Золотая пора

Приятная, мягкая, тёплая древесина под коленями почти не ощущалась: Рапунцель нервно ёрзала на полу, сминая складки нежно-розового домашнего платья, и прижималась всем своим худеньким, побелевшим телом к блестящей лакированной двери. В комнате, в коридоре, во всём доме, казалось, всё замерло: не было слышно ни топота слуг, ни разговоров, ни сквозняка. Даже дыхание, и то не ощущалось: Рапунцель боялась дышать и делала это очень медленно, неглубоко, так, что голова даже начинала болеть от недостатка кислорода. Закусив губу, девушка сжимала небольшие кулачки и смотрела в дверь, словно хотела бы её прожечь одним только взглядом больших зелёных глаз, непривычно внимательно-напуганных, настороженных. Этот взгляд, по большей части, был присущ Кассандре – твёрдой и жёсткой, проницательной в какой-то мере и прямолинейной. Однако глядела Рапунцель, и глядела в ожидании чего-то плохого и ужасного. Если взгляд и казался в какой-то миг стойким, почти таким же по-взрослому уверенным и смелым, как у Кассандры, то тело выдавало девушку с потрохами: в отопляемом особняке знаменитого предпринимателя она дрожала так, словно находилась на улице. Рапунцель бил мелкий озноб, какой бывает при температуре, и именно этот факт подчёркивал особенный взгляд девушки – если её тело зябло, то и глаза блестели лихорадочно, болезненно. Этот смелый и внимательный взгляд был рождён не от внутреннего спокойствия и уверенности, а от хаоса, болезни, в которой человек уже и не понимает, что делает. Рапунцель прижималась к стене, смотрела, дышала, прислушивалась – всё по лихорадочной инерции, так, словно в бреду она старалась ухватиться за кусочек реальности, но утягивалась вниз всё сильнее и сильнее. Она была бесспорно больна, но не физически. Внутри, в молодом сердце засела душевная болезнь, которая бывает тогда, когда привычный человеческий мир рушится и встаёт вверх тормашками, обнажая свои самые грязные и порочные стороны. Примерно так смотрит невинный, юный ребёнок на разлагающийся труп своего питомца или родителя: когда чужая кровь становится твоею собственной, и всё вокруг, с ног до головы, пятнается, марается тьмой и отчаянной безысходностью. Именно тогда, в самые мрачные и жестокие времена молодая душа ломается и калечится, а вместе с ней ломается либо человечность, либо вера в людей. Иногда – всё вместе. И Рапунцель, пусть и сохраняла в себе человечность, как она и была вместе с ней с раннего детства, уже по крупицам теряла веру. Она тихо вздохнула, и этот вздох рябью прошёлся по всей комнате – вода заплывала в уши, глаза, нос и рот, и всё вокруг наполнялось солёно-горькой жидкостью, от которой болело в лёгких и слезились глаза. Рапунцель задыхалась.

***

Кассандра моргнула и бездумно посмотрела на полученный ответ, который ну никак не совпадал с возможным. Она опять отвлеклась, опять наделала ошибок в уравнении – на часах уже за одиннадцать, а она едва ли успевала делать домашнюю работу. Долги и дедлайны медленно, но верно копились, нависая над головой девушки, как тучи. Кассандра, всегда успевающая всё сделать, чувствовала, как внутри всё натягивается подобно струне, и готово в любой момент с треском разорваться. Сцепив зубы и почувствовав, как саднит горло, девушка сжала кулак и тихо, но с надвигающимся отчаянием ударила по столу – удар получился глухим, отдающим в сознании эхом. Кассандра несколько минут смотрела на свою тетрадь, в которой длинные и узкие буквы соединялись в неясные для неё символы, и прикрыла глаза, глубоко и тяжело вдыхая. Она старалась успокоиться, прийти в себя, обуздать внутренние эмоции, не давая им возможности вырваться лавиной и снести так долго и кропотливо выстроенный мир. Кассандра уже сорвалась недавно во время урока, оплошала, поддалась своим чувствам, а потом сгорала со стыда, стараясь не смотреть ни на кого и делать вид, будто ничего и не было. Отношения с отцом уже ухудшились, стали ломкими и непрочными, и девушка боялась разорвать эту нить окончательно. Гораздо больнее было принимать тот факт, что всё происходящее сейчас – плоды лишь её ошибок. Кассандра уже не знала, сколько раз винила себя за произошедшее на Хэллоуине, сколько раз корила себя за несдержанность, за всплеск эмоций, за беспомощность – чувства, от которых она, казалось бы, избавилась много лет назад, давили, прижимали к полу и не давали подняться. Девушка, казалось, то погружалась в воду с головой – в своё прошлое, – то, наоборот, выныривала, вдыхая спасительный кислород, который обжигал лёгкие. Воспоминания прошедших лет, почти заснувшие в ней, вновь пробудились, терзали изнутри, толкали к чему-то – Кассандра понимала, что поддаваться им будет означать её слабость. Стоит вновь окунуться в беспросветную тьму, в бессильную ярость, отдать контроль эмоциям, и вся жизнь, репутация, трудом выстроенное спокойствие рухнет карточным домиком. Рапунцель не всесильная, Кассандра это знала. Если однажды она помогла ей, протянула руку, смогла вернуть такое необходимое спокойствие, то второй раз она не сможет повторить это вновь. Жизнь Кассандры только в её руках, и чтобы не сломать осколки и так треснувшего много лет назад мира, она глубоко вздыхает, сосредотачиваясь не на эмоциях, а на неровном, тяжёлом дыхании. Кассандра была благодарна Рапунцель больше, чем кому-либо. Возможно, даже больше, чем отцу, который приютил её и дал всю любовь, которая была в его жестковатом, суровом, но справедливом сердце. Рапунцель смогла приласкать того, кто уже и не надеялся отыскать в этом мире понимания. Девушка отплатит за её доброту, чего бы ей это не стоило. И сейчас подруге, почти сестре, нужна была забота и поддержка больше, чем Кассандре. Она выдохнула, чувствуя, как успокаивается быстрое сердцебиение. Бурлившая внутри ярость из-за прошедших дней отхлынула после натиска воспоминаний, словно её окатило ледяной водой. Непонятное липкое чувство: смесь обиды, раздражения, даже жестокости, изнутри душило, но Кассандра затолкнула его поглубже, похоронив вместе с детской памятью. Что было – уже прошло. Единственное, что осталось делать сейчас – это помочь Рапунцель. Хотя бы с этим девушка не должна наплошать. Она встала со стула, и резкий, неприятный звук раздался по всей небольшой комнате: громко скрипнула древесина о холодный пол. Выключив бледную, время от времени мигающую дешёвую лампу, Кассандра отложила тетрадь по алгебре и пошла на кухню, ориентируясь в квартире даже без света. Ей надо было лишь самую малость проветриться. Проигнорировав включатель света у самой двери, Кассандра зашла на маленькую, тёмную кухню, и в пару шагов оказалась у окна. Она широко раскрыла окно и подставила лицо под осенние, ледяные порывы ветра. Уши почти тотчас заболели от внезапного мороза, кудрявые волосы рассыпались по лицу, залезая прядями в рот. Мускулистое, спортивное тело покрывалось мелкими мурашками под тонкой домашней футболкой, но Кассандра игнорировала любой дискомфорт. Глаза слезились, и девушка была уверена, что это от ветра. Спустя несколько минут она закрыла окно, налила стакан воды и залпом выпила его, а после вынула из кармана штанов телефон. Кассандра прищурилась от яркого света, такого внезапного на погружённой в темноту кухне, и набрала номер Рапунцель. Приложив телефон к уху, девушка вслушивалась в долгие, протяжные гудки, пока номер автоматически не сбросился.

***

Телефон Рапунцель, забытый в подушках, озвучивал весёлым рингтоном уже четвёртый звонок, но тот вновь остался без ответа: будучи накрытым массивными одеялами, он с трудом пропускал звучащую мелодию, и несколько навязчивая песня не могла достучаться до ушей молодой хозяйки. Как только звук телефона стих, в полной тишине замершего в ожидании дома раздался гром: что-то разбилось, и послышалась громкая, режущая слух ругань двух людей. Рапунцель, жавшаяся к стене, вздрогнула всем телом, и будто бы весь дом вздрогнул вместе с ней: что-то вновь упало на пол, а женщина и мужчина кричали друг на друга в забытьи. Женский голос звенел сталью, резал ножом, истончал железную, нерушимую уверенность, холодил кожу и разрядом тока бился сквозь позвоночник. Мужской голос прерывался хрипами, но был даже громче женского, пусть и оставался неровным, скулящим и скотски крикливым. Рапунцель была за несколько комнат от своих родителей, но ей казалось, что вся спальня, пахнущая обычно свежестью и масляными красками, насквозь пропитана душащим запахом алкоголя. Пьяный смрад бился ей в нос, отдавался в горле рвотным позывом, пожирал невидимым ядом лёгкие, разъедая всё внутри. Несмотря на то, что в комнате по-прежнему пахло осенним парком, Рапунцель чувствовала себя так, словно вплотную стояла рядом с отцом. Она содрогалась с каждым криком и была похожа на безумную: в истеричном припадке девушка сжималась и с трудом сдерживала крупные, блестящие на ресницах слёзы. Всё то, чем она раньше жила и любила, рушилось, и с каждым часом восстановить сломанное было менее возможным. Даже мать, раньше покорно терпящая суровый нрав отца, наконец поднялась против него и спорила, словно резала кинжалом слова. Каждое родительское пререкание ножом рвало сердце Рапунцель, и она даже не знала, как ей найти такой необходимый покой. С тех пор, как её перевели на домашнее обучение, оставаться в родном доме становилось всё невыносимее. Раньше она могла сбежать от бесконечного шума и волнений в школу, где улыбалась и верила в свою улыбку, но сейчас улыбаться и протягивать руку было некому – радостное лицо в зеркале искажалось ужасной гримасой, а помогать самой себе девушка не умела. Было бесконечно больно. Постоянное ожидание скорой ссоры терзало её, давило и душило, и в своих нескончаемых чувствах и ощущениях Рапунцель тонула, даже не зная, как вынырнуть обратно. Ей казалось, что все вокруг сошли с ума, и весь мир вдруг решил сыграть с ней несмешную, злую шутку. Но всё чаще на полном серьёзе девушка слышала, как мама с искривлённой тоскливой улыбкой покачивает головой на собственные мысли, а отец всё сильнее пытается сомкнуть жену и дочь в своих железных цепях. Всё чаще Рапунцель жалась по ночам к матери в своей комнате (Арианна не хотела каждый вечер возвращаться в супружескую спальню) и тихим, умоляющим шёпотом просила, как в бреду, чтобы всё наладилось, чтобы они с отцом вновь любили друг друга, и мать мягко гладила её по голове, говоря, что в итоге всё так и будет, но с каждым днём голос Арианны на этих словах слабел, потому что веры в такое будущее было всё меньше. Рапунцель задыхалась. Рапунцель больше не могла вынести тяжесть пребывания в доме. Ей хотелось спрятаться, как прячутся слуги, когда ругаются их хозяева, хотелось унестись подальше от источника боли и тревоги на молодом сердце. Хотелось сбежать. Сбежать. Рапунцель не помнила, как закончилась очередная ссора родителей, ровно как и не помнила до конца, что она делала. Каждое её действие было каким-то животным, первобытным инстинктом, мольбой и немым криком – всем тем, что копилось в душе непосильным грузом и не могло найти выхода ни в чём другом, кроме как в бесконтрольных, безотчётных решениях. Рапунцель думала хаотично, её мысли путались, как путалась одежда, которую девушка складывала в небольшую спортивную сумку кремового цвета, оставшуюся у неё ещё со времён давних четырнадцати лет – тогда Рапунцель решила попробовать себя в лёгкой атлетике, но через год признала, что такой вид спорта ей не особо по душе. Девушка не знала, о чём толком думала, но осознание того, что к Кассандре сейчас нельзя, ведь у подруги и так много забот на данный момент, прочно впечаталось в сознании. Не помня себя, Рапунцель с трудом отыскала в подушках телефон, нервно, стуча зубами, листала список контактов и уже через секунду забывала, кому хотела позвонить. Так она пролистала половину номеров с одноклассниками и приятелями, пока взгляд не зацепился за имя Юджина. Девушка набрала его и напряжённо, не думая ни о чём, ждала ответа, а после трубку снял Вэриан: — Привет, а ты чего так поздно? — Юджин дома? – выпалила Рапунцель и словно на миг вынырнула из острых когтей панического страха, но тут же вновь погрузилась обратно. — Он уже как пару дней живёт у меня, – произнёс в ответ Вэриан. – Что-то случилось? Рапунцель сглотнула слюну и, не слыша ни себя, ни собеседника, что-то произнесла. В её памяти отпечаталось бесконечное «можно», «прошу» и «пожалуйста», а потом весь мир мельтешил перед взглядом, расплывался и сцеплялся в картинку, как кусочки яркой мозаики. Девушка чувствовала то мягкость своих простыней, то жжение осеннего ветра, а мигание уличных фонарей и мотыльковый свет, скрывавшейся за кудрявыми тучами луны, смешались в одно жгучее пятно. Рапунцель стояла напротив сонного и уставшего Вэриана в домашней одежде, прижимая к себе сумку с вещами, и не помнила, как оказалась здесь.