Золотая пора

Маленькая, тесная кроватка — детская и давно не подходящая по размеру, — прогибалась под уже сильным подростковым телом Юджина. Небольшая комнатка теснилась вокруг него стенами, словно душила и сковывала цепями от воспоминаний и собственных чувств. Всё вокруг было одним лишь напоминанием, от которого парень прятался, опуская взгляд карих глаз вниз, на телефон. На экране воспроизводилось видео, отправленное в общую беседу класса в социальной сети. На видео Рапунцель, всё такая же худая и бледная, посеревшая, как было в их прошлую встречу — но в её глазах уже зажигались уверенные огоньки, отличающиеся изумрудной сталью. Девушка сидела за рабочим столом в нежно-розовой кофте, сцепив руки в замок, и смотрела прямо в камеру, говоря чётким голосом на протяжении нескольких минут.  — И поэтому я прошу прекратить эти бессмысленные и глупые слухи, — слышалось из телефона звонко и дрожаще. — Юджин и Вэриан не были ни в чём виноваты, а я в полном порядке. Искренне прошу остановить эти слухи и больше не приставать к мальчикам. Видео быстро кончилось, а в беседе все уже вовсю обсуждали новый полученный материал, который разлетелся по рукам со скоростью света — Юджин был уверен, что уже к вечеру все в школе увидят сообщение Рапунцель. Чувства парня по поводу сложившейся ситуации были противоречивыми. Он был благодарен девушке, потому что выслушивать каждый день столько разных версий, большинство из которых больше похожи на обвинения, было невыносимо. И в то же время он ощущал себя маленьким ребёнком, который спрятался за спиной кого-то более сильного и влиятельного — а авторитет одноклассницы был на удивление очень сильным. Где-то в глубине него сидело ещё одно чувство — долгое, мучительное, словно натянутая струна. Оно отдавалось в груди болезненными импульсами и так и норовило облачиться в мысли, заполонить собой всю голову и, словно липкими щупальцами, связать, не давая возможности глубоко вдохнуть. Тревога эхом звучала в сердце — как напоминание о том, что скоро должно было случиться. Как бы Юджину не хотелось этого избежать, он понимал, что назад пути уже не было. Он дал обещание Рапунцель. Он дал обещание самому себе. Более того — он уже всё решил для себя. А что будет дальше — никому неизвестно. Парень закусил губу, когда поставил видео на повтор, и тревога мрачно и глухо отдалась в груди, напоминая о своём присутствии. В этот же момент слишком резко и неожиданно раздался щелчок входной двери, и кто-то тяжёлым шагом вошёл на порог. Юджин прислушался и поставил видео на паузу, приподнимаясь на локтях. Матрас под ним жалобно скрипнул, точно завывающий ветер за окном, и в комнате всё затихло. Только отец в коридоре разувался, раздевался и что-то привычно бормотал себе под нос. Чувства, облепляющие лёгкие и рёбра, дрожали и растягивали парня в разные стороны — он одновременно хотел разобраться раз и навсегда со сложившейся ситуацией; и одновременно с этим ему хотелось сбежать и куда-то спрятаться, как он делал все года до этого. Но в голове звучало негромкое обещание, данное подруге, которое одолевало и являлось единственной причиной, почему Юджин всё ещё держался за свою идею. Он до сих пор не мог объяснить себе, почему данное Рапунцель слово он не мог нарушить, но искренняя улыбка на лице девушки всплывала в памяти каждый раз, когда в голове приносилась мысль бросить идею разговора с отцом. Рапунцель ему представлялась такой, какой он запомнил её в последний раз: бледноватой, улыбчивой, с добрым взглядом зелёных глаз и худенькой фигуркой на фоне заснеженного тёмного вечера. Юджин просто не мог не сдержать своего слова — не мог даже в мыслях принять такого решения. Казалось, что проницательные и нежные глаза подруги наблюдали за ним до сих пор. Отец ничего не говорил с тех пор, как пришёл домой, и Юджин очнулся лишь тогда, когда громко хлопнула дверца холодильника. Шум заставил парня отвлечься от своих мыслей и вспомнить про настоящее — и про то, что должно было сейчас произойти. Юджин встал с маленькой кровати, всё ещё пребывая на границе своих мыслей и реальности. Парень вышел из комнаты и не заметил, как дошёл до кухни, в которой всего полтора месяца назад находился он в компании Вэриана, Рапунцель и Кассандры, пережидая громкую вечеринку, вышедшую из-под контроля. Сейчас, в тусклом свете бледного декабрьского солнца, кухня была совершенно другой — она казалась чуть больше из-за освещения, и как следствие — более пустой. За столом в углу сидел отец, наклонив горбатую спину над чайником и бутербродом с салом. Его тёмные волосы с примесью седины свисали над тарелкой, немного сальные и волнистые. Юджин, замерев в дверном проёме, смотрел на тихого, молчаливого и задумчивого отца, впервые осознав, как же тот постарел за последние годы. Лицо Эдмунда, когда-то живое и мимическое, особенно в молодости, которую Юджин застал только на фотографиях в семейных альбомах, сейчас было совершенно иным. Скопление морщин, складок, неровной грубой кожи лишь больше подчёркивали уставший взгляд, застывший в одной точке. Эта несчастная, полная шероховатости и углов фигура казалась высеченной из камня, полная какого-то тихого горя и смирения перед судьбой. В голове сам по себе эхом послышался голос Рапунцель, говорящий, что не только Юджин потерял мать, но и Эдмунд — любимую жену. И в сердце что-то защемило, впервые за долгое время. Парень неловко кашлянул, привлекая внимание отца, и мужчина почти сразу перевёл на сына долгий взгляд посеревших карих глаз. Юджин помнил, что раньше глаза Эдмунда блестели, словно два созревших жёлудя, золотясь на солнце блеском, но теперь они точно оказались покрытыми тонким слоем пепла. Давно ли отец стал походить на осунувшегося старика?  — Привет, — негромко произнёс Юджин. Обращение «пап» застряло в горле и не смогло найти выхода, поэтому слово закрутилось в голове, как записанное на плёнку видео. Эдмунд кивнул, казалось, немного ожившившись, но парень видел, как устало опущены отцовские плечи и как этот массивный, точно косолапый медведь, мужчина пытался выглядеть сильнее, чем он есть.  — Как дела на работе? — ляпнул парень первое, что пришло в голову. Он тянул время. Ему не хотелось говорить о том, о чём он должен был. Широкие брови Эдмунда недоумённо приподнялись. С уставшего взгляда ненадолго спала сонная пелена, и на секунду — одно лишь короткое мгновение, — Юджину показалось, что перед ним сидит бодрый, полный сил и энергии отец, совсем как в детстве. Но эта иллюзия быстро забылась на краю сознания, и парень нервно сжал кулаки, пытаясь смотреть мужчине прямо в глаза. Он всегда это мог делать — когда показывал плохие оценки, рассказывал о неприятностях с полицией, ругался с Эдмундом, когда выкрикивал оскорбления и угрозы. Но сейчас, когда в душе Юджина было лишь странное противостояние недоверия и злости, почти перекрывающееся словами и улыбкой Рапунцель, сил глядеть прямо в глаза было меньше с каждой секундой. Вряд ли он мог бы сказать и слова больше, но отец подтолкнул:  — Что-то случилось? Мужчина был удивлён, и это понятно: с тех пор, как Юджин вернулся домой, они едва ли обмолвились хоть словом. Парень был зол, постоянно вспоминая слова отца о его причастности в смерти матери. Более того — он презирал его за всё, что случилось в его жизни, от вынуждения воровать еду из-за нехватки собственной, до нахождения в детском доме. Но сейчас все эти чувства отошли на второй план, и удивительным было то, что это произошло лишь из-за одной девушки.  — Нет, — медленно, напряжённо произнёс Юджин. — То есть, да, — поспешно исправился он и случайно отвёл взгляд, уже через секунду вновь посмотрев на отца. — Вернее… Нам надо поговорить. Справившись с фразой, парень перевёл дыхание и вздохнул. Он весь был на взводе — казалось, каждая клетка его тела была лишена спокойствия, и всё внутри было готово выпрыгнуть от предстоящего напряжения. Ощутив, сколько сил прилагал Юджин для этого разговора, Эдмунд осторожно кивнул и встал из-за стола. Не сговариваясь, отец и сын направились в гостиную — молча и едва слышно, оставляя незаваренный чай и бутерброд с салом на столе. В гостиной освещение было едва ли лучше, чем на кухне — из больших окон, укрытых полупрозрачными занавесками, пробирался бледно-жёлтый свет чахлого солнца. Юджин сел на длинный мягкий диван из достаточно дорогой обивки и сгорбился, подобно отцу, сцепив руки в замок и положив их на колени. Эдмунд сел рядом с сыном и молчал, глядя на большой тёмный экран телевизора. На какой-то миг Юджину почудилось, что их роли несколько сменились, и теперь не отец ругает сына, пользуясь своим авторитетом, а сын давит на отца, пользуясь тем, что произошло когда-то давно. И впервые парню пришла в голову мысль, что у Эдмунда совсем нет друзей, кроме знакомых выпивох из его бара. У отца не было никого, кроме сына, и осознание этого прошло мелкой дрожью по телу, словно кто-то кинул тяжёлый камень в гладкое зеркало озера. Тишина между ними сгущалась, превращаясь с каждым мгновением в стену. В горле начало першить, и Юджин, прикладывая огромное усилие, чтобы сохранять спокойствие, старался глубоко и размеренно дышать. У парня не получалось зацепиться хотя бы за одну мысль в своей голове — они метались беспокойными птичками, сталкиваясь и расходясь. Отец терпеливо ждал начала разговора, не глядя на сына. Казалось, что Эдмунд тоже был похоронен глубоко в своих волнениях. Юджин бросил быстрый взгляд на отца и, не в силах уже сражаться с самим собой, тихим, дрогнувшим голосом сказал:  — Мама… она умерла. Эдмунда словно ударили — он пошатнулся и странным взглядом посмотрел на сына. В глубине глаз пронёсся целый вихрь эмоций — от острой боли до опасения того, к чему приведёт этот неожиданный разговор. Мужчина осторожно, медленно кивнул и ответил шепчущим голосом:  — Да. Лицо Юджина искривилось, но не от злобы и ненависти, как раньше, а от сильного, пожирающего горя. Его кулаки сжались.  — Почему? — отчаянно спросил парень. Его глаза неотрывно смотрели на горбатого мужчину перед собой. — Почему ты допустил это? Эдмунд опустил взгляд вниз, под ноги, где расстилался бежевый мягкий ковёр. Казалось, он сжался ещё больше, точно пытаясь защититься — то ли от злобы сына, то ли от собственного прошлого.  — Почему? — повторил вопрос Юджин, и его голос повысился от прихлынувших эмоций. Отец молчал, всё ещё рассматривая ковёр. Его лица не было видно из-за распущенных длинных волос.  — Отвечай мне! Глаза Юджина уже помутнели от резкого прилива ярости и скорби. Парень ощетинился, как делал многие разы до этого, и его чувства уже не контролировались разумом. Злость полыхала в нём жарким огнём, выпуская адреналин в кровь. Казалось, что пройди ещё минута, и он бросится на что-то или на кого-то, лишь бы дать волю своим эмоциям.  — Я её любил. Голос Эдмунда был совсем другим. Мужчина сказал эти слова так тихо, так сожалеюще и нежно, что это слегка отрезвило Юджина.  — Я любил её больше жизни. Её и тебя. Парень молчал, неотрывно глядя на своего отца. Некоторые мышцы расслабились, но глаза всё ещё внимательно следили за Эдмундом.  — Я хотел сделать всё для вашего благополучия. Всё, что мог, Юджин. Поэтому, когда компания, в которой я работал, закрылась, и весь штаб сотрудников распустили… Мне предложили заработок, от которого я не мог отказаться.  — Азартные игры, — утверждающе, а не вопросительно произнёс Юджин пустым голосом. Эдмунд мелко кивнул и замолк на несколько минут, погружённый в свои мысли и воспоминания. Его косматые брови сдвинулись, словно пытаясь закрыть от чужого взгляда уставшие, полные горя глаза. Тишина между отцом и сыном повисла тягучая, и с каждой секундой становилось всё более понятно, что между ними сейчас не просто боль от вражды и ссор — между Эдмундом и Юджином простилались целые годы, и ни один из них не находился в настоящем, каким оно было.  — Мне везло с самого начала, — глухо продолжил мужчина, неожиданно разрывая полотно молчания. — Я считал, что это божье благословление, что сама судьба даёт мне возможность помочь своей семье.  — Новичкам везёт, — произнёс Юджин.  — Как и дуракам. Юджин неопределённо покачал головой.  — Я знал, что ты играл в карты. Я слышал ваши разговоры. Мама… знала с самого начала? Эдмунд тяжело покачал головой, словно та весила целую тонну.  — Она узнала, когда я проиграл в первый раз крупную сумму. Видел бы ты её слёзы… Слышал бы ты её просьбы… — мужчина посмотрел на сына долгим, скорбящим взглядом. — Хорошо, что не видел и не слышал.  — Почему ты не прекратил?  — Я считал, что делал всё верно. Мои выигрыши приносили доход, ты был сыт и обут. Меня беспокоило лишь то, что Герда не принимала подарки за выигранные деньги, но я думал, что со временем она привыкнет и расслабится. Думал, что она увидит, что Бог нас благословил побеждать. Юджин криво улыбнулся той улыбкой, которая заменяла болезненный крик. Парень смотрел на отца, как родители смотрят на глупых детей, совершающих самые дурацкие и нелепые поступки. Эдмунд понимал всё без слов — сейчас, по прошествии стольких лет, он понимал, как эти победы, адреналин и деньги туманили голову, не позволяя мыслить рационально. Насколько глупо вёл себя двадцатипятилетний человек, если даже подросток смотрел на него, как на идиота?  — Но потом пошла череда проигрышей. И я стал влезать в огромное количество долгов. Герда умоляла перестать… Эдмунд проглотил слова — к горлу подкатил комок, мешающий говорить. По его массивному, но истощённому телу прошла рябь.  — Я не слушал. Я думал, что это лишь временные трудности, что ещё немного, и я верну деньги, смогу выиграть новые. Потом… Мужчина согнулся, закрыв лицо руками. В этом угловатом теле, в этих слабых движениях, в этом сочившемся сожалением и горечью голосе было столько вины, столько боли, что казалось, этот человек прожил не сорок с лишним лет, а все шестьдесят. Юджин, уже успокоив ярость внутри себя, почувствовал горькое сочувствие и тоскливую, режущую боль.  — Потом я не смог заплатить за долги. И мне стали угрожать. Эдмунд поднял взгляд на сына, и в этих мёртвых глазах не было ничего, кроме ужасающего холода собственного прошлого. Внутри мужчины наступала смерть каждую новую секунду, и эта агония, длившаяся столько лет, сотрясала измученное жизнью тело.  — Я знал, когда они придут. Я специально просил тебя выйти погулять, Юджин. Я знал, что меня убьют. Юджин вздрогнул.  — Я просил Герду уйти и не возвращаться. Уехать в другой город с тобой, забыть обо мне, или хотя бы чтобы вы были в безопасности. Но она… — Эдмунд усмехнулся горько и нежно. — Такая упрямая, такая любящая. Она отказалась, а когда они пришли, было уже поздно.  — Они… они убили её? Юджин и так знал ответ на этот вопрос, но тихие слова сорвались с губ сами по себе. От усмешки, даже от отчаянной, на лице Эдмунда не осталось и следа. Он вновь посмотрел на сына, и парень понял — его он больше не видел. В этих глазах, отливающих когда-то желудёвым блеском, стоял такой смертельный ужас от воспоминаний, что Юджин осознал — было не только убийство. Тело Эдмунда начинало сотрясаться.  — Они меня обездвижили… Я не мог… Я не мог… ничего поделать… лишь глядеть… Предложения и слова стали обрываться раньше, чем они начинали обретать связанный смысл. Мужчину сотрясало в агонии так, словно он вновь был в той квартире, с теми людьми, рядом со своей живой женой, видя то, что не могло не сломать человека. Казалось, он сходил с ума — его голос повышался в болезненной отчаянности, а зубы сцепились, лишь бы не дать вырваться крику. И всё же, когда слова выплеснулись наружу, они облачились в такой громкий вопль, что заложило уши:  — Что должен чувствовать муж, глядя на то, как насилуют его жену?! Что он должен чувствовать, глядя на то, как её убивают?! Эдмунд кричал и рыдал, а его прошлое — это тяжёлое, невыносимое прошлое, — заполняло собой всю гостиную, всю квартиру, весь мир, поглощая в своей нескончаемой боли. И Юджин тоже плакал, тоже кричал, хотя не слышал и не помнил ничего из этого. Как отец и сын обнялись, не помнил никто из них. Они оба рыдали, выплёскивая ту муку, что преследовала их больше десяти лет. Их тела содрогались, сцепившись вместе, в этот ком прошедшей семейной трагедии. Два сердца, делившие одну кровь, разрывались от воспоминаний, горечи потери, от всего, что им пришлось пережить. Сколько прошло времени, не знал никто. Юджин утыкался в широкую отцовскую грудь и всхлипывал, как маленький мальчик, а Эдмунд уткнулся сыну в макушку, вытирая крупные слёзы. Они молчали и успокаивались, ощущая, что больше не было сил на страдания. Время в этой ставшей такой крошечной гостиной изменилось совсем, превращаясь лишь в обрывки и оторванные кусочки, размельчённые на доли секунд. Юджин тяжело дышал в такт сердцебиению отца, а потом произнёс заплетающимся языком, проглатывая большинство букв:  — Я буду её любить всегда. Парню казалось, что ему никто не ответит, но Эдмунд пробормотал ему в макушку скомканное:  — Я тоже. И потом, спустя несколько минут борьбы с тяжёлым дыханием, добавил:  — Я буду любить. Отец и сын сидели на диване в объятиях друг друга ещё несколько минут, тяжело дыша и успокаивая дыхание. Потом они отстранились друг от друга и посмотрели в глаза, чувствуя, как боль прошедших лет немного притупилась. Эдмунд смотрел на Юджина, как на своего сына, а Юджин смотрел на Эдмунда, как на своего отца.  — Я всегда буду любить тебя, Юджин, что бы ни случилось. Парень смог слабо улыбнуться и произнести тихое:  — И я тебя тоже… пап. Они вновь слились в объятиях, и Юджин, ощущая в своих руках Эдмунда, невольно бросил взгляд на огромное окно. И впервые за десять лет он увидел ярко-голубое небо.