Союзные спаседрабблы

Морозы стояли лютые. Нева, скованная льдами, утыканная, словно язвами, прорубями, казалось, тихонько стенала. Бабы стирали бельё прямо в ледяной воде, а мужики делали вид, что рыбачат, но вместо этого пили самогон и ругались. Неумолимо близился Новый год. Мишель, оставленный в полку за главного сразу после Шварца, блаженствовал. На столе стояла начатая бутылка шампанского, игриво будоражащего и без того горячую кровь сержанта, и сиротливое пирожное, заботливо принесённое Трубецким. Сергей Петрович, не в пример своему тёзке, был мировым человеком. Миша икнул. За дверью раздались тяжелые шаги — шёл кто-то из солдат. Бестужев замер, не донеся фужер до рта. — Слыхал, чё удумал Павел? Письмо Сатане написать на европейский манер. Мол, чем чёрт не шутит, а сделают службу пятнадцатилетней. — Дурак твой Павел, — отозвался собеседник, и голоса затихли — солдаты прошли мимо. Почему письмо надо было писать именно Сатане, Михаил не понял. Но когда его подобные мелочи останавливали, да ещё и в хмельном лихом настроении? Схватив перо и бумагу, Рюмин вывел на французском: «Сатане. Лично в руки». И, удовлетворившись таким адресом, принялся писать, от усердия высунув кончик языка. Кончил быстро. Оставил чернила просохнуть, а сам, не позволяя себе того же, взял шампанское и вышел на улицу. Настроение было только застрелиться. Утро встретило Михаила Павловича навязчивой головной болью и сухостью во рту. Он кое-как уселся, кликнул денщика и, объяснив, чего хочет, устало упал обратно на перину. Впереди были шикарные перспективы: военная карьера, уверенно прущая в гору, выгодная женитьба на кроткой девушке, к которой он ничего не будет испытывать, и незавидное, неказистое счастье созерцания Сатаны. Издалека и незаметно. Сатаной за глаза звали Сергея Муравьёва-Апостола, офицера Семёновского полка. Прозвище своё он получил ещё во время взятия Парижа, отличившись в бою. Да так с ним и остался. Несмотря на добрый нрав, в праведном гневе Апостол был страшен. — Сатане. Лично в руки. Полагаю, это мне? — донеслось негромкое из угла. Мишель окаменел. Ни с чем этот голос спутать было невозможно. Он сглотнул насухую и сделал вид, что не существует. — Дорогой Сатана, — продолжал Сергей Иванович так, словно ни в чём не сомневался, — когда я был маленьким, я хотел иметь щенка, но мне его всё никак не дарили. Годы шли, я вырос, и теперь щенок мне ни к чему. Подари, пожалуйста, спокойствие моему сердцу, успокой мой мятежный, мятущийся дух. Позволь всего раз поцеловать тебя. — Там не то написано, — сам не ожидая от себя такой прыти, отозвался Миша. Румянец густо залил не только щеки, но и шею, и теперь удушливо расползался по груди. — А я думал, что это не твоё письмо, — отозвался Муравьёв. — Но и не ваше, знаете ли, — как мог едко парировал Бестужев. — Туше, Мишель. Я подарю вам то, о чём вы просили в письме. Я же всё-таки Сатана. Миша широко улыбнулся и спрятал лицо в сгибе локтя. Он, конечно, скучал по родителям, но провести отпуск в доме Апостола хотел куда больше.