Золотая пора

Окурок полетел в пепельницу, едва не попав мимо. В воздухе пахло дымом сильнее обычного, и даже Юджин, который курил лет с четырнадцати, хотел откашляться от запаха, застрявшего в горле. Тем не менее, он только сильнее вдыхал дым, чувствуя, как тот душит горло, ударяет по рёбрам, оседает золой на лёгких, разъедая их, точно яд. Хотелось окружить себя сигаретным запахом, чтобы дышать им чаще, чем кислородом — ножом по запястью оно давило на организм, доставляло боль, вместе с тем принося мрачное облегчение и радость — Юджин был рад тому, что мучил себя, подрывал себе здоровье, наслаждался болью. Вторая пачка за день, уже опустевшая, сминалась под жёсткой обувью, а руки были измазаны в пепле, который парень стряхивал прямо на себя. На душе было паршиво. Юджин часто курил, но так много — только тогда, когда особенно сильно хотел себе насолить. И сейчас душу жгло от ярости ко всему миру, к гостям той мерзкой вечеринки, к себе самому, к полицейским, которые им попались на пути, и больше всего — к отцу, который делал мозги уже на протяжении не одного дня. Так сильно они не ссорились никогда в жизни — ни перед смертью матери, ни после. Даже когда Юджин был на грани отчисления из школы — даже тогда Эдмунд был более терпелив к сыну. Сейчас же они цапались каждый раз, когда пересекались, абсолютно всегда повышая друг на друга тона. Вчера они даже чуть не подрались, и Юджин сдержался с огромным трудом — только после того, как отец воспользовался самым воспрещённым приёмом, рявкнув о том, что его матери было бы за него стыдно. На тех словах парень особенно сильно хотел вмазать Эдмунду — за неожиданно открывшуюся рану и такое предательство, но сдержался, потому что слова действительно возымели действие. Юджин не хотел подводить маму, пусть и делал это каждый раз, каждый день своей жизни. Юджин стряхнул пепел с футболки, и он посыпался на пол сгоревшими звёздами. Парень тяжело кашлянул, ощутив, как дым болезненно царапнул по горлу, сдавливая лёгкие, и почувствовал ещё один прилив злости. Больше всего на свете он хотел, чтобы его оставили в покое и прекратили лезть в личную жизнь — но отец этого не понимал, сколько бы ему не талдычили об этом. Если бы он только прекратил совать свой нос в дела Юджина, то их споры и ссоры уже давно прекратились бы, но отец совершенно не собирался прислушиваться к сыну и отчитывал его, как младшеклассника. Юджин фыркнул, сильнее придавил ступню к полу и ощутил, как под подошвой хрустнула упаковка. Он нагнулся и поднял её — оставалась лишь одна сигарета, немного помятая, но, тем не менее, всё ещё рабочая. Парень взял со стола зажигалку, щёлкнул ею, и воздух царапнул огонёк. Он был небольшим, истончающим гарь, обжигающим. Скользнула ленивая мысль подпалить здесь всё дотла, но Юджин откинул её подальше — уж сидеть за поджог уж точно не входило в его планы. Сигарета задымилась, и парень затянулся, чувствуя, как теплота ударяет в горло, почти обжигает, заполняет нос и лёгкие, точно алкоголь. Входная дверь шумно открылась и хлопнула, и Юджин поморщился, ощущая, как искажается лицо: отец вернулся. Новая порция ругани обеспечена, а настроение собачиться вновь совершенно не было. Что они опять друг другу скажут? Что сын — балбес, позор семьи, выпивоха, пьяница и деградант без совести, а отец — кретин и мудак, который лезет не в своё дело? Сколько подобного уже было сказано — не пересчитаешь. Юджин считал, что уже ничто не было способно вернуть между ними тёплого отношения — сын и отец отдалились друг от друга насколько, что уже практически ненавидели друг друга. Наверное, раздельная жизнь принесла бы обоим облегчение и спокойствие. А если бы они друг друга забыли — долгожданное счастье. Массивные шаги раздались сначала в коридоре, а потом глухо направились к гостиной, замерев в проёме двери. Юджину не надо было поднимать голову, чтобы знать — отец прямо сейчас раздражённо смотрит на него и взбешён наглым поведением.  — Что ты опять творишь, щенок?! Мужчина закашлялся, а парень хмыкнул, сминая сигарету в пальцах и рассматривая её, точно экспонат в музее. Это, Юджин знал, взбесило отца ещё сильнее — он ненавидел, когда сын вёл себя так свободно и вызывающе. В каждом движении, в каждом вдохе сочился яд, пожирающий их обоих дотла: Юджин делал многое назло отцу, и тот реагировал, как бык на красное полотно.  — Курю, — нагло усмехнулся парень и посмотрел в глаза отцу, прямо, бесстыдно, совершенно не смущаясь своего поведения. В карих глазах блестела насмешка, перемешанная с яростью. Юджин из кожи вон лез, чтобы насолить Эдмунду ещё сильнее, лениво улыбаясь. Отцовские ноздри раздулись, подобно парусам в ветреную погоду, и его мощное тело словно наполнилось злостью исполинских величин: мужчина выпрямился, точно по струнке, побелел от ярости и напрягся, как хищник на охоте, так, что было видно взбухшие вены на шее и сверкающие в свете жёлтой люстры глаза. Длинные волосы отца разметались по спине и выглядели, как грива льва, и он сам вдруг показался Юджину источником опасности — что-то дрогнуло в душе, но лишь на секунду — и покрылось каменной коркой. Парень мрачно посмотрел на отца, ощутив, как между ними рушилось то, что, казалось, уже давно не существовало.  — Как ты смеешь, неблагодарный?! Эдмунд еле держал себя в руках. Мужчина, некогда весёлый, счастливый, полный любви к своей семьи, когда-то давно сломался в щепки — в пепле старого, беззаботного семьянина, восстал отчуждённый, безликий, несчастный и разбитый до основания отец-одиночка. И сейчас, после его долгих трудов починить давно сломанное, он разбивался вновь. Как известно, прежде чем сгореть вновь, фениксы всегда ярко полыхают.  — Как ты можешь так себя вести каждый раз?! Отец схватил сына за грудки и резко тряхнул — так, что у Юджина на короткий миг мир затрясся. Этой секунды хватило, чтобы мрачное напряжение вспыхнуло спичкой, породив пожар. В глазах, на дне чёрных зрачков, зажглась ярость, и, чирикнув по ободу радужки, замерла. Юджин сильно сжал одной свободной рукой, в которой не была зажата сигарета, отцовские руки, стараясь ослабить хватку, но Эдмунд, на удивление, всё ещё был крепким — его толкала вперёд и наполняла силой заполняющая до краёв злость и несправедливость.  — Почему бы тебе просто не попытаться жить нормальной жизнью, а не вести себя, как конченный идиот, Юджин?! «Не обзывайся!» — хотелось крикнуть по-детски обиженно, но маленький ребёнок уже давно внутри повзрослел, наполнился мрачной решимостью, и с языка сорвалось:  — От кретина слышу! Момент ничего не происходило, и этот миг стёрся из памяти, хотя Юджин мог бы покляться, что видел глаза отца. Но следующая секунда уже отпечаталась в его памяти — щёку обожгло кулаком, сильным и мощным, не хуже сверстника. В ушах зазвенел мир, отозвался сотней различных хаотичных звуков, слившихся в какофонию: всё наполнилось эхом и билось, точно птица в клетке. Юджин пытался взглядом зацепиться хоть за одну деталь, даже за фигуру отца, внезапно растёкшуюся, но всё двоилось и троилось, сплетаясь в размытые лоскуты, которые то и дело наваливались друг на друга и распускались. Во рту появился металлический привкус. Нового удара не последовало, и уже через несколько секунд Юджин мог вновь ориентироваться — насколько это было возможно. Он сфокусировал взгляд на отце и вдруг заметил, что тот не смотрел на сына — он глядел куда-то вниз, под ножки кресла. И Юджин вдруг ощутил запах гари. А потом ковёр под ногами вспыхнул. Юджин подскочил с кресла в один миг, несмотря на то, что мир вокруг всё ещё шатался, грозясь перевернуться и рассыпаться. Ещё небольшой огонёк, но уже набирающий силу, плясал у ботинка, почти лизал его оранжевым, блестел в свете тёплой люстры и словно дразнил. Запоздало пришла мысль погасить пламя подошвой, когда он ещё небольшой и легко гаснущий, но огонь уже перешёл на мягкую обивку кресла и трогать его ботинком уже было сумасшествием. Пламя разгоралось неторопливо, но живо, весело блестя. Парень замер, глядя на то, как почти полностью почернела упавшая сигарета, и вдруг понял, что не может пошевелиться — он смотрел на стремительно развивающийся огонь с каким-то странным оцепенением, словно под заклятием. Он очнулся лишь тогда, когда рядом послышались шаги отца, и вода из стакана полетела прямо в пламя, сверкая брызгами, как звёзды. Юджин несколько раз моргнул, чувствуя неожиданно сильный страх перед огнём, а потом в его грудь уткнулся ещё один стакан — такой же холодный и прозрачный, как первый.  — Наливай и туши! — рявкнул Эдмунд, приводя сына в чувство. Тот только дёрнул головой, пытаясь прийти в чувство, бросил взгляд на пламя и побежал на кухню, к блестевшему спасительным железом крану. Вода полилась не сразу — руки дрожали и не слушались, пальцы были онемевшими и едва ли сгибались, и всё никак не получалось открыть кран. Однако вода хлынула громким потоком, и Юджин подставил под струю стакан — тот дрожал, и жидкость чуть ли не разливалась обратно в раковину. Парень побежал обратно в гостиную, пересёкся у дверного проёма с отцом и хлынул воду на огонь. И бросился обратно на кухню. Мир мельтешил перед глазами несколько минут, когда всё, что делал Юджин — бегал по квартире с кухни в гостиную, а перед глазами либо блестела прозрачная вода, либо полыхал огонь. Через десять минут от него остался только пепел и напоминание в виде сгоревшей части обивки кресла. Юджин рухнул на пол, ощущая дрожание каждой конечностью. В голове не было ни единой мысли — только безграничная пустота и тянущаяся усталость. Он вдохнул воздух, а выдохнул уже с чем-то тёплым и вязким во рту.  — У тебя кровь, — заметил тихим голосом отец и, пошарившись в ящиках, протянул платок. Юджин немигающим взглядом посмотрел на протянутый платок — кружевной, белый, с узором в цветочек, и сплюнул на пол, под мелко дрожащие руки. Кровь потекла по пальцам. Рядом с парнем присели и тяжело вздохнули, словно долгое время держали на своих плечах целый небосвод.  — Ты так похож на свою мать, Юджин, — как-то потерянно, с неожиданной болью произнёс Эдмунд. Парень только хотел найти в себе силы огрызнуться, разозлиться из-за упоминания матери, но ему не дали возможности:  — Ты также не даёшь помочь себе. А я бы очень хотел. Но ты не позволяешь мне исправить своих ошибок. Как и твоя мать. Юджин ядовито усмехнулся, пусть и устало.  — Ты бухал, как чёрт, несколько лет после её смерти. Я не жрал днями, потому что холодильник был пуст. А иногда были отключены свет и электричество из-за неуплаты. Меня кормила соседка, а больше никому из взрослых я не был нужен, даже тебе. Разве такое прощается? Эдмунд сглотнул, точно его ударили. Несколько минут он молчал, прежде чем медленно сказать:  — Я не хотел причинять тебе боль. Ровно как и Герде. Юджин резко вскинул голову и посмотрел на отца непонимающе. В душе что-то тревожно поднялось — какое-то непонимание, загорающееся нехорошим предчувствием.  — Что ты имеешь ввиду? Ты причинял ей боль? Эдмунд посмотрел в глаза сыну, и тот вдруг увидел в них блестящие слёзы.  — Последнее, что я хотел в своей жизни — ранить твою мать, — он тяжело и рвано вздохнул, как раненый зверь. — И, тем не менее, я сделал самую огромную ошибку в моей жизни, Юджин. У меня больше нет сил молчать об этом.

***

Этот день был тяжёлым для Вэриана во всех смыслах: от личной жизни до школьной. Уже с утра всё пошло наперекосяк: парень чуть не поругался с отцом, хотя этого не хотели оба. Уставший от настоящего буйства событий в жизни Вэриан впервые за долгое время резко ответил отцу, и тот — такой же уставший и более сломленный, среагировал, как на сигнал. Они не успели поссориться: стоило Квирину посмотреть пугающе-разочарованно, словно сын только что признался в том, что убил кого-то, и замолчать, как это действовало на Вэриана, будто хлёсткая пощёчина — он понуро наклонялся, сжимался и чувствовал давящую в горле горечь, а затем тихо, едва слышно, извинялся, мечтая провалиться сквозь землю от стыда. Он был воспитан на уважении к отцу, каким бы он порой ни был. Возможно, утреннее происшествие повлияло на него, возможно — это стало лишь одной из капель, которые прогибали его, но Вэриан почти все уроки едва ли мог сосредоточиться на голосе учителя, и мысли расползались в разные стороны, как клубок змей — они шипели, брыкались, переплетались, расплетались и уползали — парень не мог поймать хотя бы одну из них. Он чувствовал пожирающее беспокойство, и впервые за долгое время смотрел на часы в надежде, что урок кончится как можно скорее. Это было невыносимо. Вэриан сам не мог бы ответить, что его тревожило и беспокоило. Но страх, страшная усталость наваливалась на всё тело, прижимая к полу. Она сочилась по венам, и руки иногда дрожали от слабости и странного ощущения бессилия. Парень видел, как вокруг всё неуловимо меняется, и ничего не мог исправить. Всё рушилось с невероятной скоростью, и ухватиться хотя бы за одну вещь, исправить, может быть, даже маленькую деталь, не представлялось возможным. Поэтому Вэриан шёл по серой улице, почти ничего не видя перед собой. Однотипные многоэтажки, машины, случайные прохожие — всё смазывалось в единое тёмное пятно, безликое и апатичное, как слабость внутри. Моросил дождь, каплями застревая в тёмных волосах — Вэриан чувствовал их, и даже они вдруг казались тяжёлыми, почти как гиря. Всё, чего парень хотел — прийти домой и рухнуть на кровать, ни о чём не думая. Возможно, у него недосып и усталость на нервной почве. А возможно, он просто мало спал из-за подготовки к экзаменам. Ещё более вероятно — всё вместе. Последние две недели, как раз шедшие после злополучной хэллоуинской вечеринки, выдались просто кошмарными. Отец, казалось, больше совершенно не верил в сына и даже не доверял ему, а у друзей, кажется, всё было ещё хуже — Рапунцель с тех пор так и не появилась в школе, Юджин постоянно прогуливал — гораздо чаще, чем обычно, — а Кассандра каждую секунду выглядела, словно атомная бомба, готовая взорваться в любой момент. Она держалась ровно и стойко, но её резкие движения, иногда срывающийся голос и нервный тик в виде дёргающегося глаза говорили громче слов: даже хладнокровная, спокойная Кассандра чувствовала себя на грани. Как бы Вэриан ни хотел протянуть руку помощи другу и одноклассницам, он не мог — личные проблемы: ссоры с отцом, начавшаяся неуспеваемость в учёбе, приближающиеся с каждым днём экзамены, не давали покоя. Вэриан сам бы хотел отдохнуть — побыть немного в тишине, выспаться, может быть, почитать немного любимую художественную литературу. Вторая неделя ноября уже подходила к концу, опускалась вместе с солнцем, которое практически не виднелось сквозь дымные облака — растворялась в горизонте золотисто-оранжевым. Вэриан надеялся выспаться сегодня, чтобы завтра иметь возможность разобраться с домашней работой и порешать хотя бы один вариант. Восьмой дом на Янтарной улице встретил прохладой подъездов. Дуло — было открыто окно нараспашку, а у лифта толпились какие-то ребята, наверное, из класса шестого, галдели и слушали музыку из колонок — напев был пусть и ритмичным, но пошловатый смысл песни всё портил. Вэриан проигнорировал детей и стал подниматься по лестнице, чувствуя, как усталость бьёт по ногам. На лестничных площадках было даже прохладнее, чем у лифтов. Сырость облепляла бетонные стены, расписанные граффити, в нос бил запах пролитого алкоголя и почти выветрившийся — сигарет, а у одной ступени, прижавшись и свернувшись в клубок, лежал кот — худой, костлявый и полосатый. Вэриан, устало остановившись, хотел наклониться и погладить, но кот тут же открыл глаза, встрепенулся, еле слышно зашипел и сиганул вниз, поджимая хвост. Парень только заметил, как мелькнул полосатый хвост, а затем стал подниматься дальше. Ближе к своей квартире он услышал, как разбивается бутылка, и кто-то — очень знакомый — резко бранится, пинает осколки, и те весело звенят, ударяясь о бетон. Вэриан вздохнул, подумав о том, что Юджину больше нечего делать, как в вечер пятницы приходить к нему в пьяном виде, но тут же осудил себя за такие мысли, пристыдив — может быть, другу плохо, и он хочет попросить помощи. Парень ускорил шаг, несмотря на то, что измученное тело уже и так болело, и вскоре оказался на лестничной площадке у своей квартиры. Под ногами разливалось какое-то тёмное пятно, сильно пахнувшее спиртным — именно это минуту назад разлил Юджин. Тут и там валялись осколки — по ним гуляли последние закатные отблески, мерцающие из небольшой, плотно закрытой форточки, выкрашенной в потрескавшийся белый цвет. У двери, прислонившись, сидел Юджин — он был взлохмаченным и скрюченным, а лицо скривилось так, словно он проглотил целый лимон.  — Привет, — поздоровался Вэриан и достал ключи из кармана — они привычно брякнули. Друг медленно поднял голову и посмотрел на Вэриана, стараясь сфокусировать на нём взгляд. Юджин выглядел очень помятым, словно его катали по дороге, а лицо оказалось неожиданно алым, опухшим, а глаза потемнели и покрылись красными трещенками. Вэриан с изумлением осознал, что друг плакал — и не просто, а рыдал навзрыд. Осознание этого глубоко потрясло его, и парень даже пригляделся, чтобы точно понять это — он очень давно не видел, как плакал Юджин, и сомневался, что тот всё ещё способен на подобное.  — При-ивет, — протянул Юджин и отрыгнулся. — А я… к тебе.  — Что-то случилось? — осторожно поинтересовался Вэриан, стараясь не акцентировать своё внимание на факте того, что друг плакал — это могло его только ещё больше разозлить. Неожиданно Юджин захохотал — болезненно и истерично, и этот смех покатился по подъезду, глухо отражаясь от стен и удваиваясь. У Вэриана по спине пробежали мурашки — так смеялись окончательно сломанные, обречённые люди, которым было нечего терять в этой жизни. Юджин криво улыбнулся и посмотрел прямо в глаза другу, беззвучно сотрясаясь.  — О-о-о, — протянул он, — ты и не… представляешь. что действительно случилось, — медленно говорил Юджин, делая перерывы, чтобы вдохнуть воздух.  — Давай зайдём в квартиру, — пробормотал Вэриан, опасаясь того, что сейчас выйдут потревоженные соседи. Парень осторожно схватил друга за подмышки и потянул наверх — Юджин был тяжёлым и практически никак не помогал. Тем не менее, Вэриан, наученный опытом многолетней дружбы, заставил Юджина встать, и тот, шатаясь, опёрся на него — от друга несло алкоголем, перегаром и пачкой сигарет. И совсем немного — чем-то подпалённым.  — Он во всём виноват, с-сукин сын, — пробормотал Юджин и болезненно скривился. Вэриан мелко кивнул, совершенно не понимая, о ком говорит друг, и одной рукой постарался вставить ключ в замочную скважину — у него вышло с третьей попытки, прежде чем друзья попали в квартиру. Юджин споткнулся на пороге, упал вниз — Вэриан не успел его поймать, — и всем телом шлёпнулся о пол. Он не шевелился, хоть и было видно, что всё ещё дышал. Вэриан тяжело вздохнул, подцепил друга за воротник футболки и постарался потянуть на себя, заставляя встать. Юджин поддался не сразу, но встал, не без помощи Вэриана. А когда парень очутился на стуле на маленькой кухне, горько усмехнулся, зарывшись руками в волосы.  — Он виноват во в-всём, понимаешь? Это всё… чёрт подери… из-за него…  — О ком ты говоришь? — спросил Вэриан, стаскивая с себя куртку и ставя школьную сумку куда-то в угол. Юджин посмотрел на друга пугающе, почти безумно, а потом истерично выкрикнул:  — Отец! Мама из-за него ум-мерла! Пусть он с-сдохнет, тварь! Парень дышал мелко и часто, с трудом делая вдохи. Его грудь в быстром темпе поднималась и опускалась, как гребень волн, и Вэриан даже не представлял, как может помочь другу успокоиться. Он медленно встал и подошёл к шкафчикам, на ходу включая чайник. В одной руке оказалась коробочка с ромашковым чаем. На всякий случай во второй — снотворное.  — Что ты несёшь? — устало спросил Вэриан, захлопывая дверцу. — Ты пьян, Юджин.  — Не-ет, — насмешливо протянул тот и криво усмехнулся. — Он мне в-врал, скотина… Он мне всю ж-жизнь врал, чёрт под-дери… Она погибла из-за него… Её уб-били из-за него. Вэриан замер, неожиданно почувствовав липкий, душащий страх.  — Твоя мама погибла же из-за болезни, — осторожно произнёс парень. — Быстроразвивающейся, и никто ничего не успел понять, как она умерла. Вэриан обернулся и встретился взглядом с Юджином — его глаза были на удивление осознанными, пусть и покрытыми тонкой пеленой алкогольного опьянения. Лицо вдруг помрачнело, осунулось, и под глазами пролегли тёмные тени.  — Он в-врал, Вэриан, мне и в-всем вокруг. Он, б-блять, проиграл деньги в карты, огромные деньги, Вэриан, понимаешь? Он не смог отдать д-долг. Они пришли к нам д-домой, когда я гулял, они хотели пригрозить отцу, но п-попали в неё. Они уб-били её, чёрт возьми. Из-за отца. Вэриан почувствовал, как сердце сжимается в ледяных тисках. На подобную ложь не был способен даже опьянённый разум, а значит, что Юджин говорил правду. В горле пересохло, а сердце стучало быстро, грозясь проломить грудную клетку. Юджин, заметив, как побледнел друг, улыбнулся только шире, болезненно, и в этой улыбке, граничившей с безумным оскалом, Вэриан видел разбитость и обречённость.  — Мне жаль, — выдавил из себя Вэриан, чувствуя, насколько же жалко звучат эти слова.  — Я не буд-ду жить в доме с уб-бийцей, — проигнорировал фразу Юджин и склонил голову, чуть ли не засыпая на кухонном столе. — Буду… у тебя… Вэриан сначала хотел отказаться, но через секунду одёрнул себя — то, как плохо выглядел Юджин, было заметно невооружённым глазом. Парню было страшно представить, что произошло между другом и его отцом, но очень надеялся, что когда Юджин протрезвеет, а время его подлатает, всё наладится. Вэриан уже хотел помочь другу встать и отвести в свою комнату, чтобы уложить на кровать, но друг внезапно издал булькующий звук прямо из горла, зажал рот рукой, вырвался из рук парня и метнулся в сторону ванной. Вэриан ничего не успел сделать, только два больших шага вперёд, а из ванной, совмещённой с туалетом, уже донёсся характерный звук опорожнения желудка. Юджин сидел прямо на полу, держась дрожащими руками за крышку унитаза, и, отрыгивая и сплёвывая, блевал. Вэриан посмотрел на друга с сочувствием и пошёл обратно на кухню за стаканом воды. Через пять минут Юджин встал, всё ещё дрожа после такого резкого позыва, мелкими глотками выпил стакан, вытер лицо полотенцем с помощью друга, а после, сделав шаг к двери, внезапно пошатнулся и присел, куда смог — на край когда-то белой, уже потемневшей от времени, ванны.  — Пойдём спать, в кровать, — слабо попросил Вэриан и хотел потянуть друга на себя за футболку, но тот помотал головой и осторожно стал опускаться в пустую ванну. — Что ты делаешь?  — Я буду… спать… здесь, — пробормотал Юджин, ладонью внезапно соскользнул и оставшейся половиной тела грохнулся на дно. Вэриан поморщился, почувствовав мурашки по коже, и спросил:  — Может, всё же в комнате? Тут неудобно, будет болеть спина, да и холодно… Но Юджин уже его не слушал, а только отвернулся, немного поджав под себя ноги, чтобы уместиться полностью. Вэриан обречённо вздохнул, понимая, что спорить на этот раз бесполезно, и пошёл в комнату за подушкой и одеялом — меньшим, чем может помочь другу в этот момент. Юджин, почти заснувший, одеяло с подушкой всё же принял, а потом тихо попросил выключить свет. Вэриан щёлкнул выключателем, вернулся в комнату, устало повалился на кровать и почти час неподвижно смотрел в стену, прежде чем провалился в беспокойный сон.