Тот, который Волдеморт.

Не то чтобы Петуния была умной, но минуты прозрения случались и у неё. Она была не очень религиозна, но каждое воскресенье на пару минут забегала в церковь, просто для того чтобы соседки себе это пометили. Она была не то чтобы очень чистоплотной, но ОКР постепенно всё больше и больше завоёвывало её сознание. И было не важно: чисто или нет; важно то, что ручку дёрнули четыре раза, а плиту протёрли трижды. Обсессии Петунии — мысли, вызывающие страх — и компульсии им в противовес — действия, чтобы успокоить мысли — были настолько нелогичны, что вызывали недоумение у специалистов. И при всех этих факторах то, что они делали с Гарри, вызывало сильнейшее непонимание у Петунии. Но каждый раз стоило ей прозреть, как что-то останавливало её, и все добрые намерения покрывал липкий страх. Петуния не знала, откуда он взялся, но, как правило, страх вызывал сильнейшую вспышку агрессии, из-за которой племяннику прилетало просто так. Петуния отмечала, что после чувствовала себя гораздо хуже и как-будто блёкла, а ОКР смыкало на горле свои челюсти. В муже она это тоже замечала, а сыну не понадобилось ничего потустороннего и странного, чтобы перенять манеру поведения родителей. Совесть поднимала голову чаще. После того случая, когда Вернон выгнал Гарри в дождь, он нашёл жену на чердаке судорожно натирающей горшок. — …семь, восемь, девять…   — Пенни? * Скрипнула ступенька, и перед глазами старшего Дурсля предстала его скрючившаяся жена, сидящая на полу и протирающая по отдельности части какого-то горшка. Глаза её были пусты и полны непролившихся слёз. Вернон преодолел последние ступеньки, грузно опустился рядом с супругой и с таким же пустым взглядом начал жевать огромный бутерброд, который прихватил с собой. Буквально пару лет назад мужчина был крепким и жилистым, а сейчас — сильно располнел, и здоровье его подкосилось. Дурсль уже и сам не понимал, что он творит со своей жизнью. Вину мальца в этом вопросе он чувствовал, но косвенную. Вернон оказался умнее своей жены, и, когда моменты прозрения наступали на работе, он начинал подозревать, что проблема заключалась в этом чёртовом доме. Но попытки переехать заканчивались ничем: в домах, которые он находил или занимал, или начинались проблемы с только-только устаканившемся бизнесом, или Пенни начинала биться в припадках, о которых при напоминании не могла ничего сказать. Было чертовски больно день за днём издеваться и над собой, и над ребёнком, который, в общем-то, просто хотел иметь семью. Наверное, единственным, кого всё устраивало, был Дадли. Большой дом, обеспеченные родители, кузен, которому прилетало за все его шалости, а он — Дадли — всегда был хорошеньким. Правда, только для родителей: воспитатели его не любили, а ребята во дворе сторонились за приступы агрессии, которые, к слову, случались после кексов миссис Фигг. При том, Дадли был хорошей почвой: он быстро усваивал информацию и легко менялся, хорошо запоминал… пока не пристрастился к кексам. Он не был злым в классическом понимании этого слова. Было бы ещё кому что-то на этой почве растить. Дадли вовсе не хотел толкать щуплого кузена под машину! Он, вообще-то, по-своему о нём заботился: Гарри не трогали другие хулиганы, потому что право бить его имел только сам Дадли! Пусть он и не совсем понимал, в чём здесь заключалась забота, но он был уверен, что она есть. С машиной всё получилось очень страшно, словно кто-то нашептал в его голову эту мысль, а потом, когда этот кто-то понял, что для ребёнка это слишком, то сам толкнул Гарри его рукой. Звучало странно даже для пятилетнего мальчика, и, когда всё случилось, Дадли просто сбежал: он не хотел. В эту же ночь у него началась ветрянка. Волдыри сами лопались, страшно чесались и горели огнём. Дадли плохо запомнил всю последующую неделю. Он помнил, что много кричал: было больно. Помнил испуганное мамино лицо и измученного отца. Он помнил крики непонятно откуда взявшейся тётушки Мардж. И каждый раз в бреду он видел огромные и обиженные глаза кузена за секунду до столкновения с машиной, которые спрашивали его: «За что, Дадли? За что ты так со мной?» И в эти моменты что-то внутри Дадли начинало болеть намного сильнее, чем страшные волдыри. Когда мальчик пришёл в себя, ему стало казаться, что дом стал меньше и его стены уже не такие светлые. Во всех комнатах сильнее пахло сыростью и тленом, хотя мама везде, где только можно было, расставила ароматические свечи, диффузоры и прочие «вонючки» для дома. Даже ёлочка с машины отца висела над порогом: не помогало. Дадли было тошно. Мать и отец как в воду ходили опущенные. Как призраки. Ещё раз приезжала тетушка Мардж, но и она, как олицетворение Дикой охоты, вместе со всеми своими собаками ходила по дому словно привидение и не осталась на ночь. Но настоящий страх Дадли почувствовал, когда стал невольным свидетелем сцены в душе. Папа смотрел на своё отражение в зеркале и ругал себя очень страшными словами, иногда срываясь на поскуливания. До Дадли донёсся его шепот: «…скотина, ты же мог заплатить, ну чего тебе стоило? Он же ребёнок, он не виноват, а я… Я мразь…». Дальше Дадли не стал слушать: он поплёлся на кухню и, как отец, хотел заесть стресс. Но там была мама, разговаривающая по телефону. — Понимаешь? А если он сам прыгнул? Мы настолько ужасны, что ребёнок совершил суицид? Да не надо: водитель и свидетели аварии никого не видели! — Петуния всхлипнула в трубку, а Дадли, так и не зайдя на кухню, ушёл. Он только сейчас подумал, что Гарри мог умереть из-за него. Стены сдвинулись, а потолок как-будто стал ниже.

***

Дом был стрёмным: единственное слово, которое пришло Гарри в голову. В прихожей пахло сыростью и чем-то протухшим. Смущал дешёвый ароматизатор для машин над порогом. Да вообще всё смущало, хотя это казалось намного лучше… — Гарри так и не вспомнил чего. Он так и стоял в прихожей, пока в дом не зашёл Вернон и не закрыл за собой дверь. Теперь они стояли вместе и молчали. Гарри не знал, точнее вообще не помнил, где должно быть его место, но вместо того, чтобы спросить, ждал: рот при опекунах даже открывать не хотелось. И вот до Дурсля наконец дошло: — Второй этаж. Первая дверь направо. Гарри пожал плечами, поудобней перехватил Лиса и двинулся наверх, в свою комнату. Чисто и пусто: такое впечатление сложилось у Гарри, когда он открыл дверь. Комната была небольшой, и к тому же основную часть занимал шкаф и пара навесных полок, забитых хламом. Мальчик положил пакет на стол и сел вместе с Лисом на кровать с пружинами, которые испытал парой подпрыгиваний. Было неплохо: ему нравилось. Скрипнула дверь. На пороге Гарри увидел пухловатого мальчика, всего в бинтах. Он смотрел на него с какой-то надеждой. Гарри это не понравилось. — Ты... Ты жив? — Робкий вопрос, что при плотной комплекции мальчика казалось странным. — Как видишь? — На лице его не дрогнул ни один мускул, но руки судорожно сжали Лиса. — А… а ты помнишь, как… ну, под машину попал? — Теперь, когда Дадли знал, что с кузеном всё в порядке, страх быть раскрытым и наказанным вернулся, ведь взрослые не поверят в то, что кто-то решил убить Поттера его руками. — Нет, — светло-зелёные глаза сощурились в подозрении. — А вот ты, видимо… — Договаривать Гарри не стал, так как испуганные глаза и мелкая дрожь мальчишки напротив говорили сами за себя. — Я не-не-не з-знаю… — Дадли почти провыл: его пугало возможное раскрытие, его пугало жуткое спокойствие кузена, его пугала сама ситуация, и он чувствовал, что готов расплакаться. Ни агрессии, ни злости: только страх. Гарри смотрел на эту замечательную композицию прищурившись. Он видел пару-тройку нитей вокруг головы и грязно-зелёное пятно напротив живота, но не более. — Я потерял память. — Да? — Дадли всё-таки всхлипнул и утёр сопливый нос рукавом, потом тяжко вздохнул, подошёл к Гарри и сел рядом ссутулившись. Гарри на пробу провёл по нитям, желая разорвать их. Получилось. Дадли не обратил внимания на манипуляции кузена: у него внезапно зазвенело в голове. — Я тебе всё расскажу, — решительно сказал полненький мальчик в бинтах. — И доставать больше не буду, честно. — А раньше доставал? — Да, но больше не буду. Гарри внимательно посмотрел на Дадли и серьёзно кивнул. Тот вполне мог его зашибить при желании, и быть у него в союзниках лучше, чем во врагах. Тем более, он испытывает чувство вины. Вообще замечательно: стараться лучше будет. — Как твоё имя? — Дадли я. Ты своё помнишь? — Дадли, действительно, чувствовал себя виноватым. — Помню. — Хорошо. Мальчики посидели ещё немного, пока с первого этажа не послышалось: «Кушать!».