родителями. И будет ли вообще. Возможно, они бы поняли ее без слов. - Почему ты не ушел? – спросила она тихо. Он молчал. Софа лишь слышала, как стучали от холода его зубы. Его тело так замерзло, что он едва передвигал ногами. Дрожь казалась ему уже естественной, а прилипшая к телу сырая одежда, казалось, уже начала согревать. - Ты мог переночевать где-нибудь в тепле. Ответа она так и не дождалась. Но вместо этого она ощутила, что хватка Иоанна стала немного крепче.