Истоков общих тени

Время тянулось вязко. В постоянном ожидании. Гарри больше не ходил в Исток, словно что-то держало в пределах покоя сновидений. В них не было Моры и Джойса, не было бесконечности библиотеки. В них приходилось прятаться от синих глаз, немигающих и равнодушных. Синева жаждала изучить его и поглотить. Разгадать. Что будет, если Гарри не заметит её присутствия, не успеет сбежать? После таких снов он просыпался на полу со скачущим сердцем и загнанным дыханием. Спустя секунды Северус врывался в комнату с зельем наготове. Гарри расслаблялся от снадобья, пока маг тяжело наблюдал за ним, сведенные брови — признак тревожных раздумий. После разговора со стариком Северус не колдовал при Гарри, сколько бы ни было просьб. После первого кошмара запретил читать волшебные книги, притащив обычные — маггловские — энциклопедии и сборники рассказов. Вёл себя так, словно никакой магии никогда не было. Кроме разного рода зелий. Вместе с тем, суровая отрешенность в его глазах иногда сменялась горьким сожалением и внутренней борьбой. В такие моменты Гарри удавалось выудить крупицы информации о мире, в который его не хотели пускать. — Минерва просила передать тебе, — отвлек от чтения голос. Близилась к концу первая неделя пребывания в доме мага. Уже вошло в привычку вместе сидеть в общей комнате. Гарри — за книгой, Северус — с какими-то документами, в которые запрещалось смотреть. Мальчик раскрыл совершенно обычную сумку. — Одежда, — он удивленно взглянул на мага. — Но мистер Малфой передал мне достаточно. На следующий же день. Северус тогда очень злился: камин сначала полыхал и искрил — его, конечно, удалось успокоить, — потом в распахнувшееся окно ввалилась недовольная сова. Гарри был благодарен не только за одежду: это был последний раз, когда Северус колдовал в его присутствии. Пусть разъяренный, пусть в перьях и следах когтей. Магия манила, Гарри ощущал её на кончиках пальцев, слышал треск накаленного волшебством воздуха. — Не думаю, что она знала об этом. — Спасибо, — прошептал Гарри, перебирая ткань. — Жаль только, не получится забрать вещи к Дурслям. Северус смотрел на сумку, взгляд его тяжелел. — Никто не запрещает носить их здесь. И Гарри ходил в квартирке Северуса в парадной мантии, словно на приёме аристократов. В строгой, словно на деловой встрече. В новой пижаме, словно это была и его квартира тоже. Его дом. Взгляд Северуса тяжелел. Из-за Гарри. Он это знал. Придётся вернуться к Дурслям. Это знал и Северус. Не похоже, чтобы тяжёлый взгляд был с этим согласен. Не похоже, чтобы он мог это предотвратить. Уходить не хотелось. С магом жилось спокойно: он не оскорблял, не поднимал руку, не наказывал голодом. И в то же время, он не знал, что делать с мальчиком. Гарри видел его колебания. И не мог за них винить. Потому, когда пришёл день — окончательный — финальный — тот самый. Этот день. День, когда закончилась магия. Закончилась для Гарри, но в его понимании — все равно, что во всем мире. Когда этот день наступил, Гарри не возмутился. Он привык к полному магии воздуху, к дыханию теней. На Тисовой улице в Литтл Уингинге было нечем дышать. Северус — тяжесть в каждом вздохе, каждом движении, — решимости не придавал. Сквозь маску холода сочилось его неудовольствие, грозящее перерасти в протест. Маг постучал в дверь на Тисовой улице в Литтл Уингинге, в дом, в котором Гарри задыхался. Если никто не откроет, позволят ли вернуться к Северусу? Со скрипом предстал перед его взглядом дядя Вернон. Свиные глаза уставились на высокого мага. В них — ненависть и отвращение. Гарри согласился бы на любой магический приют. — Мальчишка, — выплюнул дядя. — Что ты снова натворил? Быстро заходи. Гарри юркнул в прихожую, кинув печальный взгляд на мага. С тем же звуком дверь начала закрываться. В последний раз он смотрел в черную тоску тёмных глаз. Скрип резко прервался: Северус не собирался уходить. — Как невежливо, — он ступил за порог, каждое слово угрожающим шипением вырывалось дяде в лицо. — Но такая грязь, как ты, вероятно, не имеет представления о моральных принципах. Щеки покраснели, глаза выкатились от возмущения, но дядя не успел высказать неприязнь: волшебная палочка давила на горло, заставляя хрипеть. — Благодари Альбуса Дамблдора и мою честь, что все ещё не корчишься в муках в этом чёртовом месте. Но хоть синяк на его теле, и меня не сдержат ни честь, ни Альбус. Ты меня понял? Губы дрожали, пока дядя складывал сбивчивые звуки в нечто осмысленное. Страх и ужас: он точно знал реальность волшебства. Точно знал, на что способен кусок дерева у его горла. Точно знал, что перед ним маг. Точно знал, что и родители Гарри — маги. Не было жалости к дяде. Нечто внутри даже забавлялось его мучениям. Гарри давил это чувство, незнакомое и дикое, оно пугало, но отказывалось исчезать полностью. Уходя, Северус не взглянул на него. Мальчик долго смотрел бы на захлопнувшуюся дверь с вибрирующей пустотой на сердце, но дядя, разгневанный угрозами, навис над ним пышущей жаром глыбой. — Не радуйся раньше времени, — схватив Гарри за ухо, он плевался словами. — Если ты, гадкое отродье, будешь портить жизнь моей семье, я найду способы отплатить тебе тем же, даже не сомневайся. Не думай, что нужен кому-то. Тебя никто не спасёт. Гарри вырвался из хватки и скрылся в чулане. В пыльной тьме он дал волю горячим слезам. Не от страха к дяде: он не мог сравниться с сущностью в туманности, которую называли Авадой. С синими глазами, наблюдающими за кошмарами. С пустотой, которой отзывалась тьма на мольбы впустить его в теневые объятия. Засыпая, он вновь призывал тени. Зачем они проводили его в мир, который не давали больше открыть? — Ты упорствуешь в глупости, знаешь ли. Я даже завидую такому напору. — Джойс, — радостно вскрикнул Гарри, бросаясь в объятия хищной громады. Длинные когти касались волос в мягком движении, и Гарри надеялся, что жизнь с Дурслями была вымышленной. Настоящая здесь — в тихом рычащем смехе. — Тебя пытаются уберечь, но ты рвешься прямо в пекло. Неугомонная душа, словно моя собственная. — Он покачал рогатой головой. — Как бы мне ни хотелось принять тебя здесь, пока что я не могу. Это небезопасно, малыш. — Из-за, — Гарри запнулся, вспомнив хохот в туманности. — Из-за неё? — Да. Авада не всегда была такой. Но сейчас она сошла с ума окончательно, и ей вздумалось, что ты ей что-то должен. Мора постарается это уладить, но какое-то время тебе нельзя здесь появляться. Детские руки сильнее сжали Джойса в объятиях. Гарри не хотел терять связь. Однажды проснуться в бреду тусклой жизни сироты, которого мучали волшебные сны. Забыть себя, потерять обретенную суть. Действительно стать брошенным уродцем. Буря в груди разливалась в кровь, глаза жгло тьмой. Тени застилали пространство, подчиняясь спутанным желаниям. — Гарри, — сквозь суету мрака, словно издалека, просочился изумленный голос. — Открой глаза, малыш. Тревога во взгляде Джойса мешалась с восторгом. Гарри все еще был в его объятиях, но что-то было неправильно. Они сидели в его крошечном чулане: Джойс — обычно огромные мускулы в хищной повадке — сейчас походил на собственный портрет, как никогда. Ни рогов, ни когтей, ни длинных животных ног, ни клыков. Гарри посмотрел на крохотную кроватку. Самый подходящий момент для крика. Однако, без единой эмоции, он отрешенно оглядывал свое тело — его собственное тело — словно во сне. Вот сейчас оно откроет глаза и зальется диким смехом: над ним Гарри не имел власти. Тело мирно лежало на кроватке, не шевелясь. — Спокойно, — дрогнувшим голосом начал Джойс, но тут же взял себя в руки, — Гарри, посмотри на меня. Нельзя. Вдруг тело дернется и начнёт душить его? Себя? С каких пор он не доверял себе? Тонкие кисти, тонкие руки, тонкая шея. Хрупкая фигурка. Когда тело подведёт его? — Малыш, — Джойс мягко развернул его — не тело — и легонько коснулся щёк. — Не бойся. Я помню, как извелся, когда впервые увидел себя со стороны духа. Но для нас это нормально. Оно безобидно. Твоё тело — твой друг. Ты мне веришь? Хотелось. Но Гарри не думал, что это правильно. Правильно — видеть себя в зеркале, контролируя каждое движение. Не гадать, корчит ли тело рожицы за спиной, независимое от его воли. — Лучше посмотри на меня. Джойс потряс головой, путая длинную шевелюру ещё больше. — Каково, а? Он расставил руки в стороны, насколько смог в тесноте чулана, двигая пальцами. — Я словно помолодел лет на четыреста, не меньше. — Но где, — Гарри не знал, как сформулировать вопрос, — где всё? — Ты про мою пугающую сущность? — Гордо уточнил он. Гарри кивнул. Джойс пожал плечами: — Дары теней остаются в их владениях. Ты утянул меня с собой и открыл дорогу в призраки. Признаюсь, это нечто новенькое. Надо бы понять, что я смогу в таком положении. — Я сделал что-то плохое? — О, вовсе нет. Крайне редко, но бывает, что нас призывают. Как твоя матушка — Мору, например. Но ты сам взял и вытянул меня. Без каких-то условий, почти грубой силой, — он бархатно рассмеялся: смех его остался таким же громыхающе теплым. — Но мы разберёмся. Он свёл брови в задумчивости, вмиг — полная серьёзность. — Мне потребуется какое-то время исследовать наше новое положение. Думаю, Мора надолго застрялала с Авадой. Но как только закончу, я сразу вернусь. Обещай, что без меня не будешь шастать по Истоку. Глаза в глаза. Он не шутил, и у Гарри сжалось сердце. Верил ли он в возвращение Джойса? — Обещаю. Гарри решил, что будет верить. — Я все равно не понимаю, как у меня получается, — пробурчал он недовольно. Джойс рассмеялся. — Просто пока что не стремись туда попасть. Тени не будут давить. Гарри кивнул. — А теперь — спать. Не успев выразить протест, он ощутил тяжесть усталости. Теплая ладонь лежала на его макушке, мягко направляя во тьме. Каждый день Гарри вспоминал их разговор. Год он проходил блеклой копией себя, витая в облаках воспоминаний, казавшихся сном. Снова он жил с надоевшей мыслью, что все сочинил. Что не было ни теней, ни волшебства. Лишь иногда от осторожного взгляда дяди он уверялся, что не обманывался. Вернон больше не избивал Гарри. Всё такой же злой, в моменты срывов, он громче орал и раздавал подзатыльники, но не переходил черту. Нутро Гарри, которое он не контролировал, ненавидело дядю. Чужая жгучая неприязнь приносила сны, в которых Вернон трагически умирал. Удавалось закрыть глаза, сбежать этих сцен — нутро не противилось. Но не прекращало показывать смерть за смертью. В таких снах всегда была немигающая синева наблюдающего взгляда. Гарри старался не смотреть в нее, напряжённо игнорируя и ожидая. Но она никогда ничего не делала. Она просто была. Изучала. После семилетия Гарри пошёл в школу, ещё дальше отодвигая мысли о волшебстве. В школе было сносно. Поначалу, под руководством Дадли, его пытались задирать, выводить на агрессию и драку. Но любая попытка проваливалась: что-то в нем отталкивало сверстников и пугало. Скребущие когти, жаждущие выбраться наружу и разорвать обидчиков. Гарри всегда запрещал, и оно всегда подчинялось. Нечто внутреннее спасало от синяков, оно же сделало одиночкой: никто не решался завести с ним дружбу. Отчаяние не накрывало лишь от знания, что его место в совершенно другой школе. Весной на каникулах, пока Дурсли гостили у дядиной сестры, Гарри помогал миссис Фигг. Только она была искренне рада его возвращению. Потому он сильнее корил себя, когда вспомнил: — Вы все ещё не нашли кота? — Какого кота, Гарри? — Искренне удивилась женщина. — Все мои хвостики на месте. Стало не по себе. Если привиделся кот — могло привидеться и все остальное. В девятый день рождения Гарри понял, что устал ждать и тревожиться. Давно не ощущались тени. Были ли они вообще? Воспоминания о путешествиях в другие миры, словно сновидения, искажались со временем, и в панике, в страхе потерять их полностью, Гарри записывал и зарисовывал любую деталь, собирал воспоминания по крупицам. Ничто не должно быть забыто. На десятилетие он пожелал помнить даже самые страшные моменты. Безумный хохот грязной тьмы. Кошмары. Давящую синеву. Глаза. Преследовали, наблюдали. Трепетали из глубин смерти, разорвать и поглотить его душу. Бег — единственное, что он знал в лабиринтах страшного сна. Бег, и погоня, и крики дяди в агонии. Гарри боялся. Гарри устал. Гарри злился. Гарри был в ярости в ту ночь, когда это произошло. Дядина голова болталась в воздухе, обмотанная кишками. Болталась в абсолютной тишине. Синева ожидала, но Гарри не двигался. Изумленное безмолвие — он больше не убегал. Медленно повернув голову, он столкнулся с глазами. Они смотрели в ответ. Гарри не двигался в уверенности, что ослепнет, пока синева вибрировала и насыщалась цветом. Тьма расплывалась вокруг глаз, позволяя пространству сформировать черты. Кошачьи черты. Кошачьи глаза. — Он хочет понять твою суть, — мурлыкнул кот. — Кто? — Я, — эхом разлетелось из пасти. И морда кота поплыла, искажаясь и бурлясь. В хоре криков она изворачивалась наизнанку — кровавые мышцы и сухожилия заросли кожей, выявляя лицо. Гарри узнал в нем гневного мужчину с красными искрами в синеве. Искаженного в страхе кислотно-зеленой смерти. Нецельного, неправильного Тома. Кошачьи зрачки на человеческом лице расширились, глаза тянулись за Гарри. И он позволил окунуть себя в секундное небытие. Даже по таким путешествиям он скучал. Даже по Тому, рядом с которым оказался после небытия, — скучал. Гарри весело и звонко рассмеялся — впервые за долгое время — от теней, наконец клубившихся рядом, в восторге его компании. Мужчина вскинул голову от звука детского смеха. Он сидел на огромных корнях толстого дерева. Можно было подумать, что вокруг — настоящий лес, но тени заглушали цвета, тьма и мрак струились в пространстве успокаивающим ритмом. Привычным и родным. Под внимательным взглядом Гарри напрягся. Уверенности придавало тепло, исходившее от кота в руках. Он подошёл ближе со своей ношей, борясь с желанием скрыться от синевы глаз за ближайшим деревом. Гарри ожидал, что на него гневно накинутся с обвинениями, как в первую встречу, но мужчина не двинулся с места. — Мальчишка, — обратился Том спокойно, едва он оказался рядом. — Как ты умудряешься находить меня вновь и вновь? — Он задумчиво посмотрел на кота. И опять на мальчика. — Ты знаешь меня? Гарри отрицательно замотал головой. — Твоя зверюга будет недовольна, что ты пришёл ко мне. Мальчик взглянул на кота недоуменно. Том — к изумлению Гарри — издал смешок: — Не эта зверюга. — Джойс? — Если таково его имя. Глаза — человеческие глаза — твёрдо уставились в его, изучая. Возможно, ему не стоило приходить, но Гарри так устал ждать, так жаждал ощутить тени, магию — что угодно. Порою чувствовал, как стонало от боли нечто внутри, как тосковала его душа. — Ты стал, — Том озадаченно мерил его взглядом, подбирая слова, — больше. — Это называется взрослением. Никогда не видел детей? Гарри настолько привык к колкостям в школе, что не смог удержаться. Но реакции на слова не последовало: мужчина был в мрачных раздумьях. — Должно быть, много времени прошло, — задумчиво протянул он. Что-то сверкнуло в глубине его глаз. — Очень много. — Я бы не сказал, что очень. — Гарри лгал, ведь для него отсутствие теней ощущалось вечностью. Но что для взрослого четыре года? — Ты не помнишь? — Я не в том состоянии, чтобы помнить все, — раздражённо вздохнул Том. — Время здесь идёт иначе. Точнее вообще не идёт. — Почему же ты не уйдёшь? — Ты сам знаешь ответ. Ты ведь видел её. Гарри содрогнулся, и тени заплясали у рук, касаясь кота. Их встреча состоялась довольно давно, но образ гнойной тьмы и трещин костей возник в сознании, словно она явилась перед ним во плоти. — Кто она? Том криво ухмыльнулся: — Спроси у своей зверюги. Но будь я на твоём месте, я бы не задерживался здесь. Не связывался бы с ними. Однажды можешь проснуться и не вспомнить себя. — То есть, вот, что произошло — ты забыл себя? Тогда почему в первую нашу встречу ты кричал на меня? Том недоуменно уставился на Гарри. — Кричал, что я должен трястись от страха, раз узнал тебя. — А ты узнал меня? — Нет. На какое-то время Том замолчал. Глаза — морская гладь подо льдом, когда он застыл в немом монологе. Гарри больше не боялся звука его голоса, но едва мужчина заговорил, он невольно дернулся. Мурашки по коже от могильного тона отрешенности мёртвых. — Я ощущаю бездушие. Словно калека — фантомные боли ампутированной конечности. Ты понимаешь? Гарри покачал головой, но мужчина на него не смотрел и не прервался: ему не требовался ответ. — Моя нестабильность идёт от агонии смерти: с точностью мне вспоминается лишь она. Я знаю, что я калека. Знаю, что прячусь и от кого прячусь. Но воспоминания вспыхивают во мне лишь фрагментами, и всякий раз гнев съедает меня. Из-за собственной слабости я угодил в ловушку. Он сжал кулаки и плотно сомкнул челюсть, но почти сразу продолжил: — В страхе смерти я был жалок. Я ненавидел это чувство и решил, что смогу обыграть её. Выйти победителем перед тем, что никогда не подразумевало ни победителей, ни проигравших. Одни лишь трупы, и души, и тени наших душ. Я решил схитрить перед тем, что всегда забирало свое. Он судорожно вздохнул. — А потом явилась она. Та, что обещала моему безумному разуму вечность. Мог ли я устоять? Я и не осознавал, что передо мной была та же смерть, но кровожадная, голодная и свирепая. Я продал себя, даже не заметив. Продал за гроши. И теперь я не знаю себя, я потерял себя. Забыл. Том остекленело смотрел на детские руки, вокруг которых клубился цветастый мрак. — Тени плохо идут на контакт с душевным калекой. — Они, — Гарри решился прервать мужчину, — они живые? — Ты не чувствуешь? — Он поднял глаза, человеческие, но словно кошачьи, и в них мелькнуло понимание. — Конечно, чувствуешь. Состав наших душ. Где-то водятся и мои. Там, где я их оставил. — Зачем оставлять где-то душу? Это глупо, она всегда должна быть с тобой. Красные искры в синеве. Том молчал и не шевелился, одолевая гнев. У Гарри отлично получилось вывести его из печали: пылающее недовольство в тишине. Наконец, Том заговорил, и голос его был и вполовину не так страшен, как Гарри успел навоображать: — Глупо не держать язык за зубами. Неужели никто не научил тебя, что к взрослым нужно обращаться с должным уважением? Искры в глазах потухли, и Гарри упрямо уставился на мужчину, осмелев. Его замучили этим Дурсли, постоянно твердили об этом в школе. — А если я его не испытываю? Том изучал его, наклонив голову, а потом вдруг рассмеялся: — Тогда притворяйся, — подмигнул ему со страшной ухмылкой. И Гарри открыл глаза. В тишине мерещился звон стекла. Потолок чулана давил на сознание в полумраке. Гарри сверлил его взглядом, недовольно и недоуменно. Исчез лес, исчезли Том и кот. За долю секунды. Так неожиданно выдернуло в реальность: Гарри пытался вспомнить себя в панике. Вдруг и он забылся? Чулан Дурслей. Каникулы. Начало лета. Скоро его одиннадцатый день рождения. Где достать волшебную палочку? И как попасть в школу магов? Сможет ли он вырваться или навсегда останется отчужденным уродцем в нелюбимой семье? Звон бьющегося стекла прозвучал слишком отчётливо. Брань дяди и тяжёлые быстрые шаги, сотрясающие стены чулана, резко оборвались, словно кто-то выключил звук телевизора. Гарри догадывался, какие силы способны на такое. Что бы ни происходило, он не был в состоянии мирно переждать это в пыльном чулане. Стоило распахнуть дверцу, послышался незнакомый голос. Как мог тихо, Гарри прокрался к кухне. — Ну что же вы, дорогая маггла миссис Дурсль, неужели у вас принято разбрасываться прекрасным сервизом в гостей, пусть даже незнакомых и несколько чудных? Вежливый и приятный тон принадлежал человеку в длинном фиолетовом цилиндре, свободно открывавшему шкафчики и ящики чужого дома. Приглянувшиеся тарелки, кружки, пакетики с печеньем или крупой он методично раскладывал на столе перед тётей Петуньей, замершей в неестественной позе. Зажав вилку в руке, словно намереваясь бросить, она тряслась на стуле в безмолвном ужасе. — В нашем обществе гостеприимство всегда ставилось на первое место. Быть может, вам и вашему мужу стоило бы взять уроки этикета у лучших представителей маггловского мира, я уверен, таковые найдутся и будут крайне приятными людьми. Я отказываюсь верить, что ваши собратья — безманерный и невежественный народ: заметьте, не в обиду вам говорю, однако не каждый бы позволил себе использовать ругателства, какими встретил меня ваш дорогой муж. А в вашем доме, между прочим, живут два маленьких мальчика. Незнакомец водил рукой, и двери верхних шкафов открывались по его велению. Волшебная палочка. Он держал волшебную палочку, и Гарри еле подавил радостный возглас. Восторг исчез, стоило взглянуть в сторону лестницы. Дядя распластался по стене, словно прикованный гвоздями. Глаза навыкате, казалось, единственное, чем он был способен двигать, в них — нечеловеческий страх и ненависть. — Я уж и не упоминаю, что вы даже не предложили мне чаю, вынуждая все делать самостоятельно, какое оскорбление меня — как гостя: и вас — как хозяйки. Да оставьте вы эту вилку, — тётя тут же выронила её, не меняя позы. — Вы поставили меня в тупик и очень разочаровали: неужели придётся давать вам уроки прямо сейчас, пока не стало поздно? На ваших плечах лежит самая главная и опасная ноша — воспитание будущего поколения, а ведёте себя, словно сами ещё дети малые, крайне непочтительно и дерзко. Длинные пальцы стучали ногтями по столешнице в такт словам. Острые черты лица морщились в недовольстве, напоминая существо, которое Гарри уже видел. Кого же? Он почти вспомнил, когда чёрные глаза обратились к нему. В них мелькнуло узнавание, хоть не было ни радужки, ни белков. Незнакомец радушно оскалился, показывая маленькие острые зубы. Петунья всхлипнула, смотря прямо в акулью пасть. Гарри вдруг понял, как стоило к нему обратиться. — Уважаемый, — кивнул он в черноту. И, видимо, угадал: оскал стал ещё шире. — Зовите меня мистер Диггл. — Он был также вежлив, но к Гарри обращался с большей мягкостью и почтением. — Ничто не утаится от вашего взгляда, не так ли, мистер Поттер? Даже моя наружность, скрытая от магов, столь напоминающая моих далёких предков, которых, насколько я слышал, вы уже имели возможность повстречать. Надеюсь, вам эта встреча оставила такие же приятные впечатления, как и уважаемым работникам великого банка. Он застыл, в ожидании реакции, прекратив расставлять предметы, двигать их по столу. Видимо, ответ его действительно волновал. Гарри утвердительно кивнул, и мистер Диггл тут же продолжил: — Замечательно, мистер Поттер, крайне приятно это знать. Он направил палочку на Петунью. Дядя бешено закрутил глазами. — Что же, миссис Дурсль, извольте показать нам хотя бы толику дружелюбия и подайте чай, будьте так любезны. Тётя схватилась за кружку и чайник, они задрожали в её руках. Чай расплескался на скатерть, на пальцы, сжимающие ручку добела, но Петунья не остановилась, не издала ни звука, когда горячая жидкость коснулась кожи. — Было бы большой честью разделить с вами завтрак, мистер Поттер, не сочтите за нахальство. Не хотите ли присоединиться к нашей уютной компании? Гарри неловко стоял в проёме, напряжённо следя за Петуньей. Чай полился из кружки на скатерть по её пальцам, со скатерти — на колени. Послышалось болезненное мычание, но тётя не бросила свое дело. Мистер Диггл заметил взгляд мальчика. — Дорогая маггла, какая вы неловкая, вам стоит остановиться, пожалуй, не думаете? Впредь старайтесь избегать подобных ситуаций. Она отставила почти пустой чайник в сторону. Кружка тряслась в её руках. — А теперь, полагаю, вы хотели бы насладиться напитком, только прошу, не спешите, он ведь довольно горячий, и было бы крайне неприятно случайно обжечь горло. Тётя начала делать медленные глотки, наблюдая за акульими зубами незнакомца. За тем, как он рыскал в её вещах, как открывал конфеты, надкусывая их и возвращая на место. За тем, как держал палочку, повелевая её кухней и её телом. — Ничего страшного, мистер Поттер, если сейчас вы не испытываете аппетита: это, конечно, волнует, ведь вы ещё совсем молоды и вам должно получать необходимые компоненты для роста и развития, но вместе с тем, это и понятно, ведь в конце концов, ваши временные опекуны — не самые приличные представители рода человеческого, потому привить полезные привычки не были способны, но все поправимо. Мой народ более гостеприимен, вне всяких сомнений, потому голодным вы не останетесь. Гарри подошёл ближе и в удивлении уставился на Дадли: заметил его только с этого ракурса. Кузен не двигался, бездумно смотря в пространство перед собой с печеньем во рту. — Мистер Диггл, — голос Гарри заставил незнакомца вновь замереть. — Вы слишком много говорите. Петунья подавилась чаем. Чернота даже не взглянула в её сторону, сосредотачиваясь на мальчике, мягко и весело. Словно загадка, которую Гарри должен был открыть и озвучить, сказанное только позабавило незнакомца. — О, вы правы, мистер Поттер. Но много говорить — тоже способ себя скрывать. Не находите? Гарри задумался. Мистер Диггл издал смешок: — Но, пожалуй, рядом с вами скрываться не имеет смысла. Моя суть во власти ваших всевидящих изумрудных глаз. Петунья допила весь чай, но не выпускала кружку из дрожащих рук. — Меня послал ваш покровитель. Гарри склонил голову вбок: — У меня есть покровитель? — Конечно, у вас его не может не быть. Длинные пальцы полезли в карман одеяния, вытаскивая часы на цепочке. — Ваш покровитель зачаровал их для меня. Щедрый подарок. Мистер Диггл открыл их, и оттуда послышалось равнодушно-механическое: — Совсем скоро. У Гарри вновь загорелись глаза. Магия. Он так давно не чувствовал её в людях или вещах. — Я здесь, чтобы сопровидить вас на встречу с покровителем. При вашем желании, конечно. Гарри пошёл бы с ним куда угодно, даже если его заставят обливаться кипятком и глотать чай. Все, чтобы почувствовать наполненное магией пространство, покалывание волшебства на кончике языка. — Почему он сам не придёт? — Тем не менее, он не мог унять любопытства. — Ваш покровитель, — мистер Диггл впервые замялся, подбирая слова. — Вы поймёте, как только увидите его, мистер Поттер. — Гарри. Мистер Диггл удивлённо вскинул брови, чернота заплескалась в благодарности и трепете. — Это великая честь, Гарри. Тогда, прошу, зовите меня Дедалус. Мальчик кивнул с улыбкой. На удивление, ему было довольно комфортно с человеком, пригвоздившим его дядю к стене. — Что же, Гарри. Согласны ли вы проследовать со мной в Гринготтс? Гарри снова кивнул. — А это далеко? — Довольно-таки. Он коснулся часов и, открывшись, они засияли тёплым светом. — Однако у нас это займёт лишь пару секунд. Мистер Диггл подошёл ближе. — Путешествия через портключ бывают довольно неприятны. Но ваш покровитель уверил меня, что вы привыкли к перемещениям. — Что от меня требуется? Рука с длинными пальцами потянулась к нему в ожидании. Гарри окинул взглядом кухню и гостиную, дядю на стене и дрожащую тётю с кружкой. Дадли так и не шевельнулся. Гарри схватился за руку мистера Диггла. Пространство сдавило и потянуло. Прочь от дома на Тисовой улице в Литтл Уингинге, где было нечем дышать.