killing your darling

      Отношения — очень кропотливая работа. Одним неверным движением, словом или взглядом их можно запросто разрушить. Вырвать с корнём, чтобы было невозможно возродить. Эти радикальные меры. Радикальные и отношения. Отношения такие же, как и тараканы в чужих головах, что пожирают мозг по кусочку, делая просто не людей, а каких-то марионеток под предводительством собственной беспомощности. А потом люди заламывают руки и кусают локти, потому что больно, потому что хочется обратно. Однако есть такие, кто не готов восстанавливать то, что уже разрушено. На это нет ни сил, ни ресурсов, ни доверия. Если разрушилось один раз, то разрушить и во второй.

Такое было у Украины и Беларуси.

       Названные братья. Названные родственники и близкие люди, которые должны, вроде, оставаться рядом. Однако так получилось, что ничего не получилось. Улыбчивый белорус никак не мог перестать быть рядом с угрюмым русским, а украинец будто всегда был лишним в этом цирке уродов и сломленных. Ему надо было помнить свою историю, а не окунаться в омут с головой, где «великий и могучий» РСДРП обещал мир и спокойствие. Такого не было. Были войны и огромные потери. Были только косые взгляды и ненависть других стран. Её перекрывал их страх перед «великим и могучим». И семья у них была точно такая же. Украина только поджимал губы и оставался в стороне. Но они любили друг друга. Вроде бы. Если это, конечно, не было всё одним сплошным притворством на публику, где четырнадцать детей хотели простого счастья. Больше игрушек, хорошую мать и защиту. Получили они только полную разруху и отца, что продолжал скорбить по собственной надежде на отличное будущее. А вместе с ним скорбили все. Победа в войне. Смерть Рейха. Всё должно было налаживаться, но ничего не становилось лучше не на секунду.        Наверное, хуже всего было РСФСР, но все дети пытались не обращать на это внимание. Кроме БССР. Тот крутился всегда рядом с русским, хотел ему помочь и улыбался. Всегда. Это его поведение выводило из себя. РСФСР прятал глаза под шапкой, а вместе с глазами прятал и очередные красные отметины, оставленные отцом. БССР обрабатывал раны и своим высоким голосом рассказывал о будущем, о возможностях, о красоте мире. И русский улыбался, говорил о чём-то их, личном. То о чём не должен был, видимо, знать УССР. Разве они не братья? Они же должны всем делиться. Хохол только кусал губы, пока наблюдал, и хотел, чтобы белорус наконец-то прекратил якшаться с этим русским. Тогда он ещё не понимал, к чему это может провести. Тогда он ещё не понимал, что все они начинают напоминать плохой треугольник из непрописанного сценария одного низко-бюджетного сериала. Да и актёры они тоже «так себе». Могли бы нанять и лучше.       Тогда всё было не так плохо. Для Республики Беларусь. Тогда он думал, что всё должно в скором времени закончиться. США образумится, как и их отец. Союз перестанет срываться на старшем сыне, а они смогут все просто продолжать жить. Он был наивный, слишком позитивный и готовый на всё ради РСФСР. Совет умер. И, кажется, Россия умер вместе с ним. А вместе с Россией канул в небытие Беларусь. Прыгнул следом, погружаясь полностью и пытаясь не всплыть расслабленным телом. Ему нужен камень к ноге.        Отношения — всегда сложная вещь. У них не было отношений. У них были задатки дружбы, общее прошлое, культура, какая-то родственность. У Украины была ненависть к России. У Беларуси были великие, на грани помешательства, чувства к России. А у России были незаживающие порезы на руках и рёбрах, бутылка водки и попытки улыбаться при Америке, что всегда влезал в их дела. Так уж сложилось, что они почему-то оставались все вместе. Украина просто не мог оставить одного Беларусь, а Беларусь не мог оставить одного Россию. Вот и всё. Вот и замкнутый круг. И жизни их тоже замкнутые.        Так уж сложилось, что всё обрушилось крахом. Всё стало ещё хуже, когда встал острый вопрос. И когда Украина решил «спасти» белоруса от его собственного уничтожения. Ему пришлось влезть в дела Беларуси. Ему пришлось. Другого выбора не было. Не было и других решений. Между ними была дружба, и никто из них не видел дальше своего носа. Они оба были настолько в своих заботах, что это всё вылилось в то, что происходило между ними сейчас. Между ними происходила разруха. Между ними происходили попытки завершить это всё, пока не зашло слишком далеко. Это было со стороны белоруса, хохол же только требовал, чтобы не заканчивалось, чтобы они оставались «друзьями, братьями» и «я же люблю тебя». Между строк всегда читалось «я же убью тебя».       Беларусь дёргается в объятиях, пытается спастись, скинуть чужие руки и перестать думать о том, что это предательство. Беларусь глотает свои всхлипы, потому что с ними такое сделала жизнь. Ему ни хорошо. И ни плохо. Его тошнит. Его выворачивает наизнанку, как какую-то вещь, чтобы взглянуть и исследовать внутренности. На этикетке написано — не стирать при градусах меньше десяти и наконец-то отпустить. На этикетке прописана бесконечная любовь к одному выродку, что даже не пытается как-то ответить, а только использует. Это всем давно известно. Только Беларусь всё никак не может открыть свои пустые глаза. Раз уж он сам не может, то ему поможет Украина, ведь они братья, они родные. И у Украины какая-то слишком больная любовь под хрупкими рёбрами. И Украина держит свои пальцы на чужих веках, чтобы не закрывал, не пытался спрятаться за занавесом. Украина хочет лишь свободы для своего сородича, и ему плевать, что этой свободы не просят. Плевать, что и помощи не просят.        — Остановись, — просит белорус, роняя горячие слёзы на собственные скреплённые руки. Он так сильно напрягается, что его можно полоснуть, и кровь брызнет из вен, а не потечёт тонкой струйкой. Беларусь отводит взгляд, старается отцепить чужие руки от своего лица и нервно сглатывает вставшую поперёк горла слюну.       Украина сыпет битое стекло в чужую глотку, пытаясь заткнуть, ведь только он может быть правым. Он не может быть не правым в этой ситуации. Они уже должны были пройти эту стадию, где белорус кривит лицо, разворачивается и уходит ото всех ответов, только раздражённо поглядывая из-за плеча, когда украинец что-то кричит о его качествах характера. Они уже должны были решить такое проблемы. Слишком давно нет Союза, но они продолжают стоять на месте, как машины без бензина. Беларусь давиться осколками, пытаясь выплюнуть их. Стекло режет горло изнутри, разрывая сухожилия и мясные стенки с эпителием. Вместе со стеклом он давиться собственной кровью. Выплюнуть не получается. Получается только чуть сдавить руками глотку, из которой выпадают осколки на пол между ними. Теперь эти осколки режут чувствительную кожу его рук. Между ними пара сантиметров. Украина наслаждается этим зрелищем.        Украина заливает кислоту туда же. Она шипит, обжигая открытые раны, и стекает по открытой коже, разъедая её. Беларусь не сопротивляется. Уже нет. Пускай он будет мазохистом, пускай он будет его обезображенной игрушкой, пускай он будет чувствовать темноту, пускай он будет жертвой этой сломленной любви. Он даже кричать не будет, и хрипеть не будет в молитвенном горении. Он не боится. Ему противно. Беларусь ждёт, что сейчас его не-любовь вгонит нож ему под рёбра, прокрутит и вытащит, без возможности зашить открытые раны. Ожидание может быть долгим, а муки будут ещё дольше. Не легче ему просто умереть, чтобы никто не мучился? Кому-то станет легче? В голове появляется знойная мысль, что всё станет только хуже. А хуже уже некуда. Они переступили ту черту, где в них осталось хоть что-то человеческое. Не животное. Теперь их разум, видимо, отошёл на второй план и уступил инстинктам. Самосохранение не вступало в их разборки. Оно молчало и позволяло чувствовать эту непрекращающуюся боль, доходящую до самых костей. Кажется, кислота прожигала мясо до них же.        Может ли быть любовь такой? Такой её заслужил Беларусь? Он всегда мечтал о букетах ромашек, комфортных посиделках под общим пледом за просмотром какого-то фильма и долгих поцелуях на кухне с утра, где пахнет кофе и вкусные завтраком. Он мечтал, что всё будет как пишут в книгах. В книгах такие страсти тоже описывают. Так подробно и с деталями, которые вызывают противоречивые ощущения от прочтения. Когда читаешь такое, всегда не понятно, что правильно испытывать — отвращение, восхищение или закрыть что-то такое и забыть. Может они стали героями такой книжки. И сейчас её должны захлопнуть, поставить на самую верхнюю полку, чтобы она начала пылиться. Они вместе с ней должны пылиться.        Их истории не закончены. Они оставлены на самое сладкое, словно какой-то мудреный десерт из дорого ресторана. Беларусь вскидывает голову, открывая полный вид на разодранное горло; под его ногтями остаются куски плоти и застывшей крови. Свои собственными ногтями он наносит себе ранения. Собственными ногтями он вскрывает раны и пытается дотянуться до сонной артерии, чтобы наконец-то это закончить. Его ноги сами раздвигаются, когда он давится воздухом. И Украина не теряет бдительности, присаживаясь между его разведённых коленей. Это какой-то ужас, думает Беларусь, пытаясь снять с себя кожу. В глазах рябит; стон срывает с его растерзанных губ. Этот стон из самого нутра, где его разрывает на части. Его рвут отголоски собственных ошибок, собственных сожалений и проблем.        Украина поднимается с колен и что-то шепчет на ухо. Этот интимный шёпот касается его мозга, будто ему вскрыли череп, и теперь украинец вылизывает своим юрким язычком его внутренности.       Беларусь подскакивает в кровати, пытаясь восстановить дыхание. Выходит крайне плохо. Он считает до десяти, сбиваясь на четырёх, пытается зажать горло руками, словно это решит возникшую проблему. Сердце в груди стучит в сумасшедшем ритме, в висках отдаётся этим грохотом. Рядом с ним подскакивает русский, смотрит своим долгим и холодным взглядом, как бы спрашивая, что произошло. Его сон слишком чувствительный, чтобы пропустить такие краткие метания белоруса. Тот качает головой, будто «всё в порядке». Ничего не в порядке. Кривыми пальцами Беларусь стирает с шеи пот, пытаясь не шипеть, когда снова слишком сильно давит на шрамы, что продолжают напоминать о себе какой-то неприятной болью. В ушах продолжает раздаваться тихий и томный голос.  

— Каждый день. Каждую ночь. Я мечтаю о том, что ты останешься и будешь только моим.