Aurora

      От страха Чимин закрывает глаза. Он тяжело дышит, скрывая слезы. Он словно прячется. Скорее от самого себя, чем от Юнги.       Он чувствует, что едва ли держится рядом с Юнги, признаваясь — не утаивая своей симпатии. — Я не хочу с тобой расставаться, — тянет со слезами Чимин. Он надеется, что еще раз сможет увидеть хёна. Напомнить о себе. О них.       Чимин расскажет хёну все. Они так мало разговаривали последнее время — Юнги все время был в своих мыслях, молчал, и Чимину начало казаться, что он стал раздражать его своими глупыми разговорами, бессмысленной болтовней в чужой палате, воспоминаниями о том, что Юнги даже не может помнить.       Чимин теряется. Он хочет звучать уверенно, а в итоге спешит, боится, не может поднять глаз и посмотреть на собеседника. До сих пор боится заглянуть в глаза Юнги — ему будет еще сложнее отпустить.       Он бубнит себе под нос, пятится назад, все еще держа в руках подарки, и совсем забывает то, что хотел сказать на прощание, когда перед ним человек, который нравится. Такого раньше никогда не случалось. И он всегда был смелым, решительным, но сейчас чувствует себя жалким, полностью обескураженным словами Юнги.       Чимин определенно все выдумал — начал разговаривать и впускать в свою жизнь, делиться секретами, любимыми вещами. Только он был откровенным и искренним, пока хён даже не мог его слышать. Он знал, что так будет. Знал, что не стоило сегодня приходить и встречать его после выписки, знал, что проснувшись, Юнги уже не вспомнит о нем, и, как оказалось, слушать тоже больше не станет.       В который раз...       Чимин ругает себя, мнется и хочет сбежать, обдумывая сотни мыслей сразу... За мгновение до того, как слышит слова хёна. Они звенят в оглушительной тишине, успокаивают его измученного и расстроенного.       За мгновение до того, как чувствует на своих губах поцелуи.       Чувствует поцелуи на щеках и скулах. Кожей чувствует и сердцем. И они теплые, настоящие. Поцелуи Юнги. И он ведет губами, словно пробует на вкус, заставляя все тело мурашками покрываться, а дыхание замирать. И Чимину действительно кажется, что рядом он не может дышать, слушая эти звуки, двигаясь чуть вперед — навстречу хёну.       Руки дрожат, и Чимин роняет пирожные на пол, а шарики отпускает парить под потолком. Он не в силах держаться — хватается за рукава куртки Юнги, цепляется, пока его целуют. Он счастлив, что Юнги целует его так страстно и одновременно осторожно. Он вновь обескуражен, растерян и совершенно смущен. Смущен своими мокрыми от слез щеками, дрожащими руками и коленками, тем, что это его первые неумелые поцелуи и даже тем, что не успел снять шапку.       Юнги лишь смеется в эти поцелуи и углубляет, проникает, и видит, как щёки Чимина горят, когда он прижимает к себе и пробирается ладонями сквозь слои одежды, оглаживая мягкую кожу мальчишки. И он настолько громкий, не умеющий скрывать своих чувств, постанывающий и поскуливающий откровенно, и держится только потому, что Юнги прижимает его к себе, не позволяя отстраниться.       Юнги целует напористо, и кажется, мальчишка рядом с ним не может собраться с мыслями. Он совершенно растерянный, маленький, плавящийся в его руках. И ему тяжело оторваться, но Юнги все же хочет побыстрее сбежать из больницы.       Чимин выглядит потерянным, но улыбается и прячет взгляд. Смотрит куда угодно, только не на него, пока не понимает смысл сказанных Юнги слов. — Как? Откуда ты узнал, хён? — спрашивает Чимин, снова пятясь назад. — Пойдем, — тихо отвечает Юнги. — Я тебе расскажу, — добавляет он, протягивая мальчишке руку. Манит за собой. — Куда, хён? — Чимин едва ли отходит от поцелуев, едва ли собирается с мыслями, едва ли перестает дрожать рядом с Юнги. Ему так много хочется спросить, узнать, рассказать, но сейчас он теряется, молча наблюдая за тем, как Юнги поднимает коробку с пирожными с пола, как тянется за воздушными шариками, как протягивает руку и ведет к выходу. — К тебе, — наконец-то говорит Юнги, совершенно точно сбивая с толку. Этот стремительный натиск будоражит Чимина, и он ничего не может ответить рядом с хёном. — Ко мне? — только мычит как-то по-детски, и всю дорогу до дома повторяет, что хёну у него не понравится, что места в его комнатке совершенно нет и что живет он на чердаке, потому что другое жилье позволить себе не может. Стесняется приглашать к себе.       Юнги же смеется, наконец, вдыхая свежий морозный воздух, ежится от холода и радуется, что может это делать, гуляя по заполненным людьми и машинами улочкам. Он может наблюдать за мальчишкой и рассматривать черты его лица, перемены в его выражениях, наслаждаться его такой искренней улыбкой и смущением, мечтать снова поцеловать розовые губы, которые Чимин иногда покусывает или облизывает так бесстыдно и сладко.       Мальчишка любопытничает откровенно и спрашивает обо всем, что Юнги видит. Но Юнги не хочет сравнивать с тем, что было. Ему не важно ничто сейчас. Только Чимин рядом. Только его рука в своей. Только заразительный смех. Только голос, к которому Юнги привык. Тот голос, в который он сразу влюбился.       Чимин застывает на месте, еще раз предупреждает Юнги и только тогда ведет за собой по старенькой лестнице на последний этаж — и в следующий миг хён оказывается запредельно близко.       Юнги не видит границ, обнимает и откровенно наслаждается — как никогда прежде. Делает то, что не мог делать, пока был в коме так долго. Пока мог только чувствовать рядом тепло мальчишки, пока мог только мысленно рычать от его присутствия, от поцелуев, на которые был не в состоянии ответить. И снова рычит, выплескивая наружу все те чувства, которые он отрицал. Сожалеет.       Мальчишка суетится, помогая раздеться. Вешает одежду, болтает без умолку о скудном интерьере комнатки, в которой он живет, и снова суетится. Но Юнги замечает, знает, что больше всего его волнует не это. Он дергается от прикосновений, замирает, когда ощущает его руки на своей талии. И все же постепенно расслабляется, просто потому что, кажется, не ожидал от него таких прикосновений. Как и признаний.       И Чимин слаще чая, которым угощает. Он дрожит, сидя на коленях у Юнги, и все же решается спросить. — Что ты чувствовал, хён? Тогда... когда был в коме? Ты ведь не помнишь меня, хён? —«Должно быть, хёну было одиноко там. Холодно и темно», так думает Чимин, но он теряется и начинает плакать от того, что говорит ему Юнги. — Мне казалось, будто я горел. Кровью истекал, — признается Юнги. Сейчас все уже прошло. Давно прошло, но без Чимина рядом не было бы этого пожара в груди, не было бы зеленого пламени, которое прожгло его душу, не было бы этой борьбы. — Внутри все горело, и я не понимал, что происходит. Не понимал, почему было так больно. Понял потом... когда очнулся уже прикованным к кровати. — Очнулся? — удивляется Чимин, осторожно дотрагиваясь до волос Юнги, ведя пальчиком по ушной раковине, рассматривая хёна, который в такой близости рядом с ним, но теперь тот может улыбаться, разговаривать с ним, дышать прямо в кожу, обнимать и целовать так, что сердце замирает. — Да, я все понимал. Все чувствовал, — признается Юнги и ловит запредельное смущение. — Тогда... — мычит мальчишка и хочет отстраниться, сбежать, провалиться сквозь землю, но Юнги не дает. — Ты... знаешь... что... — никак не может договорить Чимин. — Что я тебе нравлюсь? — Юнги играется, издевается над раскрасневшимся Чимином, прижавшимся к нему. Мальчишка в страхе даже голову не поднимает. Вероятно, он хотел, чтобы Юнги все помнил, но никогда не думал, что это действительно может произойти. — Что ты целовал меня? Касался? Смотрел рядом со мной кино, которое я не мог видеть? Звал посмотреть вместе Северное Сияние?       Снова душа рядом с Чимином горит этим ярким зеленым пламенем. Снова рядом с ним опасно и горячо. Только вот мальчишка пускает слезы ему в шею и не думает вспоминать. Юнги целует эти пухлые смуглые щеки, вытирает слезы и успокаивает, поглаживая по спине.       В его комнатке уютно. Юнги рассматривает невольно, пока Чимин достает одеяло и запасную подушку. Здесь нет большой кухни, нет телевизора, нет даже отдельной спальни, а окно настолько маленькое, что вряд ли способно пропускать солнечный свет. Единственный шкаф завален одеждой, а книжная полка ломится от книг. Книги у Чимина лежат без присмотра повсюду, создают уют. На стенах фотографии. И почти каждая из них — фотография Северного Сияния.       Юнги тут нравится, даже если места на двоих катастрофически мало. Чимин ежится от холода и жмется ближе к нему, устраивается удобнее на старом диванчике, рассчитанном явно на одного человека. Даже это Юнги нравится. От этого тело мальчишки в опасной близости — горячее и мягкое, с изгибами и, кажется, в нем нет недостатков.       И теперь Юнги боится показать себя. Пусть мальчишка видел его таким, изуродованным пожаром, сам Юнги долго не мог смириться. Он покрыт шрамами, которые не хочется показывать. От этого становится не по себе. — Хён, ты помнишь, что с тобой произошло? — снова интересуется Чимин.       Чимин его не помнит. Он вспомнил о Чимине, помнил о нем даже когда очнулся после почти двух лет, проведенных в коме, но вот сам Чимин его забыл.       Тело Юнги снова пронзает это пламя. Горячее, жестокое. Сводит с ума так сильно, что он не может говорить. — Я... Чимин, откуда у тебя эта шапка с завязками? — Юнги помнит ее до сих пор. Помнит мальчишку в истерике, помнит красное лицо и слезы, помнит голос и отчаянные крики, помнит, как бросился в самое пекло вместо него. И сейчас он рядом — спустя два года — и так хочется, чтобы Чимин помнил, чтобы кричал, чтобы был невозможно громким и игривым рядом с ним, забирая всю ту боль, что пришлось преодолеть.       Юнги не жалеет. Чимин драгоценный. — Мне родители подарили, уже давно, — отвечает Чимин, немного пугаясь, когда Юнги нависает сверху, когда смотрит прямо в глаза и практически вжимается всем телом в него. — Хён... я тебе рассказывал про них. — Да, что они оставили тебе альбом с фотографиями. С Северным Сиянием, — мальчишка согласно кивает, не понимая, к чему ведет Юнги. — Они много путешествовали. И постоянно охотились за Аврорами, — Чимин снова кивает. — Они познакомились на Крайнем Севере, работали фотографами. И долго не могли найти общий язык. И были идеальной парой. И ты так и не успел съездить с ними вместе посмотреть Северное Сияние. И этим альбомом и этой шапкой ты дорожишь больше всего на свете.       Чимин замирает. Чимин не говорил. Не говорил об этом, когда Юнги был в коме. Не говорил об этом даже тогда, когда хён проснулся. Именно об этом он теперь никому не рассказывает. Раньше он часто с восхищением говорил друзьями и бабушке с дедушкой, гордился родителями. Но его устали слушать, постоянно затыкая и обрывая на полуслове.       Он уже и не помнит, когда в последний раз рассказывал именно об этом.       В последний раз... давно. По телефону. Незнакомцу. И кажется, тогда он плакал. Как плачет сейчас. Не мог успокоиться и ревел трубку под тихий голос незнакомца. Тот сказал, что приедет и выслушает. Чимин даже выбежал на улицу, чтобы встретить и проводить до своего офиса — небольшой туристической фирмы, занимавшейся организацией путешествий на Крайний Север. — Хён... — Чимин скулит, не в силах сдержать слезы. — И ты собирался встретить меня в этой шапке, — улыбается Юнги. Мальчишка кулачком трет слезы и не может успокоиться, даже когда Юнги его целует, когда вжимается в его тело, когда ладонями по спине гладит. Чимин громко скулит от потрясения. Дрожит. Сожалеет, хоть и не должен. Юнги все равно бы это сделал. И даже сомневаться бы не стал. — И собирался угостить вкусным чаем... — не договаривает Юнги.