Велен окрашен в красный

      Март всегда был хлебным месяцем — в Велене уже начинал подтаивать снег, местная фауна оживленнее тянулась к домашнему скоту, а иногда и к чему покрупнее. На выручку — хоть хлеб ешь, хоть водой запивай. Можно и не заметить, как вдруг раз — и живешь на широкую ногу.       В Реданию сейчас соваться смысла не было, да и в Темерию тоже — не охота потом оказаться со стрелой в жопе. Эскелю нужна была стабильность — а болота Велена всегда готовы ее дать. Утопцы, водные бабы и накеры. Платят мало, без изысков, но обманывают редко, а работы много.       Стабильность. Обыденность. В самый раз.       На сей раз Эскеля занесло в село Беньковое. И, если вкратце, то название подходило местечку в самый раз. Дыра на отшибе мира, сюда даже накеры и тролли лезть боялись — возьмут еще, да помрут со скуки.       Отлежаться после водной бабы, которую пару дней назад прибил на болотах, и обратно, на вольные хлеба. А пока — жженка и внутрь, и наружу.       Весемир от такого перевода продуктов, конечно бы, обосрался. Но старика здесь не было, и это развязывало Эскелю руки. Пару раз он ущипнул подавальщицу.       И тут, едва рана на бочине начала затягиваться, в корчме начинают шушукаться — страховидло, мол, завелось. Парочку местных то ли изорвало, то ли выпило, а может и все сразу. Причем давно уже свирепствует, но поутихло, а теперь вот снова вылезло. Можно сказать, оттаяло по весне.       У Эскеля на этот счет, конечно, появились вопросы.       Во-первых, чудище, чтобы осесть в этой дыре на краю света, должно быть ужасно глупым, а во-вторых — пожирая местных можно откинуть копыта и без посторонней помощи.       Но заказчица, дочка пастуха, которая представилась Марией, обещала денег, как за трех водных баб.       Одна драная бочина вместо трех — всегда хорошая сделка, подумал Эскель и кивнул ей. К тому же, руки ему никто не протянул. Зато — пригласили в дом. Дали табурет. Налили чаю.       Это ж с каких пор ведьмаков начали так жаловать? Принесет ребрышек — и можно начать себя щипать.       Ребрышек не принесли.       Мария, это вычурное имя прям застревало в зубах. Она уселась на лавку напротив, принялась за пряжу. Деловитая, мать ее, Марылька.       — И с чего мне начать? — спросила Марылька.       — С начала.       Она наигранно вздохнула.       — Ага, а суп едят ложкой. Если бы все было так просто…       — Все просто, — пожал плечами Эскель. — Где видела, что видела и как это было.       — Ну… оно нападало ночью.       — Ага.       Если хорошенько подумать, то с таким умением излагать мысли девке не мешало бы напомнить, что суп и правда едят ложкой. Днем высовывались на люди только те, у кого мозгов меньше, чем у комара, или те, кто мог запросто спалить всю деревню одним взглядом.       Деревенька все еще стояла.       — Оно то ли выпивает их, то ли раздирает… Я видела трупы.       — Ага. А тебе какой с того прок?       — Прок? — Марылька хлопала своими большими карими глазищами, будто не она только что предложила ему три сотни новиградских за то, что так изворотливо называла «оно»       — Дом бедный. Одета ты в старое. Ночью, явно, носа из дома не кажешь. Почему именно ты?       — Скажем так, личные интересы.       — Из личных интересов режут глотки, а не местных чудищ.       — Что-то я не припомню, чтобы ведьмаки отказывались от денег и жженки.       В этом Марылька была чертовски права. На три сотни крон Эскель протянул бы до лета без драных бочин и портков в говне и грязи, но дело ему ой-как не нравилось.       Не заказывают бедные девки чудовищ. Не называются Мариями и не имеют трех сотен крон, на которые спокойно можно свалить в Новиград или Оксенфурт в поисках лучшей жизни.       — Давай рассказывай. Где трупы, как выглядели, — начал Эскель. — И почему старейшине нет до чудовища дела.       Марылька так рассмеялась, что даже отвлеклась от пряжи.       — Этот старый хрен возвел чудовище в божество. Слышал же, про болотных ведьм? Слышал ведь, да?..       — Да слышал я, слышал.       — Их там почитают, подношения приносят. Девок и парней молодых им отдают. Все как надо — прям по обычаям.       Она скривилась, закусила губу и вернулась к пряльнице. Еще секунду назад ее пальцы умело перебирали пряжу, теперь она начала путаться.       — Допустим.       — А ведьмы их защищают. С голоду не дают помереть. От утопцев там, все дела…       То-то первый заказ, как только сошел снег, Эскелю достался именно на болотах и именно на утопца.       — И что?       — Вот старый дурак и нашел себе божество. Местную, так скать, ведьму. Он ей кого похлипше или кто провинился на поле раз в месяц оставляет — и тихо.       — И утопцев прям меньше?       — Утопцев меньше, чудище зато есть. Так себе замена.       — Так себе. И долго так?       — Зимы две точно.       Две зимы… Значит зимой оно никуда не прячется, не спит.       — И зимой жертв в поле оставляли?       Марылька кивнула.       — Они возвращались?       — Нет.       Значит, он всегда голоден. Или низший вампир или кто-то из гулей. Другие обычно зиму могут перетерпеть.       — И хочешь сказать, беспокоить это начало тебя только сейчас?       — Личные интересы.       Пф. Видел Эскель эти личные интересы — все всегда сводилось либо к койке, либо к деньгам. Увидев увесистый мешок, полный новиградских крон, Эскель поставил на деньги, но задаток взял.       — Где там это ваше… — Эскель на секунду задумался, как бы правильно вообще назвать это чудное местечко, -…жертвенное поле?       — Иди в сторону гор, до развилки. Где в центре большой штырь из земли торчит, там и нужное тебе поле.       Зачем посреди поля торчал большой штырь, Эскель решил не спрашивать. Перед вылазкой на вольные хлеба он успел побывать в Новиграде — подлатать броню, пополнить запасы, заглянуть в Пассифлору. Заодно прогулялся и по площади Иерархов — заглянул на казнь. Жгли чародеев, пятерых сразу, вот только правда чародейкой была из них только одна.       Эскель уехал из города еще до того, как тела на штырях обуглились.       Поле находилось совсем недалеко от села. Из земли торчали молодые побеги, но небольшой кусок не был ничем засеян. Тот самый, откуда из земли торчал штырь.       Даже не пришлось подходить, чтобы понять, что он насквозь пропитался кровью, и причем свежей. Чудовище недавно кормили.       Гуль бы не насытился одной жертвой и пошел бы дальше в деревню. В корчме говорили, что кто-то буйствует, но этот кто-то явно имел мозги или их зачаток.       Его кормили, почти как домашнюю скотину — в одном месте и порциями. Катакан?.. Катаканы куда более ненасытны, вокруг ни клочка шерсти.       Похоже, местный оберег решил сходить в деревню за добавкой, но съел кого-то не того. Вряд ли низшему вампиру есть дело до того, кто там пьяница, а кто кузнец.       Смрад крови стоял на все поле, свежий. Кровь молодая. Немудрено, что после такой вкусной жертвы у него разыгрался аппетит.       Эскель шел по запаху крови через все поле, след вел к лесу. А точнее — к заброшенным охотничьим домикам, от которых прямо-таки разило за милю.       Черная кровь — то еще дерьмо, по сравнению с ней — самая паленая водка просто райский нектар, но выбирать не приходилось. Тут как бы или укусишь ты или укусят тебя.       Эскель выпил полпузырька, поморщился и зашел в охотничий домик. Дверь оказалась не заперта, но была заколочена. Кто-то отодрал прибитые доски и пробрался внутрь.       Он крепче сжал рукоятку серебряного меча и подошел к стене, которая отделяла спальню от прихожей.       Пахло гнилым сеном и кровью.       Шаг — никого. Сидит в сене, а тронь — выпрыгнет и вцепится в шею. Можно было бы ткнуть мечом в сено наугад, и если повезет, попасть в горло или башку, но язык вампира хотелось бы сохранить нетронутым. Пригодится еще.       Твою мать, опять столько водки на бочину перевести придется.       Ламберт бы просто ткнул не глядя, да и дело с концом.       Эскель откинул сено сапогом и увидел серую спину. Вот холера, ведь не угадал — брукса!       Прошло мгновение, прежде чем он замахнулся, не меньше. Но прежде чем рубанул наотмашь, услышал:       — Помоги.       Голос был сиплый, будто прокуренный, пропитый или простуженный. А то и все разом.       Геральт рассказывал про Скрытого на зимовке. Тот говорил примерно так же, мол, ему до жопы больно говорить.       Похоже, привилегии жить в нашем мире достались только высшим собратьям.       — А вот сейчас не понял, — спокойно сказал Эскель, но меча в ножны не убрал.       Ламберт бы, конечно, рубанул безо всяких демагогий, но не так уж часто за три сотни крон помимо рваных ран и ссадин тебе еще устраивают представления низшие вампиры.       Грех отказываться.       — Я догадываюсь, — медленно продолжила брукса, все еще пряча башку в сене, — что тебя послали меня убить. Чувствую вонь серебра и твою собственную…       — Это так, — он пожал плечами.       — Я не собираюсь нападать.       — Верю-верю.       — Я сейчас встану, — прохрипела брукса, — и… попробую объяснить.       Вот уж чего-чего, а бруксы перед ним не объяснялись. Кровушку пить — пили, мочить в болоте — мочили, но чтоб объяснения! Нет, такого еще не было.       — Вставай.       Брукса выпрямилась и отшатнулась, только завидев Эскеля, в угол.       Странно, вроде ведь даже недавно брился?       — Ведьмак?.. — ошарашенно прохрипела она.       — А кто ж еще?       — Да черт вас знает, — буркнула она и отвернулась к стене. — Может, старейшина таки дал дуба и за мной пришли с лопатами.       — Тоесть Марылька не врала… — шепотом протянул Эскель.       — Не врала о чем? Что за Марылька?       Ах да, у вампиров ведь до задницы четкий слух. Жаль, что не было с собой фляги — беседы с бруксами лучше вести под что-то покрепче.       — Что ты здесь что-то вроде домашней собаки. Подкармливают, холят, лелеят…       — Только подкармливают, — отрезала брукса.       Что в этих случаях вообще говорить-то надо? Эскель в два шага оказался около бруксы и приставил меч ей к горлу, чтобы это побыстрее закончилось. Пусть в два счета, с остриём у шеи, выдаст все, что хочет, и дело с концом.       — Н-не надо, — хрипела она. — Я… я ч-человек.       Да уж, после этой зимовки не один только Геральт привезет интересные истории. Не убитый король, конечно, но тоже сгодится.       — Да что ты?       — Последний, кого привязали к столбу, был молодой солдатик, — сглотнула она, — не пропитый, не убогий. Может, просто дезертир, или пленный, я не знаю.       — Во что он был одет?       — В-в. в ч-черное…       — Значит пленный, — отрезал Эскель.       — Молил не трогать. Говорил, у него есть деньги, дядюшка на родине и любимая женщина…       — А женщину случаем не Мария звали?       — Мария.       Это что же получается… Нильф попал в плен, бежал, украл денег и охмурил деревенскую девку, чтобы та его покрывала? Или Эскель уже совсем перестал понимать, что творится в этом мире без утопцев и гулей.       — Убери меч. Прошу.       Едва ли низший вампир разбирался в том, кто дезертир, а кто нет. Высший — быть может, но перед ним стояла самая настоящая брукса. Серая кожа, торчащие клыки, красные глазищи.       Эскель, на свою голову, убрал.       — Я слышала, что ведьмаки могут снимать проклятия. Что однажды ведьмак дочку короля расколдовал от проклятья. Что… это возможно.       Даже брукса из села Беньковое, маленький местный божок, знала, что однажды Геральт расколдовал принцессу Адду. Интересно.       — Выбиралась в деревню?       — Только когда поем. Тогда есть… силы, чтобы принять человеческий облик.       — Вот как.       Брукса кивнула.       — Тогда я хожу, слушаю. Собираю информацию, скажем так.       — Информацию?       — Что это за мир и как я здесь очутилась.       Все чудесатее и чудесатее. Вопросов было слишком много и как всегда — никаких ответов. У Эскеля был простой, до жопы простой выбор — рубануть уже ей башку или просто уйти.       — Помоги мне, ведьмак.       — Я не работаю задаром, — ответил он инстинктивно.       Едва ли у бруксы был хоть драный серебрянник, а если и был бы, то Эскель бы не взял.       — Катись из деревни к чертовой матери, чтобы я тебя здесь больше не видел. Узнаю, что не ушла — найду и прирежу. Поняла? Шутница, мать ее, нашлась…       По крайне мере, Эскелю хотелось в это верить. Хотелось просто думать, что не существует более страшных мутаций, чем те, через которые проходят ведьмаки. Ведь если есть на свете чародей или какая хвороба, схватив которую можно стать бруксой, гулем или еще какой-нибудь хуйней, тут надо больше, чем просто бутылка водки.       — Поняла, — прохрипела брукса.       В тот же вечер Эскель, прежде чем уехать из Бенькового, кинул кошель в окно дома Марыльки.       Один хрен, ему никогда не давались эти дурацкие душевные разговоры, в духе «мне жаль».