Велен окрашен в красный

      Как оттаял снег, настало время убираться из Гелибола. К хорошему быстро привыкаешь: вино, мягкая кровать, женщина… в рутине дней была своя привлекательность и своя напасть. Бок не болел с самых заморозков, но трещала башка.       Потому, недолго думая, Эскель отнес сапожнику подлатать сапоги, а мечи наточил сам. Казалось, что оставшись в Гелиболе, здесь, с Катариной, на этих гребаных шелковых простынях, Эскель не сегодня, так завтра — растворится в приторном аромате сандала с жасмином или потеряется в шитых коврах.       — Дурак ты, — спокойно сказала Катарина, застав Эскеля на заднем дворе на разминке. — Вот просто феерический дурак! У тебя есть еда, вода, крыша над головой… Катарина закусила губу.       — Ведьмаки не созданы для любви или чего ты там себе напридумывала. Мы рождаемся в муках и…       — …и умираем в крови, — сказала она и губешки задрожали, — я помню. Феерическая глупость. Что ты, что твоя упырица — просто двое самоубийц! Девчонка наверняка нашла свою смерть на тракте, и там же ее найдешь ты. Не в этом году так в следующем.       — Пожалуй.       Ничего не оставалось, кроме как пожать плечами. Эскель убрал меч в ножны и подошёл к Катарине. Дурная женщина, всхлипывающая чародейка. Йеннифэр была чертовски права — чародейки, пускающие слезы из-за любви и правда выглядят жалко, и в этом они так похожи на простых человеческих женщин.       — За это я тебя и люблю.       — Придурок… Идиот!       Выкрикнув это, Катарина вдарила маленьким кулачком Эскелю по груди и уже спокойно продолжила:       — Я велю повару положить тебе в дорогу солонины и сушеных фруктов. Фляжку вина, нет, даже две, но небольшие, а еще…       — Ещё?       — сухарей, — отрезала она и шмыгнув носом, скрылась в доме.       Пожалуй, Катарина перестала бы быть собой, если бы даже с разбитым сердцем не приготовила гостю в дорогу сумку, доверху набитую всякой всячиной.       Наверху оказался инжир и ещё что-то сладкое и восточное, у этой штуковины было какое-то причудливое название, но Эскель забыл его сразу же, как оказался на улице Гелибола.       Козинаки.       Прозрения всегда приходили на ум в самый неподходящий момент. На этот раз Эскеля задержали на подъезде к Оксерфурту без подорожной грамоты, на которую всем давно уже насрать, ведь Радовид уже который месяц отдыхал в царской усыпальнице. И интересное дело получается — царь давно уже помер, а идиоты-то остались.       И вот, глазом моргнуть не успеваешь, ищешь утопца какого, на худой конец накера, а находят — тебя. Ещё с утра Эскель скакал к Оксенфурту, рыбному месту на утопцев и толстые кошельки, теперь чистому от мирных граждан, желающих его сжечь, а к обеду уже трясся в телеге в кандалах, как какой-то приблуда. И в пору бы думать, чего говорить или куда деваться, а в голове ветер и новое причудливое слово — козинаки. Орехи в меду…       Правда, как оказалось, Оксенфурт это вам не Новиград, реданцы не закрывают без суда и следствия. Бумаги пишут, дело ведут, а значит, есть шансы не кануть в лету — и поминай как звали.       Старенький смотритель тюрьмы, к которому после полудня стояла целая очередь из будущих заключённых, медленно зачитывал приговор. Повинность, деньга, сколько сидеть.       Это здесь всегда были такие порядки или Нильфгаард и до Оксенфурта добрался со своей дотошностью? Быстро, суки, работают. Если бы Эскеля здесь и сейчас не спешили закрыть со всеми остальными, он бы даже пожал руку этому милейшему подслеповатому старичку.       — Имя. Фамилия… — прогнусавил старичок, когда очередь дошла до Эскеля.       — Эскель.       — Фамилия.       — Нету.       — Итак, Эскель Нету, вы обвиняетесь в незаконном пересечении границы, — он поправил монокль и сощурился, — грязных ботинках и избиении стражи. Вы имеете право хранить мычание…       — Молчание?..       — Ой, дохуя умный нашелся, тьфу, — скривился старик. — Приговаривается к шести месяцам тюрьмы и общественным работам. Сле-е-едующий…       Нормально рабочий сезон начался, ничего не скажешь…       Эскель неохотно плелся к своей камере и думал, куда же денут Василька — продадут или себе оставят. За такого коня можно срубить пять тысяч крон, черт бы его побрал, не меньше…       — …вы имеете право хранить журчание, — продолжал гнусавить старик за спиной.       — Да хоть, блядь, бренчание, — вторил ему Эскель, пока плелся к своей камере.       Тюремные будни не сильно отличались от детства в Каэр Морхене. Скромно, сыро, а в тарелке какие-то грибы.       В принципе, можно и так до зимы протянуть, ещё и живым. Вот Катарина-то обрадуется, вот это затрещину она ему отвесит, как только узнает, как Эскель провел этот сраный год.       На улице стояла оттепель, а спустя неделю подморозило, мокрая соломенная лежанка задубела и заснуть удавалось только самым отчаянным.       И вот, одним ранним морозным утром, замок в камеру Эскеля открыли ключом и выбили дверь сапогом.       — Ведьмак?       — Ведьмак, — ответил Эскель.       — На выход. Манатки заберешь у смотрителя.       — А чем обязан?       — Нет, он меня, блядь, спрашивает! — прикрикнул стражник, — сначала нахватает знакомых из Оксенфуртской верхушки, молчит, как грёбаный партизан, а потом он блядь спрашивает — чем обязан!       Знакомые? Из Оксенфуртской верхушки? Дела…       Уж не Йеннефер снова вернулась к Эмгыру под крылышко? Или Трисс наскучило в вычурном Ковире?..       Впрочем, сейчас явно не место и не время выяснять, кто же такой щедрый и влиятельный решил замолвить за него словечко. Дают — бери, бьют — беги. И Эскель взял — и подорожные сумки с эликсирами и ядами, и узелок Катарины, на верхушке которого остался только инжир.       Сожрали уже козинаки, бляди.       То ли на радостях, то ли от горя, в тот же день Эскель взял контракт на утопца у рыбацкого брода, там же его и прибил, а вечером… ну, гулять так гулять — заглянул в Алхимию.       Хотел пропустить только кружку-другую, но все закрутилось и завертелось в бешеной круговерти пьяных рож и дешёвого пива. Он опрокинул одну, затем вторую, и вот, сам того не помня, оказался за столом с Геральтом и каким-то заморским хером в цветастом кафтане, которые только-только ввалились в корчму уже знатно поддатые.       — Геральт! Мать твою, Волк! Сколько лет, сколько зим, сколько бутылок паленого самогона!       — Это хорошо тебя развезло, — заметил Геральт, — двушка, глубока, ещё жженки! Мне, и моим тварищам!       Второй тварищ был ещё сильнее в кашу, чем Геральт. Эскель было планировал присоединиться к этому дружному забытию и поделиться историями, одна охуительнее другой, как в секунду протрезвел.       «Двушка», которую подозвал Геральт, поставила перед ними на стол три стопки и тут…       От нее пахло мятой, пивом и сдобой. В кармане передника звенели монеты, а лицо такое красное, будто об него настойчиво тёрли бурак.       Рут.       — Я щас. Я щас, — сказал Эскель и без лишних вопросов уволок ее за угол.       А как только они скрылись из виду толпы, в маленьком проёме между залом и кухней, Рут хлопнула в ладоши и жадно поцеловала Эскеля.       — Я знала, что ты зайдешь сегодня за выпивкой.       — Знала?..       Она кивнула ему с гордым видом и, вытерев руки о фартук, сняла его и бросила в угол. От тяжести монет он едва не проломил пол.       — У меня в городе уши. Много ушей. Боже, как от тебя несет плесенью и болотом. Я сейчас распоряжусь, чтоб налили бадью… сейчас, — протараторила она и снова впилась поцелуем.       Она определенно больше не была упырицей. От нее не несло кровью, щеки были слишком красными и горячими, и Эскель, черт возьми, отвечал на каждый ее жадный поцелуй.       Много вопросов, мало ответов, но Эскель всегда был из тех, кто не умел спрашивать и не любил отвечать.       Но Рут отстранила его одной рукой, стоило только потянутся к завязкам на платье.       — Обожди, все комнаты заняты, сегодня вся корчма забита под завязку. Я пригласила бардов, подала неразбавленное пиво. В городе важные люди. Клювом лучше не щёлкать, с чужими не заговаривать… Будет много битых рож и пустых кошельков, надо стричь бабки, пока они сами прыгают к тебе в карман…       Эскеля мало волновали барды, сколько воды в его кружке и «вообще».       — Твоих рук дело?       — А чьих ещё? — усмехнулась она и провела тыльной стороной ладони по щеке Эскеля. — Боже, я скучала.       Эскель оказался менее сентиментален.       — Насколько я знаю, здесь раньше Штефан заправлял…       — Заправлял, пока не проигрался в карты. Как ты там говорил? Новиград — город возможностей. Завтра тебя могут найти в канаве или с золотым скипетром в руке.       — Ты же не играешь в карты.       — На всё воля случая. Новичкам везет… или не новичкам, — пожала она плечами. — Иногда жизнь ничему нас не учит. Она просто ставит подножку, а потом даёт в руки карту… и остаётся только выбирать — играть или ползти к обочине и хромать.       — Я вот нихера щас не понял.       Вряд ли это можно успеть рассказать здесь, в грязном углу корчмы, где над головой свил паутину паук-крестовик и сейчас с аппетитом жрет муху, но попробовать стоило.       — Мне не вернуться в свой мир, — спокойно ответила Рут. — Никак. Я платила чародейкам баснословные деньги, а они разводили руками…       — Но деньги брали.       Рут облизнула губы и рассмеялась.       — Но деньги брали. И выбор, Эскель, небольшой. Как видишь, я сделала правильный.       Она так легко об этом рассказывала. О том, как озолотилась в городе шлюх и воров, хотя могла попросту очутиться в канаве с перерезанной глоткой.       Могла быть попросту убита Ламбертом за три сотни крон, могла…       — Нужно выпить.       — Нужно! — согласилась Рут. — Эти двое ряженых — твои друзья?       — Ага. Что-то вроде.       — У меня есть кое что. Для особых случаев. Офирская настойка. На змее. Мать родную не узнаешь!       Обещание казалось очень заманчивым.       — Э-эскель, холера! — лыбился Геральт. — Ещё напиться не успел, а уже подавальщиц по углам тискаешь. Весемирова школа!       Ряженый товарищ Геральта выглядел так, будто сейчас стечет вниз по скамейке. И черт знает что напрягало больше — Геральт, который пьяный разговорит даже мертвого, или его тварищ, который молчал, как язык проглотивши. Лишние уши при расспросах за жизнь всегда раздражали.       — А этот, — Эскель кивнул на ряженого, — вообще кто?       Геральт дыхнул, разом опрокинул стопку и не морщившись, выдал:       — Друх!       Вместе со звонким словом Геральта, на стол шмякнули пузатую бутылку с замаринованой внутри змеей.       — Подарок от заведения! — выдала Рут. — Друг Эскеля — мой друг! Змеиная настойка, господа, прямиком из Офира!       Тварищ Геральта блеванул под лавку. Геральт позеленел.       — Не, — буркнул Геральт и отставил стопку, — никакого Офира. В ближайшие лет десять.       — Слабак, — буркнула Рут и разлила пойло на четыре стопки. — Пей! На утро проснешься, как заново родился! Чистым, как стеклышко!       Тварищ в эту же секунду опомнился. Выполз из-под лавки и выпил за двоих — и свою и Геральта — не морщась.       — А ты, я так понимаю, Ламберт? — Рут протянула Геральту руку, — Эскель много про вас рассказывал.       Геральт пожал руку в ответ и выдал:       — И что же он рассказывал?       — Да так, по мелочи. Про язык без костей и как его мелким повесили за портки на старом дубе.       Геральт вдарил ладошкой по столу и громко заржал.       — Так я ж этого сукиного сына за портянки то и повесил!       Ничего не оставалось как молча выпить свою стопку и налить, сука, ещё. В голову ударило моментально, не каждый ведьмачий элексир мог похвастаться такой скоростью.       Змеюга придавала пойлу терпкий и острый вкус, по телу — от пальцев до носа, разливался жар. Ещё одна — и можно примыкать к рыжему тварищу Геральта, что лежал под лавкой и видел уже десятый сон.       — Ааа, Геральт значит. Убийца королей, гроза местных чародеек, белый волк, спаситель мира от белого хлада и волчьей пурги…       — И ЭТО тебе рассказал Эскель?.. — сощурившись спросил Геральт.       — Нет, — пожала плечами Рут. — об этом насколько хватает вокальных данных, завывает каждый бард в округе. Сирень там, крыжопник, белая метель и спаситель невинных и обездоленных…       Геральт разомлел.       — В народе говорят поскромнее.       — И что же?       — Что некий Жервант из Ривии перетрахал всю деревню и что у него хер до колена.       Рыжий товарищ Геральта громко заржал.       — Скучно, — добавила Рут. — Пей. И тому что под лавкой налей. У него прям на лбу написано, что он празднует. И хочет напиться до беспамятства…       — Вот как, — сказал Геральт, пока разливал пойло по стопкам. — Эскель, ты нам даму так и не прдставил, между прочим.       — Рут, — коротко ответил Эскель. — прошлой весной я взял у нее заказ.       — Зака-а-аз… — протянул Геральт.       — Какая то хуйня в подвале завелась. Большая и сука страшная хуйня, — ответила Рут. — А тут, понимаешь ли, Эскель. Профессиональный избавитель от всякой хуйни.       — Муля, — коротко добавил Эскель.       — А, ну муля да, водятся тут иногда. В подвалах.       В этой окрестности отродясь не водилось никаких муль.       Они пили вчетвером до глубокой ночи эту ядреную огненную воду и закусывали свиными шкурками. У каждого была цель и так уж получилось, что у всех она совпадала — нажраться в сопли.       Как получилось так, что по утру Эскель очутился в кровати с балдахином, в комнате, доверху набитой золотом и картинами, он не помнил.       От него несло спиртягой и миррой, от Рут, лежавшей к нему спиной в чем мать родила — сандаловым маслом. Из приоткрытого окна, на ветру позванивали трубочки музыки ветра и занимался рассвет.       Эскель наспех натянул рубаху, портки, забрал мечи и двинулся к конюшне.       Уехать от Катарины средь бела дня далось ему куда легче.       Василек ждал его в конюшне, сытый и готовый двинуться в дорогу. Эскель методично пристегивал седельные сумки, проверял склянки с эликсирами, как за спиной услышал тихие шаги. Пахло сандалом.       — Давай не будем.       — Не будем, — спокойно ответила Рут, с какого-то перепугу одетая по-дорожному.       Она шагнула к соседнему стойлу, где ее ждал пегой конь в яблоках.       — Нет.       — Я еду с тобой.       — Это исключено. Ты знаешь что творится на тракте, и знаешь, что там нет завтра.       Рут молча погладила коня по морде, а затем сделала три шага вперёд к Эскелю.       — У меня уже давно нет никакого завтра. Ещё вчера я была маленькой грязной упырицей, полыхающей от голода на дороге.       Она сделала несколько шагов вокруг, каблуки мерно цокали в такт ее словам.       — Так и снимается это проклятье. Не через пентаграммы, жертвы на крови и магические маракасы. Нужно всего лишь взять и умереть.       — Ничерта не понимаю, — Эскель потер щеку и отвернулся к сумкам. Масло от драконидов на месте, это хорошо… Нужно было отвлечься. Просто отвлечься, сесть и поехать.       — И не надо понимать. Принцессу целует принц и она просыпается. Так это работает в сказках. В жизни чтобы искупить грехи, за которые я обернулась упырицей, мне пришлось пожертвовать собой. И вот, — она остановилась и огляделась вокруг, — награда! Простое смертное тело. Живи себе праведную жизнь, чертова стерва. Заведи сад, полный камелий и приюти кошку. Исправь ошибки. А что делаю я?.. Правильно! Валю в Новиград и за неделю оставляю пол города без портков. Уезжаю в Оксенфурт, стригу деньги на беспорядках и народе, потерявшем своего ебанутого, но все же короля. Не сегодня, так завтра, я построю посреди Оксенфурта вторую Пассифлору. Только богаче и больше. А знаешь ли ты, Эскель, что будет потом?       Он пожал плечами.       — Меня найдут в канаве с перерезанной глоткой и железным штырем в жопе. Или быть может, я снова перейду дорогу демону перекрестка. В кого он меня превратит тогда? В упырицу, опять? Или в водную бабу? Кто у вас там ещё в этом вашем сраном бестриарии завалялся?.. Я не умею жить эту жизнь правильно или по-другому. Хочу, пытаюсь, но не умею. Мы есть, кто мы есть. Твоя жизнь в пути, а моя — в интригах и на крови. Люди не меняются, если с ними нет кого-то, ради кого или с кем меняться. Я плохо кончу, Эскель. Чертовски плохо кончу.       — А я что ли должен тебя спасать?       Эскель молча вывел Василька из конюшни под уздцы и остановился, будто любовался восходом солнца.       Рут привела своего коня и встала рядом.       — Куда едем?       — Говорят, — ответил Эскель, — недалеко от Лысой горы есть работа.