Золотой Город

      Архитектор идет по Золотому Городу и под каблуками его туфель расцветают дремлющие лилии. Хрупкие тычинки лениво дарят запах гармонии и неги. Лепестки, что белее прибрежного мрамора, едва заметно покачиваются на ветру. Воздух здесь не такой как в неидеальном смертном мире. Один вздох на улицах из чистого света — точно доза лириума после изнурительного ритуала. Пьянит. Обволакивает. Уводит от всего столь неважно мирского. Архитектор всегда знал, что так и дышат боги. Их воздух это магия.       Любопытство побуждает жреца опробовать эти ощущения на себе. Так просто и легко коснуться одного из сотен лазурно-золотых потоков, оплетающих это место подобно нитям. Но нечто за гранью смертного восприятия тут же останавливает руку. «Не время, — шепчет оно очарованному магу. — Еще не время. Подожди, и получишь в сто крат больше». Архитектор повинуется. Играет по правилам Тени.       А город сияет все ярче. Из лучей незримого светила в мгновение ока возводятся прекрасные дворцы и храмы, вырастают сады серебристых кипарисов. Дивные птицы поют в тех садах, пусть ныне они и не видимы обычно зорким глазам жреца. Стоит только свету озарить ухоженные тропинки, тогда он насмотрится на скромных певцов. Пока Архитектору достаточно и себя самого.       Куда исчезли шестеро других? Странно, но это вовсе не кажется важным. Зачем они вообще пришли сюда? У них была цель. Был план. Архитектор не помнит деталей. Только обрывки. Кровь, руины, буря, дух-проводник, чистый лириум в руках Прорицательницы. Они что-то искали.       Песня невидимых птиц становится чуть громче. Белые лилии с золотыми сердцевинами пропускают через себя серебряный свет. Не в силах больше смотреть на них, Архитектор обращает взор наверх. И вновь теряет дыхание. Зелень Тени разбавляется другими красками, преображается, стирается и вновь наносится на холст до полного проникновения в новый, ранее незнакомый глазам цвет. В этой бесконечной вышине плывут островки настолько крохотные, что маг набрал бы горсть в ладонь, если бы только сумел дотянуться до неба.       «Ты сумеешь» — кратко отзывается на грезу все тот же до боли знакомый голос. Спокойный и очень красивый. Так звучат архонты и гипнотизеры, так звучит мать, обещающая своему ребенку только добрые снохождения. Так звучат жрецы и жрицы. «В тон таинству… в тон лжи». Архитектор помнит всех их. Мнимо-коварных, неважных, крохотных как камни в его ладони. Как они ныне живут в мире не под этими небесами? И как давно он всматривается в призрачные очертания города вокруг себя?       Вопросы мелькают со скоростью молний, ударяющих в кроны кипарисов. Маг усмехается невольной мысли о том, что даже здесь, в идеальном месте, есть грозы.       «Мне тоже по вкусу эта ирония», — голос звучит совсем близко. Неожиданные сумерки скрывают его обладателя в колоннаде храма. Ни на миг не усомнившись в догадке, Архитектор ступает на холодные мраморные плиты, лицом к лицу встречаясь с богом.

***

      Архитектор идет по Золотому Городу, а Уртемиэль идет рядом. Отбивая ритм каблуками и когтями, человек и дракон посреди воплощенного идеала. Жрец удивляется своей прежней слепоте. С начала служения он считал, что идеал возникает из мысли выше человеческого познания, что познать его могут лишь боги и духи. Но вот настоящий идеал — мечты сотен сновидцев, гармонично проникшие друг в друга. Щедро подаренные драконами образы. Бесполезные и нелепые по отдельности, великолепные в единстве.       Таковым было видение, пропитавшее сознание Архитектора в далекий Урталис. Но ныне смертный не может поблагодарить Уртемиэля за этот урок. Просто потому, что не в праве начать первым. А бог продолжает молчать.       Замершие в безвременьи Тени галереи и залы сменяют друг друга, небо в осколках чужих снов разбавляется новыми красками. Все изменения отражаются в зеркальном теле дракона и тот впервые опускает глаза на своего жреца. Оценивает, задумывается еще на пару мгновений и, наконец, обращает тишину в звуки: — Я позвал тебя, потому что мир нуждается в преображении. Он болен хаосом, болен смертной гордыней и всем, порожденным ею. Он почти замкнул круг и даже от меня сокрыто, останется ли хоть малая часть моих даров, когда все начнется заново.       В ответ Архитектор привычно складывает тонкие пальцы в знак равновесия. Выдерживает паузу, наблюдая как исходящая от Древнего сила становится осязаемой, обретает темный, скорбный оттенок и сливается с искрящимся сумраком очередного коридора. Золотые пластины стен сочувственно ожидают чего-то. Маг начинает понимать, но даже мысли даются ему тяжело, не говоря уже о словах. Бесконечные вопросы в его голове подобны выдохам утопающего. — Владыка, в послании Вы указали мне решение. Путь, в конце которого Империя выстоит и обретёт Красоту. Ответьте, он всё ещё возможен?       Новый всполох силы. Яркий, невероятный свет быстро исчезает во тьме. — Империи… недолговечны. Им судьба проваливаться под собственным весом, сгорать в лихорадке. Не мысли, что Тевинтер первый, — вопреки окружению в крыльях отражается листва и бель облаков. Знакомые Архитектору очертания эльфийских руин и лесных троп. Но человек не говорит ни слова. — Он всего-навсего возлюбленный. Я уже скорблю по нему, пускай и задумывал иным. Ты видел. То же видение я ниспослал первому Архитектору Красоты в знак своего уважения к его труду. С того момента все пошло не так.       Жрец склоняет голову в покорном понимании. А тьма мраморного пола под его ногами внезапно возвращает похищенный огонек белоснежного света. Тот пляшет, постепенно поднимаясь, освещая пространство вокруг и замирает на протянутой смертным ладони. Но не спешит опалить тонкую кожу перчатки. Звон зеркальной чешуи звучит одобрительно. — Следующая ошибка стала бы фатальной. Потому я так старательно испытывал тебя. Потому выставил столь высокую цену. Отречение от всего, что удерживало в тебе смертную суть. Это так знакомо… И этого так мало. — И все же мы здесь, — замечает Архитектор, продолжая разглядывать эманацию силы бога. – Мир из видения… Абсолют Красоты утрачен не до конца.       Коридор расширяется и внезапно обрывается у массивных двухстворчатых дверей, украшенных барельефами. Странные, чарующие существа в одинаковых масках глядят из своего вечного каменного пристанища на человека и дракона. Их облик, как и сами двери, кажутся первому неуловимо известными.       Неспешно распахнувшиеся створки открывают взору Архитектора огромный зал с чистыми зеркальными стенами и сильверитовым резервуаром в центре. Стойкое ощущение вторичности впечатления, жажда откопать в памяти изначальный образ, не остаются за гранью идеального круга зала. Они преследуют. Стремятся погасить белый огонек на ладони. Но Уртемиэль словно не замечает смятения своего жреца. Подходит ближе, касается рогатой головой сонной глади и замирает, вглядываясь в отражение.       Маг неслышно садится на увитый рунной вязью борт резервуара, мельком замечая, что зеркальная чешуя бога в отражении пламенеет подобно самому прекрасному рассвету. Стены, напротив, не отражают ничего кроме друг друга. Будто в комнате нет ни Архитектора, ни Дракона Красоты.       Спокойное молчание, так подобное тому, что ожидало в начале пути, длится недолго. Разбивается каплями о мозаику пола. — Смертная сущность слишком ограничена и испорчена, чтобы осуществить продуманный мной план, — говорит Уртемиэль и прозрачные капли стекают по его лбу, заточая в зеркале пламенеющий янтарный рассвет. — Но на твое счастье, смертность — хрупкий конструкт. Ты можешь измениться. Стать воплощением Красоты. Воплощением моей воли. Это будет последней твоей жертвой во имя мира, но именно она необходима нашему видению. Только так сон станет материальным…       Словно во сне исчезают каменные стены, перенося жреца и бога на широкую и бесконечную главную улицу города, сияющую чистым золотым светом. Лепестки лилий щекочут голени сквозь ткань штанов и лёгкий ветер снимает с волос черную шёлковую ленту. Белый огонек срывается с руки, улетая высоко в фантастическое, неописуемое небо. Тогда Архитектор благодарно улыбается Уртемиэлю, продолжая его мысль: — … и болезнь отступит. Мы все проснемся, чтобы лицезреть рождение нового мира, лишенного несовершенства. — Ответь мне, жрец, готов ли ты пойти предо мной и понести мой дар за врата Золотого Города, за грань самой Тени?       Архитектор еще раз окидывает взглядом чарующие постройки обители богов. Пылающий маяк посреди изменчивой Тени. Идеал в сердце кошмара. Ожидающий воплощения в материи сон. Его следует слышать, чтобы понять, что такое музыка. Им следует дышать ради познания настоящего вздоха. Его следует зреть хотя бы для самого процесса. Но коснуться его невозможно. И ради одного лишь шанса изменить это, Архитектор готов на все.       Уртемиэль хватается за мелькнувшую мысль, растягивает ее в струну и начинает играть, запечатляя в разуме жреца слова своей песни. Смертный вступает мягко и тихо, погружается в музыку подобно бабочке, упавшей в смолу. Он не замечает, как песня подменяет собой дворцы и храмы из яркого света, проливается нектаром из золотистых тычинок лилий. Как поглощает воздух, насильно заполняя легкие вязкой черной слизью.       Два голоса становятся одним, и Архитектор наконец-то чувствует, как нечто светлое, истинно-прекрасное и важное, ютившееся внутри него долгие годы, умирает. Так песня переходит в крик.

***

      Спустя более чем тысячу лет Архитектор получает возможность вновь ступить на улицы Золотого Города. И каждый шаг его словно отражается в зеркале времени. Под подошвами его сапог точно также цветут белые лилии с золотыми сердцевинами. Запах гармонии и неги пропитывает воздух и фиалковые одежды жреца. Сердце стучит спокойно и ровно, словно в глубоком сне.       Уртемиэль вновь идёт рядом, по правую руку от своего служителя. Воплощённый в юном человеческом теле, лишенный преломляющей свет чешуи и изящных царственных крыльев, он не прекращает быть богом. Быть Красотой. Просто острые кости сменили зачарованные перстни на длинных пальцах, а в прежде стеклянных глазах навсегда застыло расправленное золото. Но смотрят они все так же. Гордо, оценивающе и печально. И мысли в крохотной мальчишеской головке всё ещё обращены к идеалу. А крылья есть и у серебряного медальона у самого сердца Древнего. Архитектору точно известно — их сердца бьются в унисон.       Оба молчат. Просто потому, что смертный не смеет начать первым, а Кирану нечего ему сказать.       Особняки, башни, сады и площади сменяют друг друга в вихре ощущений и воспоминаний. В разноцветных витражах и гладком металле статуй резвятся образы прошлого и грядущего. Сияющие золотистым пламенем башни, чужие сны, собственные надежды, Песня. Маски на безликих, старый союзник, глаз, меч, солнце, глашатай в короне спасителя, островки в небесах. Жрец усмехается каким-то неведомым мыслям, и придерживает бога у причудливого, чудящегося знакомым фонтана.       Бортик, украшенный тонкой резьбой, становится для них скамьей краткого отдыха. Киран запрыгивает на него с ногами, балансируя, проходит четверть круга, останавливается, почти коснувшись полов мантии Архитектора. Смотрит внимательно, с присущим смертным детям любопытством и, как положено, первым начинает беседу: — Это место наскучило тебе, Гай?       Необязательный вопрос, необязательное полузабытое имя. Но Древний имеет право получить на них ответ. — Не все в нем вызывает во мне отвращение и непонимание. Однако, я вынужден признаться, что уже успел пресытиться тем, что прежде казалось неожиданно прекрасным. Вал Руайо снял маску, обнажил последние свои тайны и открыл недостатки своих жителей. Боюсь, что его краски поблекли для меня.       Дракон под личиной мальчика кратко кивает. Закусывает нижнюю губу. Чудесные золотые глаза обращают свой взор на пары немногочисленных прохожих. — У этих людей искушенные взгляды и очень-очень злые сердца, — тихо шепчет он после пары мгновений тишины. — Но не стоит винить их. Я невольно вспоминаю Тевинтер. Ваши сердца так же были камнем, а не кровью и плотью. Надо дать им немного времени, Гай. Может, Орлею не придется повторять судьбу твоей несчастной родины. Что думаешь?       Архитектор отвечает не сразу. Он долго рассматривает камни-островки на своей ладони, прислушивается к ровному биению сердца. Вспоминает, складывает мозаику разрозненных слов и действий в прошлую встречу с Уртемиэлем. Жестоким, отчаянным, безразличным к цене за спасение Красоты. Ныне смягчившимся перед цирианами. Невольная ревность, недостойная, непривычная для него. Но травящая подобно самой скверне. — Однажды ты называл Тевинтер своим возлюбленным творением, Владыка.       Голос жреца переходит на сдавленный, неожиданно озлобленный тон. Он не помнит, чтобы подобное случалось со дня, когда Песня затихла в его разуме. Но остановиться уже не может. — Однажды ты убеждал меня, что ни одна империя не сможет стоять вечно и воплощать в себе гармонию Красоты. Что их судьба — агония и гибель.       Невинное детское личико вытягивается в гримасе непонимания. Киран приседает на бортик как можно ближе к Архитектору и уже открывает рот, чтобы сказать что-то, но маг не позволяет. — Ты просил меня избавить этот мир от боли, от хаоса и порождений смертной гордыни, — Архитектор говорит гневливо, но достаточно тихо, чтобы прохожие не интересовались словами. – Ты уверял, что единственный путь к воплощению нашего видения пролегает через жертву. Мою жертву. — Гай, — Древний опускает свою крохотную ручку на плечо жреца в жесте извинения или успокоения. Самого жреца это не волнует вовсе. Он даже не ведет рукой. — Мой повелитель, ты обещал мне мир полный света, но вместо этого погрузил во тьму. Забрав смертный рассудок, заменив его отвратительным шумом, в котором лишь иногда слышались чьи-то голоса. Я отдал всю свою силу, саму свою сущность, но взамен не обрёл ничего.       На глазах жреца выступают слёзы. Уртемиэль замечает, вновь пытается позвать собеседника по имени. — Гай…       Архитектор не слушает. Погружается в боль воспоминаний. — Тогда, в Золотом Городе, ты назвал меня своим глашатаем. Сосудом для твоей воли. Неужели твоя воля, твое слово и твой дар были той отравой, что почти уничтожила мир? — Гай, — наконец перебивает его Киран. — Я чувствую твою боль. Понимаю, что в твоей душе зияет рана. Но ничего из того, что ты сказал, просто не могло быть. Ведь я никогда не посещал Золотой Город. Никогда не встречал там тебя. Ты же сам помнишь, где нашел меня впервые. Я сладко спал и видел во снах идеальный мир. Я общался с тобой через образы и яркие сны. Так было всегда. Пока ты не разбудил меня своим прикосновением. Мне не известно, что ты пережил в сердце Тени, что видел и с кем говорил. Но это точно был не я. Меня не было там.