Aurora

— Хён, — умоляет Чимин со слезами. — Хён, пожалуйста.       Юнги горит. Он хочет крикнуть в ответ, пытаясь сопротивляться пылающему в груди пожару. — Пожалуйста, хён, — рыдает мальчишка, и Юнги чувствует, как крепко он схватился за его запястье. — Пожалуйста, не уходи.       Ему нестерпимо больно от невозможности прикоснуться.       В палате слышатся посторонние голоса и, кажется, Чимина просят покинуть помещение. Он мотает головой и просит разрешения у врачей — остается рядом.       Его прикосновений Юнги больше не чувствует, но мальчишка говорит с ним. Уже не тем звонким задорным голосом, к которому он так привык за несколько месяцев. Чимин жалобно стонет, глотает слезы и сквозь дрожь продолжает умолять не уходить. Его губы едва ли произносят слова, но Юнги все слушает и ловит каждое — это единственное, что сейчас спасает его от надвигающейся темноты, агонии, адского пламени, прожигающего внутренности.       Оно зеленое. Яркое зеленое пламя с красными языками. — Хён, я еще не все успел рассказать тебе о Северном Сиянии, — Юнги чувствует слезы мальчишки у себя на руке. Чимин падает и прижимается к ней своей мокрой щекой. — Хён, не уходи...       Скулит так жалобно, что Юнги хочется резко проснуться. Прижать к себе. Вытереть слезы. Успокоить в своих объятиях.       Очень хочется.       Юнги внезапно вспоминаются крики, пожар, которым охвачено здание, чей-то скулеж, слезы на красных щеках, содранные в кровь коленки и рваная одежда, чья-то вязаная шапка с дурацкими завязками в виде косичек и собственные руки в крови. Тыльная сторона правой руки содрана и почти сожжена, горло саднит от едкого дыма, голова кружится, а сил подняться уже нет.       Юнги падает от резкой боли в голове. Не может пошевелиться. Только кровавую руку тянет к чему-то или кому-то призрачному... и затем проваливается в сон, просыпаясь уже в больничной палате.       Юнги не помнит, что произошло. Помнит лишь слезы, мольбы, отчаяние. Помнит самого себя в самом центре этого пекла.       Он внутренне содрогается от горячих слез мальчишки на коже. Чимин скулит, хлюпая носом, и просит позволить ему побыть возле Юнги еще немного. — Хён, ты же обещал, — кричит Чимин сквозь слезы, когда очередная попытка врачей вытащить его оказывается безрезультатной. — Ты обещал посмотреть его со мной. Я ведь так хотел показать тебе альбом, который мне родители оставили, — приборы снова пищат. — Хён, нет, не надо...       Слезы снова бегут по щекам Чимина, и кажется, мальчишка не выдерживает, падает на пол, опуская голову и прижимаясь влажной кожей к его плечу насколько позволяют врачи.       Юнги точно знает, что его дыхание горячее того пожара, что пылает в груди.       Он хочет сопротивляться, но не может. Хочет кричать, быть услышанным хоть раз, даже сказав простое «обещаю», дать понять о своих чувствах. Но он так и останется лежать — до тех пор, пока Чимин не потеряет надежду. Он ведь никогда не проснется.       Пожар в груди становится слишком болезненным. Юнги кричит что есть сил, будто вот-вот потеряет сознание — нестерпимой мукой кажется все, что происходит. Его тело словно истерзано, а сам он на последнем издыхании продолжает цепляться за жизнь под доносящиеся звуки борьбы врачей за его никчемную жизнь и слезы Чимина. Теперь это единственное, что невыносимо терпеть.       Он должен побороться еще раз. Открыть глаза и увидеть его. И если получится — сказать одно единственное слово.       Чимин оседает на полу и не сдерживает истерику. Перебирает ногами, дергается, ползет в самый угол, просит оставить в покое. Его никто не останавливает — кажется, все давно поняли.       Он прижимает коленки к груди, обнимая их дрожащими от страха руками, мычит, выдавая только скулеж. Не верит, никак не может поверить.       Юнги не выдерживает этих слез и невозможности оказаться рядом и прижать, крепко обнимая.       Слишком крепко. Не выпуская. Целуя щеки, руки, губы.       Чимин не должен так страдать из-за него. Он ничего не знает, чтобы так убиваться по человеку, который всю жизнь жил только для себя. Который даже ни разу не делился с кем-то такой близостью.        Почему именно он? Почему именно к нему — безжизненному, находящемуся на грани, совершенно безнадежному человеку — Чимин испытывает чувства?        Но ведь он так искренне, Юнги давно понял по голосу, и в тоже время невероятно робко признался, хотя сам обычно такой шумный, болтливый, немного игривый и, казалось бы, не умеющий смущаться.        Юнги так не умеет. Но рядом с ним ему тоже хочется разговаривать, хочется почувствовать мальчишку еще хотя бы раз своей кожей — хочется долго, без остановки и перерывов, до мокрых, липких от пота тел, искусанных губ, прижимая к себе. Действуя.        Юнги словно прожигает огнем с новой силой, с непрекращающимися фантазиями, закравшимися в самое сердце — в них его мальчишка до боли очаровательный и тянущийся к нему, так же ласково целующий и задорно смеющийся, совершенно не похожий на него самого.        Он не может знать, что Чимин по-настоящему чувствует, как не может видеть его лицо в слезах, но эмоции мальчишки яркие и живые, прожигающие душу и заставляющие в каком-то отчаянном желании сопротивляться.       Чимин плачет под раздражающие звуки аппаратуры. Сжимается сильнее, закрывает уши ладонями, чтобы не слышать, падает на пол, потому что устал справляться со слезами в одиночку.        На мониторе видно, как надежда медленно угасает вместе с жизнью Юнги, и Чимин пытается не смотреть, но сквозь слезы и свои собственные крики, слышимые, словно со стороны, дыхание постепенно восстанавливается и затем показатели немного выравниваются.        Он подскакивает, не сдерживается рядом с Юнги, когда ему говорят, что опасный момент прошел. Не сдерживается, снова дотрагиваясь до холодной руки хёна, прижимая ее к своей мокрой горячей щеке.  — Хён, спасибо, — шепчет Чимин. Скорее скулит, именно так кажется Юнги. Но сердце замирает от волнения, когда снова чувствуются губы мальчишки.        Эти ощущения далекие, призрачные. Как и сам Чимин.       Его губы на щеке и рядом с ухом. И касается он как-то особенно в этот раз —боится, благодарит, и Юнги хочется сделать хоть одну попытку. Еще одну попытку. Он так долго отталкивал эти чувства, не мог принять, раздражался, хоть и знал, что мальчишка сразу зацепил его.        Кажется, что борется весь следующий день. И всю ночь. Продолжает бороться, делая сотни попыток. Пропадая в своих мыслях и этой борьбе. Чимин все еще рядом — он умещается у него под боком и кажется еще меньше, чем был раньше. Громко сопит.       Он весь громкий, шумный, но от этого еще больше очаровывает.       Юнги мысленно дергает рукой и замирает, понимая, что палец на правой руке едва заметно шевелится.        Еще раз.        Ничего не выходит.        Юнги пробует снова.        Изо всех сил дергает. Получается.       Указательный палец снова шевелится. Но мальчишка, по ощущениям прислонившийся щекой к его плечу, что-то шепчет едва слышно, не перестает разговаривать даже во сне. Даже в такой момент. А ведь еще недавно был тихим, застенчивым, в молчании и постоянно существующей для него темноте целующим...        Юнги понимает, как рядом с ним опасно. Он теряется лишь на секунду...       Замирает, когда понимает, что может открыть глаза.       Понимает, что может видеть рядом с собой мальчишку.       Его растерянный взгляд.       Его слезы на краснеющих пухлых щеках.       Его влажные губы.       Его улыбку сквозь слезы.       Его темные волосы и мягкие черты лица. Его дрожащие руки. Белый халат, который на несколько размеров больше самого Чимина. — Хён, — скулит Чимин. — Хён, привет, — здоровается и робеет. Отодвигается дальше. — Ты пришел в себя, хён. Врачи сказали, что это настоящее чудо. Я думал, что потеряю тебя, хён, — бубнит мальчишка. Кажется, он счастлив. — Ты, наверное, не помнишь меня, хён. Не знаешь, кто я...       На его лице все же с яркой улыбкой читается растерянность, грусть. Он расстроен, и Юнги никак не может сказать ему, что все помнит — каждое ощущение от прикосновений, разговоры, просмотры фильмов, его доброту и его безграничное тепло.       Юнги дергается всем телом, но пошевелиться не может. Не может успокоить Чимин и его слезы. Не может произнести ни звука... — Ничего страшного, хён, — мальчишка скрывает слезы. И теперь Юнги это видит, а не только слышит по голосу. — Я тебе расскажу. Мы с тобой познакомились восемь месяцев назад, когда я устроился работать в эту больницу волонтером, — Чимин рассказывает про себя долго, снова возвращаясь к прежнему себе — шумному, улыбчивому, открытому.       Но он уже не позволяет себе поцелуев, касаний. Не говорит о своих чувствах.       Юнги это не нравится.       Он хочет ближе. Хочет мальчишку ближе к себе.       Кажется, что Чимин все время рядом с ним — на процедурах, в палате, в своих любимых разговорах за чаем, но его нет в этой опасной близости. Словно он боится его настоящего и живого. Не может сказать о своих чувствах так же, как Юнги не может сказать о своих.       Прошел месяц или два, а может, даже больше. А может, это все было лишь его воображением? Может, это ему просто приснилось, пока он был в коме?       Юнги старается, но говорить еще трудно.       Чимин радуется успехам хёна, смеется, но так плохо скрывает настоящего себя. Хён не может помнить его, да и скоро его выпишут. От этого Чимин начинает сильнее грустить — впадает в уныние. Не от того, что хён наконец-то проснулся, не от того, что может двигаться и говорить, а от того, что потеряет своего человека.       Который слушал. Который не считал его надоедливым и шумным. Который не прогнал его. Который был только для него.       Чимин давно понял, что когда-нибудь его чувствам придет конец. Сразу — как только понял, что хён ему нравится. Как только осознал, насколько эгоистичны и неправильны его чувства. — Я... — пытается выговорить Юнги под наблюдением специалиста. — Я... — Ты молодец, хён, — улыбается Чимин, сидя рядом с ним в кабинете. — Альбом, — вспоминает Юнги.       Чимин показал ему свой альбом — и в тот момент, Юнги показалось, что он все вспомнил. Не хватало какой-то маленькой детали. В альбоме полароидные снимки родителей Чимина, кадры из их путешествий, фотографии Северного Сияния в его красочных зеленых оттенках, в бесконечных неповторимых формах.       Он уже видел эти снимки, видел этот альбом в своей руке, видел это зеленое небесное пламя.       Такое же пламя у него в груди. Таким же пламенем горят его чувства к Чимину. Юнги магнитом тянет к мальчишке. — Я тебе показывал его, хён, — Чимин в ответ ему расстерянно улыбается. — Красиво, — произносит Юнги с опаской, но внутри что-то замыкает от сладкой улыбки Чимина. Он так близко, но по-прежнему так далеко и отдаляется все дальше. Юнги больше ничего не говорит.       Ничего не меняется приездом родителей в больницу, с постоянными визитами друзей и родственников, которые теперь вспоминают о нем. Они не знают, что Юнги все помнит, не знают, что он слышал все их разговоры. Он хочет к Чимину, который тоже приходит, когда его выписывают.       Мальчишка стоит в углу — с шариками и пирожными в руках. Стоит далеко и боится подойти к толпе родственников, которые окружают Юнги со всех сторон.       Юнги ни на кого не обращает внимания. Только на него смотрит. В этот момент в голове все встает на свои места.       Чимин жмется ближе к углу, не знает, как подойти. Хочет поздравить, обнять хёна, пожелать все самого наилучшего. Он счастлив. Счастлив видеть хёна живым.       Чимин вытирает слезы рукавом толстовки, но они не прекращаются. Он не может ничего видеть — все расплывается перед глазами.       Юнги подходит внезапно. Берет за запястье и уводит подальше от толпы и шума. Мальчишка не сопротивляется, и кажется, даже не понимает, что происходит. Они снова в его палате, уже опустевшей, но наполненной прекрасными воспоминаниями. — Хён, извини, — начинает говорить Чимин, протягивая Юнги шарики. — Я хотел тебя поздравить, но там твоя семья. Я не стал мешать, — мальчишка так и стоит с протянутой рукой с подарком, пока Юнги остается совершенно неподвижен.       Ему еще трудно говорить рядом с ним. От одного взгляда хочется решиться на что-то опасное и совершенно запретное.       Все те воспоминания, копившиеся в нем, словно непрекращающийся пожар, соединяются в одно целое. Перед ним снова он — мальчишка в дурацкой шапке с завязками в виде косичек, в широкой толстовке и с красными от слез щеками. Все тот же, каким он видел его в день пожара. Чимин пытался пробраться в здание, кричал, бился в истерике, когда пожарные не давали ему пройти. Хотел лишь забрать альбом с фотографиями Северного Сияния, который оставили ему родители перед смертью.       Тогда сердце Юнги и не выдержало. Он не смог спокойно смотреть, как мальчишка рыдает, как царапается и пытается вырваться, как по щекам бегут горячие слезы. И он рванул, минуя растерявшихся пожарных, побежал, даже не осознавая, чем рисковал в тот момент.       Едкий запах дыма сразу забил ему легкие. Он смог достать альбом, но обжог всю правую руку, а потом огонь начал настигать его — здание рушилось на глазах, обломки падали, нанося раны по спине и голове. Ему едва удалось выбраться и отдать альбом, когда он потерял сознание и больше не вставал.       Юнги слышит, как Чимин говорит с ним и вырывается из только что настигнувших его воспоминаний. Мальчишка бубнит что-то нелепое и невнятно, отчаянно и неумело пытаясь скрыть свою симпатию и все свои чувства. Он пытается сделать попытку ответить, но мальчишка даже глаза от страха не поднимает, говорит без умолку, зачем-то оправдывается. — Помолчи, — Юнги говорит слишком тихо, и его не слышно. — Хён, ну... если захочешь, мы могли бы как-нибудь увидеться. Я знаю, что ты не помнишь меня, но мы могли бы стать друзьями, — Чимин все еще плачет, и от этого Юнги становится не по себе. — Я не хочу с тобой расставаться, — шепчет, боится сказать во весь голос. — Помолчи, Чимин! Ты можешь помолчать наконец? Дай мне сказать! — Юнги набирается смелости, чтобы крикнуть. Чимин ошарашенно смотрит сквозь слезы. Снова его не хотят слушать. Его сейчас опять прогонят. Только он не готов. Он теряется и замолкает, закрывая от страха глаза.       И в этот же момент Юнги забывает все, что хотел сказать так долго. Месяцы, а может, годы. Он просто подходит и целует мокрые щеки и губы, улыбается, слыша, как падает на пол коробка с пирожными и улетают к потолку воздушные шарики, как громко удивляется и теряется Чимин на такое признание. Он все такой же шумный, но кажется, такой довольный. — Ты мне тоже нравишься, Чимин, — Юнги говорит громко, чтобы Чимин его точно услышал. Больше ему уже ничего не важно — дальше можно слушать его. — Обещаю, что мы посмотрим вместе Северное Сияние, — добавляет он и ловит удивление на лице Чимина, ведь после того, как он очнулся, мальчишка ни разу не говорил об этом. Как и о своей симпатии. — Как? Откуда ты узнал, хён?