majimak shigan

      — Серьезно? — спрашивает Донхек с сомнением, вкладывая в свой голос побольше язвительности и подозрения. — Ты уверен, что дружок Читтапона сказал именно это?       Минхен останавливается и застывает, чуть ли не падая с кухонного табурета. В его руке был зажат клочок бумаги, китайский пергамент тускло-желтого цвета и сомнительного запаха. На нем что-то было написано, но разглядеть отсюда младший Ли не мог — да и не на корейском это было. Марк фыркает, разворачиваясь к Донхеку полностью и возмущенно взмахивая руками.       — Я уверен, что сказал друг Читтапона. И я знаю, что нам нужно сделать, — отвечает парень, быстрым движением дотягиваясь до верха шкафа и оставляя там бумагу. — Эти амулеты должны отвлечь духа от тебя и привлечь его в твою квартиру, где все и началось. Там мы сможем его обыграть, Донхек, понимаешь? Больше никто не пострадает, а ты снова заживешь спокойно. Мы заживем спокойно.       Минхен успевает слезть с табурета и подойти к Донхеку вплотную, заботливо беря его руки в свои и поглаживая сбитые костяшки — Ли не помнит, где мог расшибить кулаки. Младший кусает губы и отводит взгляд, не решая как-либо перечить Марку. Если и это не поможет, то Донхек смело пойдет заказывать гроб и место на кладбище, потому что рано или поздно за ним придут и также жестоко расправятся.       — Я не понимаю, почему этот дух решил убить Тэена? Я же с ним даже не знаком…       Что-то с громким стуком падает в ванной, перебивая Ли и заставляя его вздрогнуть. Паника накатывает волной, а неприятный холодок бежит по позвоночнику вверх. Минхен сразу же отрывается от Донхека и спешит в сторону звука. Ему осталось приклеить еще пару амулетов по дому, и тогда Донхек сможет нормально поспать, а то глаза неприятно слипались, да и и усталость накатывала с небывалой силой. Эти игры утомили его.       — Донхек, — тихо зовет его Марк, не решаясь заходить в ванную. Даже в полутемном помещении было отчетливо видно зеркало, на котором было что-то написано. Донхек подходит, заглядывая в комнату и застывая от ужаса. Он включает свет, видя ярко-красную надпись.       — «Все дело в крови», — читает он, сглатывая и переводя испуганный взгляд на Марка. — Что это за херня? Быстро вешай свой амулет, а я сотру надпись, давай, давай, — подталкивает парня Донхек, быстро хватая какую-то тряпку. Тут пахнет кровью и смертью, дух решил показаться в последний раз, дать подсказку и поиграться. От запаха начинает мутить, но младший Ли только задерживает дыхание, нервно водя тряпкой по стеклу и размазывая надпись по поверхности.       Марк послушно вешает амулет около зеркала, бормоча, что эта чертовщина больше здесь не появится. Донхеку не нравится то, что этот дух теперь должен ждать его в квартире, ведь он наверняка разозлился, а мстительная сущность захочет еще крови. Эта новая «подсказка» превращалась в загадку, которую разгадать сам Донхек не мог. Что может значить «все дело в крови»? В чьей крови? Минхена эти кошмары не касались. Значило ли это, что все началось из-за Донхека и его семьи?       Было так много вопросов и ни одного внятного ответа.       Минхен затаскивает парня в свои объятия после того, как развесил оставшиеся бумажки; он ласково поглаживает Донхека по голове и говорит, что скоро все закончится. Надежда светилась в его глазах ярким огнем, разжигая в душе младшего пожар небывалой силы: это было ничто иное, как отголосок прежней жизни Донхека, его любви и силы. Он ничего не отвечает Марку, отчаянно вжимаясь в чужое тело, ища тепла и поддержки.       Было в этом моменте что-то интимное, приятное и родное. Наверное, без Минхена младший скончался в первый же день, да и не стал бы он над этими загадками париться, а потом его бы нашли удушенным, таким слабым и беззащитным перед нематериальным и бессмертным духом. Все бы списали на самоубийство, может, это продолжилось бы дальше, перешло на другие семьи, словно сжирающий разум вирус.       Донхек забывается тихим и спокойным сном впервые за долгое время. Ни одна мысль не посещает его голову, ни один образ не тревожит и не пытается убить — неужели, так выглядело счастье? Когда он проснется, то наверняка задумается о родителях и своей участи, ведь им предстоит заглянуть в глаза смерти и переиграть ее.       Во сне мать Донхека обнимает своего сына, обещая, что они еще увидятся. Отец ласково целует в лоб, и вместе они уходят в яркий свет, который падал сверху — ясное и весеннее небо дарило ощущение чистого покоя и умиротворения. Солнце приятно грело смуглую кожу, обещая, что все скоро наладится.       «Что бы ни случилось, запаситесь терпением, солнце должно снова взойти. Оно всегда так делает.»

***

      Сегодня у Читтапона был сложный день. Все требовали с него работу, плюс проблемы Марка и Донхека также пошатнули его обыденное равновесие бытовой жизни, поэтому Тэн уснул прямо за столом. Он не спал всю ночь, общаясь со специалистами китайской мифологии и перевода, пытаясь разузнать, что могло все это значить и как перевести определенные документы, которые Читтапон нашел в архивах. Его дом правда был хорошо защищен, поэтому он не боялся засыпать в одиночестве темного кабинета, так и не дождавшись Енхо с работы.       Дом был защищен, но не разум Читтапона. Болезненные воспоминания в последнее время начали терзать его чаще, чем обычно, грозясь вылиться в непривычную для него истерику. Да, для всех он был жизнерадостным хеном, опорой и лучиком света, но сейчас рядом никого не было.       Снилась прошлая жизнь.       Лицо матери с отцом, их руки на плечах сына, когда они позировали фотографу, чтобы сделать очередную фальшивую фотографию в семейный альбом. Лицемерно, эгоистично и скупо улыбаясь, они в очередной раз подтверждали статус дееспособной семьи, в которой так нуждалась страна. Читтапону было шесть, но он все понимал, ведь фиолетовые гематомы от ударов ремня все еще оставались на его теле, показывая его истинное место в их доме. Роль маленького послушного песика, который должен знать, когда стоит подать лапу, а когда притвориться мертвым.       Никто не видел его боль, а значит, ее не было.       Они прогуливаются с семьей по ближайшему лесу — рука Читтапона сжимает какую-то палку, а не мягкую руку матери. Так и должно быть. Все казалось правильным, даже то, что отец закуривал очередную папиросу при сыне и тихо переговаривался с матерью. Как в сказке «Гензель и Гретель», Читтапон точно знал, что от него хотят избавиться и оставить здесь. Не сегодня, но когда-нибудь.       Но он не даст всяким ведьмам себя съесть, нет.       — Мама, что это? — спрашивает Читтапон, краем глаза замечая что-то на дереве. Петля, красивая и аккуратная, с чистой веревкой — вот она, совсем новая. Тэн правда не понимает, зачем кто-то повесил ее сюда, да и еще так высоко. Мать оглядывается и смотрит в сторону петли. Она больно бьет Читтапона по руке, которая указывала на дерево, заставляет того вскрикнуть и посмотреть на мать полными слез глазами. И за что она в этот раз его ударила? Разве он сделал что-то плохое? Показывать пальцем неприлично. — Это качели, мама? Ты не хочешь, чтобы я туда лез?       Мать усмехается, а в голове Тэна что-то щелкает — да, он сделал верное предположение и сейчас его мать подтвердит опасения своего ребенка, что не хочет пускать его веселиться. Петля покачивалась на ветру, пепел с папиросы отца прилетел прямо на руку Читтапона — он сдувает его, поджимая губы и загнанно смотря на мать.       — Эти качели для взрослых, Читтапон. Ты поймешь, когда вырастешь, — язвительно говорит женщина и хватает его за руку, ускоряя шаг. Сон улетучивается, оставляя в груди неприятный осадок. Каждый раз мозг тайца воспроизводил неприятные крупицы, собирая их в одну большую отвратительную картину.       Читтапон понял, что виселицы — это и правда качели взрослых.       Тэн вздрагивает, просыпаясь от кошмара, чувствует, что на плечах лежит что-то неприятно тяжелое и шерстяное. Он панически взмахивает руками, и на пол падает плед. Читтапон сглатывает, шарясь по столу в поисках настольной лампы, а после выдыхает. Свет ослепляет в первую секунду, но после с ним становится спокойнее.       Енхо вернулся с работы и давно ждал Читтапона в кровати, но Тэну все еще нужно было проверить документ, над которым он и заснул. Это было важно, ведь завтра должна будет решиться судьба Донхека, исчезнуть все то ужасное, что принесла в их город эта гадкая сущность. Ну уж нет, больше Читтапон никого не даст в обиду, особенно своих единственных друзей.       Под утро он все же пробирается в комнату, осторожно ложась под бок своего парня и носом утыкаясь в его плечо. Рядом с Енхо всегда было комфортно, он дарил то спокойствие и любовь, в которой так нуждался маленький Читтапон из прошлого. Парень ворочается, все же просыпаясь и притягивая Тэна в свои объятия. Да, ему скоро вставать, но таец правда старался его не разбудить.       — Я надеюсь, что больше ты не будешь засиживаться, — сонно бормочет Енхо, целуя Читтапона в висок. Тэн правда обещает больше времени уделять им, а не бумажкам, на что Енхо просто посмеивается. — Спи, дорогой.       Больше сны Читтапону не снились.

***

      — Я так боюсь, — признается Донхек, крепко сжимая руку Минхена. Они идут к дому младшего медленно, боясь увидеть разруху и хаос внутри квартиры. Погода вновь радует излишним солнцем и теплом, но на душе у Донхека ураган, а в грудной клетке болезненно мечется сердце. Родителей больше нет, он один против всех.       Но рядом все тот же Минхен, который светит ярче солнца, пытаясь внушить Донхеку уверенность в их действиях. Читтапон не будет присутствовать, поэтому он все тщательно разжевал Марку. В рюкзаке бутыль святой воды, которую достал сам таец; немного освященной соли и свечи — их нужно будет расставить по углам квартиры и зажечь, а солью написать знаки, которые Минхен выписал на бумажку. Оставалось дождаться сигналов от духа, а потом уже прочитать какое-то китайское стихотворение. Транскрипцию Читтапон подписал сверху, уверяя, что все получится.       Если нет, то они — трупы.       Донхек пытается не думать о том, что что-то может пойти не так, отчаянно веря в силы Минхена и хватаясь за его пальцы. Все утро он собирался с силами, выплакал в ванной все слезы, а покрасневшие глаза отводил вниз. Чтобы Марк не беспокоился лишний раз, чтобы не жалел и не считал младшего совсем уж слабаком. Минхен все видел, но молчал, не пытаясь задеть лишний раз. Он все понимает, знает, что терять родственников — тяжело, а терять самого себя тяжелее вдвойне.       Подъезд встречает их тишиной, словно все жильцы разом вымерли здесь вместе с квартирой Донхека. Сквозь мутные стекла проглядывало солнце, ласковое солнце, которое вновь дарило надежду. Оно всегда было таким, но в этот день казалось особенным. Это чувство оседало на языке, горечь медленно отступала. Эхо шагов звучит устрашающе и с каждой ступенькой становится все тревожнее. Донхек молчит, делая последний шаг и останавливаясь напротив двери. Сколько он не был дома? Когда это все началось? Казалось, прошла целая вечность.       Все начинается с того, что дверь открыть Донхек не может. Ни один из ключей не вошел в замок, а значит, что кто-то был внутри. Становится по-настоящему страшно, но Марк ободряюще улыбается и самостоятельно звонит в дверь, отрезая путь к отступлению. Секунда, две — дыхание замирает вместе с сердцем. Слышался чьи-то бодрые шаги, и Донхек не готов увидеть этого человека.       — Хекки? — удивленно спрашивает мать Донхека, широко улыбаясь. — И Минхен-а! Почему же ты не отвечал на звонки, дорогой? — обращается она к сыну, сразу же делая грустное лицо. Как она любила, Донхек точно помнит этот заботливо-материнский взгляд, которым она одаривала его каждый раз, когда он не надевал шапку. Его мама. Живая, здоровая, стоит сейчас здесь.       Разум на мгновение отметает вариант ее смерти, заставляя Донхека всхлипнуть и ринуться в родные объятия. Минхен смотрит на эту картину с подозрением, но старается не сказать лишнего.       — Извините, мы не слышали звонков. Когда вы приехали, госпожа Ли? — тихо интересуется парень, пока мать гладила Донхека по непослушным волосам. Младший забылся, он хотел этого, ведь все внезапно стало хорошо. Будто бы не было духа и тех ужасов, которые он принес в их жизнь. Может, Донхек и правда был нездоров? Минхен и Читтапон просто решили подшутить над ним, заставить волноваться, посмеяться в лицо.       Все же было хорошо, верно?       — Примерно час назад зашли в дом, — четко отвечает женщина, чуть улыбаясь Минхену. — Заходите быстрее, мы привезли китайских сладостей. Отец тоже дома, вот, разбирается с телевизором. Он почему-то начал барахлить сильнее обычного.       Между бровей пролегает складка — Марк хмурится, но кивает. Никто им не звонил, а в такие случайности Минхен не верил, особенно в такой странной ситуации. Он переступает порог, чувствуя, что попадает в ловушку. Женщина успокаивает Донхека, стирает слезы с его щек своими нежными руками, целует в лоб и приобнимает за плечи.       — Ну, ты чего? Соскучился, дорогой? — по-доброму смеется женщина, а Донхек лишь кивает.       «Мама, как же мне было страшно. Я так рад, что ты здесь», — хочет сказать он, но в горле встает ком. Минхен смотрит на него внимательно, будто бы взглядом просит не поддаваться. Кроссовки снимает, аккуратно из рюкзака достает свечи. Их нужно было раскладывать уже сейчас, иначе потом будет поздно.       На кухонном столе и правда лежат пакеты с едой, какие-то сувениры и нож. Он был направлен острием на вход, прямо в то место, откуда выходит Донхек. Женщина отстраняется, ловко перекладывает нож и заглядывает в глаза Марка, усмехаясь. Холодок бежит вдоль позвоночника, но парень стоически выдерживает эту провокацию, пока женщина не отводит взгляд.       — Кушайте, а я проведаю отца, — говорит она, оглядывая пакеты и последний раз проводя рукой по волосам сына. Кажется, Донхек светится от счастья, и когда женщина уходит, Марк может наклониться к его уху и шепнуть ему, чтобы не делал глупостей.       — Ты даже не знаешь, как это тяжело, — шипит Донхек, смотря на Минхена недружелюбно и губы поджимая. — Если эта херь хочет, чтобы я думал, что это моя живая и любимая мама, то я буду так думать.       Минхен грустно улыбается ему, осторожно обнимая и совсем невесомо чмокая в щеку. Смириться с таким и правда непросто, поэтому Марк позволяет младшему расслабиться, но не глупить. И лучше ничего не есть, как сказал Минхену Читтапон, ведь неизвестно что это может быть.       Донхек тяжело плюхается на стул, поглядывая на барахлящий телевизор. Странно, отец должен был чинить его. Минхен тем временем расставляет свечи и сразу же зажигает их, бормоча, что будет трудновато расставить все не привлекая внимания. Хотя какая уже разница? Дух наверняка понял, что от него избавятся, да и особо взаимодействовать с освещенными предметами не сможет. Читтапону хотелось верить. Донхек переводит взгляд на Марка, усмехаясь своим мыслям.       — Если мы не сдохнем сегодня, то я хочу, чтобы ты был моим парнем, — заявляет уверенно Донхек, смотря на старшего грустными глазами. Минхен удивляется такому порыву, но потом понимает, что это был Донхек и удивляться такому не стоило.       — Скажу заранее, что я согласен, — отзывается Марк и что-то теплое разливается у него внутри. Не было бы это сказано при таких обстоятельствах, было бы в разы приятнее. Но первостепенная задача — это спасение, а потом уже можно будет забивать мысли подростковой романтикой в подъезде и на лавочке.       Донхек решает помочь Минхену расставить свечи, поэтому аккуратно идет в сторону, в которой скрылась его лжемать. Он идет тихо, задерживая дыхание, чтобы его не заметили, но дверь в гостиную была приоткрыта, словно приглашая Донхека. Сквозь щель сочился свет и слышались два голоса, но даже силуэты было не разглядеть.       — …наш второй сын умер, — слышится обрывок фразы, и Донхек вжимается в стенку. Второй сын? Нет, такого не может быть, Донхек в семье был один, да и родители не планировали других детей.       — Тэен был хорошим человеком, но мы совершенно не участвовали в его жизни, — отвечает отец. В голове роится тысяча и одна мысль, но спустя секунду становится до ужаса пусто. Донхек жмурится до боли, впивается в волосы пальцами и лишь одно имя отображается под веками — Тэен.       Отчаянно хочется закричать, но младший лишь бледнеет и аккуратно ползет в сторону кухни, стараясь не издавать лишних звуков. Срочно, к Минхену, к островку безопасности в этом хаосе, нужно просто прижаться к нему и все пройдет. Марк с удивлением смотрит на дрожащего Донхека, которого даже ноги не держат. Он подползает к Минхену, впивается в штаны пальцами и заставляет того присесть на корточки, чтобы крепко обнять и зашептать на ухо:       — «Все дело в крови», Минхен. Тэен был моим братом, — задыхаясь проговаривает он, сглатывая и оглядываясь назад. — Эта херня убьет меня, мы должны срочно что-то с этим сделать.       Минхен смотрит на Донхека в ступоре, понимая, что с ними просто игрались, но вот сомнений, что Тэен был братом Ли не остается. Либо это была очень изощренная техника, либо дух решил открыть все страшные секреты перед смертью. Минхен ласково заглядывает в чужие испуганные глаза, улыбаясь ему и коротко целуя в губы.       — Осталось немного, Хек. Просто зажечь чертовы свечи в гостиной, рассыпать там же соль и прочитать стишок. Мы справимся, слышишь? — голос Марка звучит уверенно, но вместе с тем ласково, будто говорит он с ребенком. Донхек был правда совсем маленьким в моменты истерики, но сейчас это было оправданно. Минхен готов был идти до конца, даже если сегодня ничего не получится, а завтра никогда уже не настанет. Донхек чувствовал крепкое плечо, на которое нужно было опереться.       — Я… Сейчас, — шмыгает носом Донхек и мотает головой. Он встает спустя пару секунд, стараясь унять дрожь. Закончить как Тэен было страшнее, чем узнать, что у родителей был темный секрет. Поэтому стоило торопиться. — Идем со мной, они наверняка все поняли.       И Марк послушно идет, беря в одну руку Донхека, а в другую — соль. Они снова медленно идут по темному коридору, вот-вот ожидая чужого появления. Но даже в комнате пусто, хотя пару минут назад родители стояли там. Игра продолжалась, но она не была веселой или увлекательной. Мерзкая, оскверненная убийством игра, которая никак не хотела заканчиваться. Силы были на исходе, Минхен чувствовал это.       Они все также не расцепляя рук закончили этот небольшой ритуал, заглянули в комнату Донхека и поставили туда последнюю свечу. Зеркало было разбито и на секунду Марку показалось, что там промелькнуло лицо: страшное, старое и изуродованное, словно кричащее о помощи. Минхена передернуло, а Донхек даже не стал смотреть на зеркало. Его взгляд был устремлен в центр комнаты, в которой внезапно стало до безумия холодно и темно.       Дышать тоже стало тяжело. Минхен буквально задыхался, пока чертил странные символы около злополучного кресла, прямо рядом с надорванными обоями — тут все также воняло гнилью и смертью, но вместе с этим примешивался резкий запах крови. Марк сглатывает, чувствуя железный привкус.       — Это все, — шепчет Минхен, боясь произносить что-либо слишком громко. — Ни за что не отпускай мою руку, пока это все не закончится, слышишь? — говорит он четко, поворачиваясь к бледному Донхеку. Он не проронил ни слова, пока они обходили гостиную, чувствуя, что что-то надвигается. Холодная капелька пота стекла с его виска, падая на пол и гулко отзываясь по всей квартире — так казалось Донхеку. Из-за недостатка кислорода заложило уши, а нос забил отвратительный запах мертвечины.       Марк разворачивает бумагу, и в коридоре слышится леденящий душу скрежет. Скрипят половицы под массивными ногами, заставляя Донхека вздрогнуть и опустить взгляд. Он не хочет смотреть, он не хочет смотреть, он не хочет смотреть, черт возьми.       — Как жаль, что вы уже уходите, — слышится неразборчивый рой скрипучих голосов, и дверь медленно открывается, впуская внутрь мерзкий человеческий ком. Они неразборчиво машут руками, пытаясь схватиться за воздух, на лицах читается ужас и злость. Донхек резко поднимает голову, замечая в этом коме два знакомых лица — мать и отец. Одежда висит клочьями, с тел кусками падает плоть, а тошнотворный запах вновь добирается до парней. У младшего подкашиваются ноги, но он терпит, хоть и не может оторвать взгляд.       — Жаль, что ты не с нами, брат, — воет третий, незнакомый голос, но что-то подсказывает, что это был Тэен. По сердцу будто проводят ножом, а Донхек неверяще мотает головой, пока Марк звонко начинает читать.       — Qiang Cun.*

Закат В своем сиянье золотом Поток лучей Бросает на равнину. Когда я гостем Возвращаюсь в дом, Меня встречает Гомон воробьиный. И домочадцы Так изумлены, Что я для них Как бы окутан дымом: Из бурь Гражданской смуты и войны Случайно я Вернулся невредимым. Соседи за стеной, Сойдясь в кружок, Не устают Судачить и толпиться. Густеет мрак. Но я свечу зажег, Чтобы всю ночь Родные видеть лица.

      Минхен говорит быстро, не сбиваясь, а голоса кричат и просят о помощи. Просят Донхека прийти к ним, вернуться в семью и снова начать жить с ними, снова быть любимым сыном. Донхека мутит, эти громкие крики заседают у него в голове, и ему кажется, что он никогда от них не избавится. Все идет в кругом и на секунду кажется, что Донхек потерял сознание. Но потерял он лишь связь с этим миром, почувствовал три пары смыкающихся рук у себя на теле.       Когда Марк заканчивает, то на секунду все стихает. Донхек задыхается, жмурится и не смотрит на то место, где стояла его семья. Ощущение не исчезает — его крепко обнимает Минхен, а не тот мерзкий монстр, в котором слились его родители и брат. Донхека трясет, он падает вместе с Марком на пол, встает на колени и кричит, сжимаясь. Громко, больно и отчаянно, чтобы все слышали, что он чувствует. Слезы сами собой стекают по лицу, а сердце не может успокоиться.       Зачем он посмотрел? Что он ожидал там увидеть?       Минхен ничего не говорит, сжимает плечи Донхека и лишь нервно посмеивается. На фоне скорбного крика звучит это неестественно, ломано и жалко, но Марк не слышит ничего. Дышать стало легче, легкие начали гореть, но сил, чтобы встать, все также не было.       Они лежали на полу целую вечность, пытаясь отойти от того, что произошло. Но они, как ни странно, живы. Немного потрепаны, но живы. Родители были самой настоящей фальшивкой, но даже так Донхек смог в последний раз ощутить прикосновения матери. Они никогда не были такими на самом деле, но доля правды все равно присутствовала в запахе, голосе и лице.       — Донхек, нам нужно уходить, — спустя какое-то время говорит Марк, садясь на пол и отводя взгляд. Квартира выглядела обыденно, будто пустовала пару дней. Даже слой пыли не успел скопиться на полках и подлокотниках кресла, а занавески трепетали от легкого дуновения весеннего ветра. Окно все это время было открыто.       — Я… Подожди еще немного, — бормочет Донхек, боясь подниматься. Он боится увидеть пустоту рядом, не заметить мамину сумку на кухне, ее любимые серьги на полке, не застать родного запаха с отдушкой духов. Все ведь пропало, верно? Просто нужно было это принять.       Когда смерть оказалась так близко, показала измученные лица, то Донхек понял, что наступил конец. Никого не осталось, теперь он правда один. Минхен рядом, он тоже испугался, но все это время он спасал. Донхека осталось спасти от самого себя.

***

      Донхек верил, что его родители счастливы в другом мире. Там нет ни боли, ни страха, ни болезней и смерти. Только яркое солнце, мягкая трава и свобода. В том мире они не будут скучать по Донхеку, не станут вспоминать о нем и часто лить слезы. В этом же — Донхек будет.       Тела родителей Донхека нашли в Китае спустя неделю после смерти. В Корею их доставили в закрытых гробах, и парню правда не хотелось смотреть внутрь, ведь он все также боялся увидеть то чудовище. Его больше не было, но каждую ночь волны страха накатывали по новой, новая жизнь пугала, и Донхек задыхался.       На похороны приехали дальние родственники, но Донхек категорически запретил проводить ритуалы и соблюдать традиции. Его послушались и не стали ничего делать с телами, просто устроили три дня прощания. Донхек присутствовал в маленькой комнатке с портретами родителей с утра до ночи, боясь окончательно забыть их настоящие лица, прося прощение и обещая, что он присоединится к ним в конце.       Минхен присутствовал лишь на похоронах, ведь Донхек сам попросил его об уединении. Три дня прошли слишком быстро, и в глазах младшего не осталось слез. Только тоска и отстраненность, которая позже вылилась в апатию. Он понимал, что нужно делать, но тело его не слушалось. Марк помогал ему со всем, даже с простыми бытовыми задачами. Он делал для Донхека слишком многое, но пока что младший был не в силах сделать что-то в ответ.       Одна из теток Донхека согласилась приглядеть за ним до совершеннолетия, каких-то пару месяцев, но дома Ли жить не мог. Поэтому тетка была с ним лишь на бумагах, но это было к лучшему.       В норму Донхек пришел лишь к апрелю, страх медленно исчезал из его жизни, заменяясь привязанностью и заботой. Родители всегда хотели, чтобы он был сильным, поэтому ради них, ради Марка и его обеспокоенных глаз, он снова готов стать собой. И когда Минхен готов был смириться с тем, что Донхеку нужно время, младший прижался к Марку.       — Мне больше не больно, Минхен, — тихо, но четко сказал Донхек. Он наконец-то смог заглянуть в глаза старшего, поймать его понимающий взгляд. А после утонуть в них, раствориться и разлететься пылью, потому что Минхен тихо посмеивается и целует.       Мягкие губы касаются потрескавшихся губ Донхека невесомо, словно спрашивая разрешения, которое младший просто не может не дать. Он отчаянно целует, вымещает все то, что не мог сказать вслух. Марк понимает, ловит каждый его вздох и оглаживает руками талию. Донхек проигрывает в этом противостоянии, отрываясь и прижимаясь лбом ко лбу Минхена. Взгляд глаза в глаза теперь не кажется таким пугающим, поэтому Донхек смело произносит то, что давно хотел сказать:       — Я тебя люблю. Спасибо за все, Минхен.       Глаза Минхена превращаются в полумесяцы, и руками он нежно обхватывает чужое лицо, на секунду задерживаясь взглядом на чужих губах и коротко целуя их в самый уголок. Марк чувствует себя сумасшедшим, события также оставили свой след и на нем, но сейчас он счастлив.       — Я люблю тебя больше всего на свете, — горячо говорит он, осыпая лицо Донхека мягкими поцелуями, заставляя того тихо захихикать. Этот смех как бальзам на душу, будит в Марке все то, что душило его. — Это же значит, что мы теперь вместе?       — Дурень, — отвечает Донхек, наконец-то широко улыбаясь, — мы вместе с того момента, когда ты ответил на мой поцелуй.       Теперь все будет хорошо. Донхек убеждается в этом еще раз, когда Минхен затягивает его в свои объятия.