Aurora

      Чимин неохотно покидает палату Юнги. Уже поздний вечер, но домой ему почему-то не хочется. Даже в больнице, обветшалой, не видевшей ремонта, совершенно запущенной, ему гораздо уютнее.       Он остается на ночь — перед сном пьет чай рядом с Юнги и засыпает в кабинете для персонала на старой раскладушке, подкладывая под голову стопку халатов и укрываясь собственной курткой. И даже так ему уютнее, чем на том холодном и сыром чердаке, который он вынужден называть своей квартирой. Скорее комнаткой, с одним лишь диванчиком, да старым столом, доставшимся от соседей, скромной кухонькой, на которой слишком тесно, чтобы готовить, и окном, закрытым любимыми зелеными занавесками.       Сейчас ему совсем не хочется туда возвращаться.       Чимин засыпает с мыслями о руках Юнги, которые он так и не согрел, о том, что в его палате холодно и нужно завтра первым делом заклеить щели в старых оконных рамах. А лучше принести обогреватель и теплое зимнее одеяло.       Его одолевает беспокойство — за состояние Юнги и невозможность врачей объяснить его болезнь, ее причины. Никто даже не хочет говорить с ним о том, поправится ли Юнги. Никто не знает.       Сможет ли он?       Он и сам не знает, но надеется, рано утром заходя в палату и тихонько прикрывая за собой дверь. Юнги неподвижен. Как и всегда. Показатели на мониторе стабильные, но улучшений никаких.       Юнги слышит возню мальчишки. Сегодня он входит в палату без шума, но все равно умудряется поскользнуться на ровном месте, шуршит фантиками от конфет и пакетиками с чаем, а также...        «Скотчем?», Юнги понимает все по звуку — он неприятный, но вскоре в палате становится гораздо теплее. Чимин крадется к окнам и проворно клеит скотч на деревянные рамы.       Ночью Юнги всегда мерз, хоть и не мог ничего поделать. Больше всего не любил холод и врачей, которые считали, что открытые настежь окна каким-то образом ему помогут. Разве что в очередной раз разозлиться. Он снова благодарит мальчишку, хоть все еще отказывается признаваться себе в этом.       Чимин тратит много сил, но результатом доволен. Здание старое, плохо отапливаемое, но в палате уже не так холодно. — Хён, как тебе спалось? — спрашивает у Юнги мальчишка, уже знакомо чмокая губами, пока отпивает чай. Практически рядом с ухом. Юнги хочется поморщиться и выгнать его, рассердиться и даже зарычать, но тепло его успокаивает, снова клонит в сон.       Только звонкий голос не позволяет заснуть. — На улице сегодня очень холодно, — сообщает мальчишка. «А-то я не знаю! Всю ночь мерз, что не заснуть было!», ругается про себя Юнги, не признаваясь самому себе, что долго не спал из-за мыслей о мальчишке.       Глупых и ненужных мыслей. — Хён, я принесу тебе теплое одеяло, — как-то тихо говорит Чимин, по ощущениям двигаясь еще ближе. Юнги уже хочет возмутиться, но Чимин лишь подносит нагретую от горячей кружки ладонь к его лбу и щекам. Пусть этого тепла не хватает, но Юнги не может не признать, что оно приятное. Что кожа мальчишки мягкая и нежная. И касается так бережно, заботливо.       «Убери от меня свои руки!», все же кричит Юнги, не понимая, где находится и что с ним происходит. Ему не знакомы эти чувства. Чимин в ту же секунду отстраняется, допивает чай и выходит из палаты. — Хён, я вернулся, — кричит мальчишка, не давая Юнги возможности сосредоточиться на своих мыслях, на непонятных чувствах, которые пронизывают его тело. — Я принес тебе чистую больничную одежду.       Чимин по привычке шумит, что-то бубнит себе под нос, раздражает, словно назло, еще и песню успевает петь. Юнги снова хочется его заткнуть. Не может.       Он слышит шум воды и понимает все сам, когда теряет ощущение тепла от одеяла. Чимин мнется с его больничной одеждой и почему-то молчит. Кажется, впервые.       «Не смотри! Перестань, прекрати!», изо всех внутренних сил кричит Юнги, когда мальчишка стягивает с него всю одежду и начинает протирать мокрой тряпкой каждый участок тела. Заботливо и осторожно.       Юнги хочется провалиться, исчезнуть, прекратить это. Он не видел свое тело, но знает, что ему было больно, знает, что оно все покрыто шрамами, только понять, почему он оказался заперт, почему лежит и не может пошевелиться, открыть глаза, он не может. Не помнит. Да и не хочет вспоминать.       Чувствует лишь, как дрожат руки мальчишки.       Думает, что и ему, возможно, страшно. — Хён действительно очень красивый, — шепчет Чимин, и Юнги уверен, что он врет. Но ладони продолжают гладить его тело. С волнением, мягкостью, чем-то очень бережным...       «Прекрати! Хватит!», Юнги умоляет с криками, не желая чувствовать эту опасную дрожь на своем теле. Ему не нравится.       Чимин раз за разом мочит полотенце, моет, рассматривая худое тело Юнги. Оно все покрыто шрамами: самый большой в районе груди и рядом еще один, неестественный и аккуратный, полученный, как думает Чимин, уже в результате операции. На его руках давно зажившие порезы и раны будто от сильных ожогов — особенно много на правой руке. Он раньше не замечал, ведь всегда держал Юнги только за левую.       Он осторожно перебирает пальцы и с каким-то трепетным волнением переплетает их со своими. Ему нравится держать Юнги за руку, пусть хён не может почувствовать. Нравится смотреть на него, разговаривать с ним — он единственный, кому можно открыться, кто не станет осуждать, кто будет слушать.       Хён приятный. Ладони Чимина скользят по бедрам, покрытым шрамами, ведут к животу. Он теряется от ощущений — как-то волнительно оглаживает шею и касается кожи, проводит пальчиками по шраму на груди и сам от испуга или еще неизведанных ранее чувств покрывается мурашками. Он никогда никого не касался. К Юнги его тянет так несознательно, боязливо, и становится грустно от того, что хён не может ему ответить. — Хён, — тянет Чимин протяжно, ласково. Юнги лишь надеется, что это не жалость к нему. Он терпеть ее не может. Как и эту ситуацию, в которой он лишь едва живой труп, оставленный лежать до последнего дня своей жизни.       Он не выдерживает и кричит что есть сил. Безмолвно. У себя в голове. От касаний мальчишки к его телу, от теплых ладошек на местах шрамов — они горят огнем, ярким зеленым пламенем, причиняют боль, заставляют сомневаться в себе и своих чувствах.       Только отталкивать не хочется. Его трясет внутри от этих мягких движений — они совершенно естественные, проникновенные. В них нет жалости к его изуродованному телу, и Юнги почему-то отчетливо слышит из уст задорного Чимина сказанные шепотом слова о том, что он красивый.       Мальчишка заботливо протирает его сухим полотенцем. Чимину требуется много времени и сил, чтобы переодеть его в чистую больничную одежду, но после он радостно вздыхает, поправляет уголки воротника на рубашке и устало ложится рядом.       Больничная кровать небольшая, но мальчишка слишком маленький, как думает Юнги, поэтому с легкостью помещается на самый край.       Юнги чувствует его маленькое тело рядом со своим. Чувствует, как Чимин накрывает их одеялом, как его ладонь пробирается на живот, как пальчик выводит невидимые узоры на его коже. Юнги хочется сбежать от этих ощущений. — Хён, — Чимин снова начинает говорить с ним. Его голос звучит так, будто он долго собирался с мыслями. Юнги бы с удовольствием сейчас заснул, побыл бы в тишине, но не может. — Бабушка с дедушкой снова не одобрили мою работу. Никогда не одобряли то, чем я занимался. Никогда, — с грустью сообщает мальчишка, укладывая подбородок на плечо Юнги.       Знает, что запрещено. Что могут наказать. Но не может сопротивляться своим чувствам — так его научили родители. Его тянет к нему. И Чимин ловит себя на мысли о невольном желанном поцелуе в уголок бледных губ, в щеку и даже кончик носа, в лоб, за ушком, где виднеется еще один шрам.       Юнги слушает. Несознательно — не понимает почему. Ему не нравится. Не нравятся эти чувства. Не нравится теплая рука на своем теле. Не нравится беспокойство, которое привнес за собой мальчишка. Не нравится его навязчивость, бесцеремонность. Не нравятся его истории. Не нравится его... интерес? — А кем ты хотел стать, хён? — спрашивает мальчишка и делает паузу, будто ждет ответ.       «Никем!», думает Юнги и с отчаянием понимает, что не хотел делать ничего. У него было все, были деньги, дорогие машины и брендовые костюмы, были развлечения. Не было никаких забот. Не нужно было ходить в офис и зарабатывать копейки, пахать сверхурочно без выходных — не нужно было выживать.       У него было все.       Только сейчас ему ничего не нужно. Лишь спокойствие, тишина, темнота, в которой он уже привык находиться. Привык не думать ни о чем, не вспоминать. От воспоминаний все пылает огнем — все тем же ярким красно-зеленым пламенем, нещадно травит душу. Вся его жизнь постоянно кажется ошибкой, но об этом он предпочитает не думать, скрывая от самого себя правду. Так удобнее — не приходится отвечать на неудобные вопросы. — Думаю, что ты мог бы быть художником, хён... или пилотом самолета... — тянет Чимин, тихонько хихикая. Чимин думает, что хёну пошла бы форма. — А может, изучал арктические льды? Или продавал какао?       «Шумный и несносный! Прекрати задавать дурацкие вопросы!», ворчит Юнги, но почему-то по-доброму, посмеиваясь и представляя себя в вязаной шапке, продающего туристам горячий какао где-нибудь далеко на Крайнем Севере, на самом краю Света.       Впервые за долгое время улыбается в душе.       Чимин встает, чтобы снова заварить чай, и затем садится рядом, рассказывая о начале своего дня, о завтраке, который ему когда-нибудь хотелось бы разделить с хёном, о том, что ночью ему снилось и как бы он хотел все изменить.       «Почему?», вдруг интересуется Юнги.       Найти новое жилье. Найти что-то ценное, что ему хотелось бы оберегать.       Смысл жизни, потерянный так давно.       Хотелось бы поменять старую уже потрепанную куртку, из которой яростно вылезают все перья, на новый красивый длинный пуховик.       Хотелось бы... ему хотелось бы, чтобы его слушали.       Чимин говорит с какой-то болью, и Юнги не отвлекается, чтобы подумать о чем-то другом. Мальчишка все еще слишком болтливый, постепенно переходящий на озвучивание своих мыслей и чувств. Его голос кажется потерянным и разбитым. — Хён, когда-нибудь я расскажу тебе еще много всего, — улыбается Чимин, и Юнги сразу понимает по голосу и осторожным всхлипам, что улыбка его наигранная, что все внутри него рушится, что именно тут он может говорить спокойно и открыто. — Спасибо, хён. Что не прогоняешь меня...       Теперь только хён слушает его. Чимин сам понимает почему — ему просто не оставили выбора.       Но если бы был? Стал бы он слушать его болтовню?       Захотел бы услышать про Северное Сияние?

***

      Юнги не знает, сколько прошло времени. Кажется, мальчишка успел рассказать о себе все. Но у него лишь появляются новые вопросы. Одно лишь — он не может их задать. Не может спросить и узнать больше. И не хочет интересоваться, но никак не получается выбросить из головы.       Проходит не одна неделя, прежде чем он признается самому себе, что Чимин интересный, что ему нравится слушать его дурацкие порой истории, слушать музыку, которую он часто приносит и включает в палате, пританцовывая в такт. Ему нравится смотреть с Чимином фильмы — пусть он не видит картинки, но слышит голоса людей, старается разобрать их эмоции по голосу.       Старается понять по голосу самого Чимина.       Понять через его редкие и робкие касания. Теперь он хочет их. Хочет еще раз ощутить эти прикосновения. Хочет чувствовать, как ладошка мальчишки скользит по его щеке, очерчивает скулы и гладит шрамы на груди.       Хочет чего-то большего...       Жаждет ощутить. Чимина.       Его запах всегда в палате. Сводит с ума.       Теперь он часто засыпает рядом, укрывая его и себя новым теплым одеялом. Юнги еще никогда не было так тепло — даже жарко. И от этого жара он теряет голову, чувствует, как опасно и быстро колотится сердце. Как хочется еще.       Чимин болтает без умолку уже о самых простых вещах, после того дня так и не решаясь на какой-то серьезный разговор. Он боится. Не Юнги, а самого себя — боится той боли, которую испытывает, каждый раз желая поделиться личной и сокровенной историей, когда его никто не хочет услышать. — Хён, у тебя дома много книг? — спрашивает поздним вечером мальчишка. Голос тихий и уставший, и он как-то отчаянно плюхается рядом на стул, завывая и хлюпая носом.       Юнги знает, что он плачет. Знает, что уже вторую неделю его показатели нестабильные или стабильно плохие, как заявляют врачи. Знает, что мальчишка скрывает от него слезы. — Я бы хотел, чтобы у меня в доме было много книг, — голос Чимина дрожит. Он боится за Юнги. Боится, что может его так внезапно потерять. Он ведь еще ничего не знает о хёне. Он ни разу не обнял его, не поцеловал в щеку, как уже давно хотел, не проснулся рядом ранним утром, разглядывая черты лица, никогда не видел его цвет глаз... — И чтобы было много места. Я бы поставил большое кресло и читал бы книги... — Чимин говорит ласково, озвучивая свои мысли, свои потаенные желания.       Юнги давно потерялся в нем. Но он теряется еще больше, потому что понимает, что хочет сделать для него все это. — Я мог бы сесть к тебе на колени, — Чимин смеется и только потом осознает, в чем именно признается. — Только не уходи... не оставляй меня, ладно? — Чимин касается волос Юнги и осторожно приглаживает их. — Я так хочу посмотреть с тобой Северное Сияние...       «Северное Сияние?».

***

      Чимин выходит из палаты в надежде узнать хоть что-то, пробирается в кабинет главного врача и ищет папку с именем Юнги. Стеллажей с документами слишком много. Он просматривает каждое имя, возвращая ненужные документы на место, пока в самом углу второго ряда не находит папку с желанным именем.       Дрожащими руками Чимин просматривает сведения о пациенте, выписки из предыдущей больницы, результаты всех обследований. Он читает дальше... строку, в которой значится, что причиной комы стал пожар.       Как? Почему? Что с ним произошло?       Чимин делает фотографии на телефон и едва перебирая ногами от огорчения, от накатившей на него безысходности уходит в комнату для персонала. Забивается в самый дальний угол и начинает рыдать.       Взахлеб.       Перед глазами все еще мелькает последняя страница документа.       «Шансов на восстановление нет».             Он возвращается назад, все еще отказываясь верить. Ложится на кровать Юнги и умоляет. — Хён, я тебе расскажу... про Северное Сияние, — в ночной тишине говорит Чимин и целует.       Целует мягкими губами в щеку. Еще раз.       Затем еще.       И еще раз в губы. Едва уловимо.       Юнги хочется больше. — Северное Сияние, или Аврора, является огромнейшим потоком света, — шепчет на ухо Чимин, ложась рядышком. Юнги так хочет сейчас взять его в свои объятия, хочет сам прикоснуться, узнать эти чувства. Хочет его поцеловать. — Люди также называют его полярным сиянием. Оно безгранично красивое. У него так много цветов и оттенков...       Чимин перебирает пальцы Юнги на правой руке, касается мест шрамов. Ему все еще страшно, безумно волнительно, и он все еще старается скрыть свои слезы. — Зеленый самый распространенный, но есть очень редкий красный и пурпурный, похожий на звездное небо.       Юнги бы тоже хотел хоть раз в жизни увидеть. Если бы мог.       С Чимином в его жизни появляются желания. Появляется сама жизнь... ею так внезапно хочется жить. — Хён... ну, я... ты знаешь... нравишься мне, хён.       Мальчишка тянет слова долго и протяжно, стирая со щек влагу. Думает, что если не скажет сейчас, если не признается спустя столько месяцев, проведенных рядом с ним, то потом может стать поздно.       Он целует еще много раз, и Юнги хочется ответить на все эти поцелуи, прижать к себе и сказать хоть что-нибудь в ответ, поцеловать губы Чимина очень много раз, лаская его кожу своими ладонями, чувствуя мягкость и теплоту мальчишки рядом с ним.       Юнги тревожно. Он засыпает с мыслями о Северном Сиянии, когда ему видятся эти картинки во сне, мелькая разными вспышками зеленого и красного света. Тело горит, словно его жгут огнем. Он больше не может терпеть.

***

      Чимин просыпается под утро от резкого звука аппарата жизнеобеспечения.