Велен окрашен в красный

      Стоило уехать из Бенькового, как жизнь вернулась в прежнее русло. Утопцы, гули — пятьдесят крон за каждого и будь добр, вали, мастер ведьмак.       Сейчас Эскель направлялся в сторону деревеньки под названием Рудник: там, поговаривали, завелся дракон, а за тварей летающих всегда платили больше.       Скакать дотуда не меньше трех дней, если верить карте.       Но на дворе стояло лето, дождь не намечался и путь уже не казался таким хреновым, если не считать онемевшей в седле задницы. Стоило выехать с болот, как вдруг показалось солнце, сухость и цветущие одуванчики.       Спать в эту ночь, похоже, Эскелю тоже придется среди одуванчиков. Уже смеркалось, а ни впереди, ни позади — ни деревни, ни корчмы. Хрен их поймешь, эти проселочные дороги. То деревни одна за другой понатыканы, то скачешь весь день и на пути встречаешь одного полудохлого купца, у которого, к тому же, нет солонины.       Если бы Эскель в этой дряной стране что-то и решал, то запретил бы купцам зваться таковыми, если не могут продать добротный кусман солонины или чего поинтереснее.       Эскель устроился недалеко от дороги. Развел костер, подложил под голову сумку и только задремал, как ему в лицо прилетело что-то тяжелое и явно звенящее.       Мешочек. От мешочка несло кровью.       И как это он проворонил? Стареет, теряет навыки. Узнай о таком дядюшка Весемир, отвесил бы Эскелю такого леща, что неделю бы потом глаз сомкнуть боялся.       Эскель отряхнулся, выругался себе под нос и присел.       Перед ним стояла та самая брукса. Ну твою ж мать, так ведь хорошо лето началось.       — Там тысяча крон, — прохрипела брукса. — Теперь поможешь?       — Твою мать… Нет, блядь, что?       Посреди ночи его каким-то хреном выследила брукса, которую он в последний раз видел по весне. Достала откуда-то тысячу крон и обратилась за помощью. Охренеть можно, вроде ж не пил ни вчера, ни на ночь.       — Я говорила уже и повторю — я человек. На мне какое-то сраное проклятье, — продолжала она, — и ты, похоже, единственный человек, который не прибьет меня сразу лопатой.       Лопата была бы просто отличным решением.       — Я не человек.       — Да без разницы!.. — выпалила она. — Ты сказал мне убраться из деревни — и я убралась. Ты сказал, что работаешь за деньги — вот тебе деньги!..       Все, что касалось проклятий, Эскель предпочитал даже не трогать. Работать руками всегда гораздо проще, чем головой. Пару раз махнул мечом — и готово. А тут сиди, думай, как эту хуевину расколдовать.       Эскель слышал о разных проклятиях и заклинаниях. От магической компрессии до страшной чесотки, но про такое не рассказывала даже самая искусная чародейка.       — Это будет стоить три тысячи крон, — спокойно ответил Эскель.       Меньше чем за три тысячи он даже трогать это не хотел, хотя и этого кошелька хватило бы с головой, чтобы прямо сейчас свалить куда-нибудь под Новиград и жрать свиную рульку, запивая пивом, пока штаны на пузе не лопнут.       Геральт всегда говорил, что не особо-то и рад всей той хуйне, что приключается ему по жизни, но он и из-за своей славы берет втрое дороже, чем Эскель. О ком слагают баллады, тот и диктует цены. Ведь утопца вам будет убивать сам Белый Волк, а не Ярик из деревни Зажопная, та, что за Хуевыми горами.       — Грабеж!       — Грабеж. А брукса не будет мне диктовать, сколько мне брать за твое проклятие и проклятие ли вообще. Вот только любой другой ведьмак всадил бы тебе меч промеж ребер, прежде чем ты бы успела пикнуть.       — А ты почему не всадил?       — Я любопытный.       Брукса фыркнула и задрала нос так по-человечески, что Эскелю стало не по себе.       — То есть, если я приду с тремя тысячами крон, ты не откажешь мне в помощи?..       Эскель вздохнул.       — Нет. Не откажу.       И, ради своего же сна, где она их взяла он тоже спрашивать не станет.       Брукса походила из стороны в сторону вокруг костра, потом вырвала кошель прямо у Эскеля из рук, оставив после себя три царапины от когтей. Маленькие бритвы.       — Я найду тебя, когда соберу три тысячи крон, — прохрипела брукса.       И Эскель точно знал, что она найдет.       За грифона заплатили вдвое меньше, чем обещали, а больше заказов не намечалось.       Точнее как — либо не собирались платить, либо чудовищ и вовсе не было, а все сплошь богатое воображение, либо уже прибили всем селом, с лопатами, граблями и тяпками.       Причем гуля.       Эскелю удалось полюбоваться на гордых сельчан и на их работу. Даже похвалил — тут, ни убавить ни прибавить — получился отличный фарш. Жаль только, что труп уже подгнил, и никакие его органы, даже костный мозг, не годились для зелий. Разве что для черной крови, но этого добра, после последнего ночного разговора, он запас столько, что хватило бы года на два вперед.       Лето близилось к концу, в карманах — только медяки да серебряники, которых хватило на постную похлебку и маленькую комнатку в корчме.       За окном разбушевался дождь, и Эскелю совсем не хотелось ночевать на улице, пусть и сохранив последний медяк. Завтра он снова вернется на тракт, и кто знает, может ему попадется кто-то, за чью голову готовы отдать минимум сотню-другую.       Среди ночи Эскель проснулся, стоило ему унюхать слабый запах крови, доносившийся за версту. Он уже знал, что у него скоро будут гости, но не успел надеть рубаху, как старая знакомая беспардонно влезла в окно.       На этот раз она выглядела по-другому. Как человек. Только пахла как брукса. Поела, значит, недавно…       — А ты меня ждал.       — Удивлена? — усмехнулся Эскель.       — Да не особо. Хорошо что ждал, — сказала она и снова кинула в Эскеля мешочком с деньгами. На этот раз — поувесистей. — Вот. Как ты и просил. Три тысячи.       — Три тысячи, — повторил Эскель и методично пересчитал каждую крону.       Вышло на пять монет больше. И что странно — металлическим запахом несло только от пары монет, не больше.       — Теперь ты мне поможешь?       — Теперь помогу, — ответил Эскель.       В животе урчало от этой постной дряни. Завтра же, перед тем как думать, что делать дальше, Эскель купит себе свиных ребрышек и большую кружку пива, а уж потом… вот тут сложнее.       — Вижу ты в этот раз сытая.       Брукса поморщилась и отвернулась.       — Иногда приходится. В той деревеньке ты видел, что бывает, если меня долго не кормить.       — Своими глазами не видел.       — Я сяду? — спросила брукса и уже села рядом с Эскелем на кровать и закинула ногу на ногу.       В комнатушке не было ни стула, ни стола. Кровать, подушка, набитая сеном и одеяло.       — Если я долго не ем я… как бы это правильно обьяснить-то, — она схватилась за голову руками и наклонилась вниз, — теряю себя, что ли. Боже, что я несу. Совсем разучилась формулировать мысли.       — Я понял.       — Да ну?       — Если ты и правда человек в теле бруксы, то…       — Да! Да черт возьми! Боже… Не думала, что мне придется это доказывать…       — … то от голода у тебя стирается грань между человеческой личностью и личностью бруксы. Ты приобретаешь, грубо говоря, животные инстинкты.       — А… ты об этом.       — Я об этом.       — Тогда да. Я имела в виду именно это… — сказала она.       — И, раз уж ты человек, у тебя должно быть имя.       — Да, да, конечно… Рут. Да как угодно, так и называй, честно…       — Эскель.       — Что?       — Меня зовут Эскель.       — А, — дергано улыбнулась она. — Да. Приятно познакомиться и все такое, — и протянула руку.       Эскель пожал.       Можно сказать, заключил только что контракт с бруксой, которая бруксой, похоже, вовсе не являлась.