Велен окрашен в красный

      С заморозками ответы пришли сами собой. После этого сумасшедшего лета хотелось или пить или женщин и желательно проснуться на утро живым. А ещё не обворованным.       Последнее было сейчас вот прям как нельзя кстати.       Потому, прикупив провизии в дорогу, Эскель двинулся в Гелибол. А по пути не пропускал ни одной купеческой лавки, потому что гонять чаи в чародейском доме один вечерок — это одно, а вот остаться на целую зиму — тут выделиться надо. Койон в свое время пролез к Катарине в койку через ласку и все такое прочее. Вариант отличный, настолько, что без тут шансов. Кроме сладких речей и прочей бурды Катарина любила ещё и всякие безделушки. Потому у каждого торгаша, которых еще не разорила война, Эскель брал все, что пестрое, блестит и не нож. Одно он усвоил — если ты не уверен, что женщина не носит за пазухой нож — не дари нож. Хотя зря — столько барахла купил, что дорожная сумка едва застегивалась, а хороший охотничий нож в хозяйстве всегда пригодится…       Вместо этого пришлось переть кучу ковирских стекляшек, салатники, разукрашенные как уличные музыканты, новиградский мед, хреновину из ниток и перьев, которую торгаш гордо называл «ловец снов» и пояс из собачьей шерсти. Должно же в этой куче мале быть хоть что то практичное и при этом не нож?       Катарина встретила Эскеля всего двумя фразами:       — Ну право, не стоило!       — Нет уж, доставай все!       Как оказалось, этой женщине с каждым годом все труднее угодить. Новиградский мед «пропах шлюхами», ковирские стеклодувы ей давно наскучили, а вот пояс из собачьей шерсти пришелся как нельзя кстати.       — В следующий раз привезу нож, — подметил Эскель.       — Извини, что?       — Говорю, тебя не поймёшь…       Катарина пожала плечами. А затем быстро клюнула его в губы и кинула слуге:       — Налить бадью! Эскель, ну право слово, от тебя так несет дорогой, что я сейчас закашляюсь, хотя даже от пыльцы не чихаю…       Бадью, значит. Эскель уселся на расшитом диване напротив камина и скрестил руки.       До жопы хотелось попросить подать водки.       В голову лезли лишние мысли. Они легко стираются всем, что горит.       В камине потрескивали поленья, а в самой середине виднелся скрученный кусок жженой бумаги. Огонь уже съел чье то письмо и Эскель поймал себя на мысли, что письма — это до ужаса бесполезная вещь.       Лучше уходить молча.       Ромашковая вода смыла грязь, а потом вместе с ней подали огненную — с солью и лимонами. Она хорошо била в голову и задавала настроение. Эскель слизывал капли крепкой солоноватой воды с маленьких аккуратных грудей Катарины и растворялся то ли в ее стонах, то ли в этой пахучей воде.       А уж когда Катарина нырнула под воду…       Не прошло и пары секунд, как в комнату без стука ворвался слуга и закричал:       — Госпожа! Тут такое, такое!..       Его госпожа вынырнула не сразу. От неожиданности Эскель ее чуть было не утопил. Катарина громко закашлялась.       — Снаружи жди. Чего пялишься?!.. Водой подавилась!.. Господи, ну что за люди…       Эскель из бадьи выйти не потрудился. Во-первых его уже слишком развезло, а во-вторых, вид на Катарину сзади был не хуже, чем спереди.       Это только Геральт мог безошибочно угадать, кем чародейка была раньше. Горбуньей, косоглазой или ростом с краснолюда, а то и вовсе с бородой… С Катариной проще — для Эскеля она была просто красивой женщиной с ужасным вкусом.       Красивой женщиной, которая только что закрыла дверь в комнату, где горели ароматные свечи и повсюду висели живые цветы, будто летом и казалось, что ничего уже не может его удивить…       — Ёб твою мать, блядь!..       Катарина, которая ещё недавно, всего то пару лет назад приказала выпороть слугу за слово «пизда», брошенное в ее адрес. И не потому, что Катарина не терпела неуважения, а потому что «не звучит».       А потом педантичный домоуправитель Катарины так, наверное и записал в учётной книге — пятнадцать плетей за незвучное оскорбение.       Спустя пару минут Катарина ввалилась обратно в комнату. Уже в халате и с бутылкой самой простой водки. Щёлкнули пальцы, зажёгся свет и Эскель понял, что вечер уже не будет прежним.       — Вылезай. Пей, — она протянула ему бутылку, — Слуга разбил стопки, придется пить из горла, уж извини, но как есть…       В доме Катарины? Водку из горла?       Эскель отхлебнул и резонно спросил:       — Кто-то умер?       — Ра-до-вид. Убили. Нет, ты понимаешь, убили! Радовида! Который даже срать ходил в окружении не меньше четырех солдат в латах и с копьями…       Смысл дошел не сразу, потому Эскель сделал самый верный выбор — допил бутылку залпом и коротко заключил:       — Ёб твою мать…       — Гонец недавно привез весть в город. И часу не прошло, Эскель! В окно выгляни.       Из окна открывался прекрасный вид на небольшую корчму, на крыльце которой неудобной позе лежал разжалованный народом стражник потухшего вечного огня со штырем в жопе.       Гелибол отмечал.       — Сама-то рада?       — Да кто его знает, — прыснула Катарина. — И да и нет. Завтра меня не сожгут, это факт и это здорово. А вот что будет потом — не знает никто. Терпеть не могу неведение. От него хочется курить, хоть я и избегаю табак и прочие… Дурные привязанности.       Она подошла к окну и так по-свойски положила Эскелю голову на плечо и сжала его руку, что стало очевидно — это не просьба о сочувствии, это приказ. А у ведьмаков все так же строго, как в армии, разве что без формы.       — И хорошо еще, если за этот штырь в заднице отвечать буду не я. Сейчас же в моде приплетать чародеек.       — Ты драматизируешь. Сначала достанут нелюдей, потом ведьмаков, а потом только чародеев.       — Блеск!       — А потом утопцы с гулями достанут всех.       — Пф, — буркнула Катарина, — да что они сделают? Я бы поняла грифон там…       — Дело в количестве.       — Исчерпывающе.       — А я о чем.       Катарина с грустью повернулась к уже остывшей бадье, провела рукой по кромке и бросила Эскелю:       — Пойдем уже напьемся до чертиков. От ора на улице у меня болит голова.       Катарина никогда не была из тех, кто напивался в щи, хотя вряд ли ей доставляло большого труда сотворить заклинание от похмелья. Чародейки и не такое умели, но похоже утреннее недомогание доставляло ей какое-то особое удовольствие.       — Я все слышу, — выдала Катарина, прежде чем закрыть за собой дверь. — И надень штаны!       Вечер конкретно не задался.       На утро Эскель вышел из дома, просто чтобы убедиться, что солнце мразь. Он не стал будить Катарину, вымаливать какое то там заклинание и поступил как поступают все уважающие себя (и своих собутыльников) ведьмаки на зимовке — опохмелился.       На главной площади творилось беззаконие, хотя каждый уважающий себя реданец назвал бы это праздником.       Напротив статуи Радовида кто-то насрал и этих кого то было много. Корчмарь, краснющий, как переваренный рак, вытаскивал пустые пивные бочки — по улице теперь можно было пройти только боком. А какой то счастливый гражданин страны без руководства нарезал круги по главной площади в одном плаще. Мимо как раз шла прачка с полным тазом стиранного белья:       — Не ну ваще…       А в переулке нашлись еще несколько вчерашних стражников с сегодняшними бутылками везде, где только можно.       Сонный пьяный бард сидел на заборе и тренькал:       — Вот ещё запомни что — слава Радовиду! Если скажешь — пидорас, королю обидно! *       Разруха в городе стояла такая, будто по нему пронеслась вусмерть пьяная Дикая Охота и вместо привычного похищения людей, просто засрала все, что можно и нельзя.       В стране без правителя нет законов.       Потом, конечно, придет Эмгыр, черные и недовольных вздернут, но все это будет завтра. А до завтра надо еще дожить.       Сегодня вся Редания горела в огне. А что, это даже забавно. Надо тяпнуть еще, подумал Эскель.       Катарина, как и все жители Гелибола, кроме совсем маленьких и убогих, мучалась от похмелья и шипела на слугу с банкой рассола.       — Унес быстро! Сам пей! Гадость!       — Вообще то работает, — заметил Эскель       — Вообще-то работает, — зло передразнила Катарина, — не сыпь мне соль на рану!       Сейчас такое главное на балконе не выкрикивать. Местные барды быстро подхватят слова, наложат мелодию и следующие десять лет по обе стороны Понтара эту песню будут петь за кружкой пива.       — Отметила, чтоб их всех…       — Их всех?       — Гонцов, чародеек, стражу эту дурную на голову… поговаривают, чародейка Радовида прибила. Раз и нету.       — Не удивлен.       — Вот и я нет, — буркнула Катарина и все же приняла банку с рассолом. Поморщилась. — гадость…       — Пей.       — Говорит мне ведьмак, который даже печень беса может перетереть в порошок, залить чьей то кровью, все это выпить и не поморщиться…       — Одна ошибка.       Катарина жадно присосалась к огуречной банке и провела в воздухе рукой, мол, продолжай уже.       — Морщусь.       Огуречный рассол пошел носом.       Пожалуй, Катарина и правда не походила на других чародеек, хотя очень старалась.       В глубине души она так и осталась простой деревенской девчонкой, какой ее и подобрали, перед тем как забрать в Аретузу.       Пожалуй, потому к ней Эскеля и тянуло.       Он сел напротив и протянул ей белый накрахмалленный платок, приготовленный слугой.       Обычно женщинам принято говорить комплименты, но единственный комплимент, который Эскель правда знал, был «нормально».       — Мир стоит уже хрен знает сколько лет и продолжит стоять. С Радовидом или без него. А если уж он не смог спалить Реданию, то у Эмгыра вряд ли получится.       — Это еще почему? — шмыгнула носом Катарина.       — Потому что чужак никогда не сможет так хорошо нагадить стране, как ее гражданин.       На этих словах Катарина уже расхохоталась в голос.       В какой-то степени это даже можно считать успехом. Не каждую чародейку можно успокоить, просто плохо пошутив и не оставшись при этом без бровей.       Шли дни, Эскель охотно отрабатывал свое проживание в доме Катарины. В постели, на диване, в бадье, на шкурах, в гостинном домике и бог весть куда еще занесет их завтра, впрочем, куда угодно, лишь бы не в ненужные разговоры.       Но женщины болтливы, потому стоило Катарине приговорить пол бутылки Эст-Эста после обеда, как она спросила:       — А с девчонкой той, кстати, что? Ну той, упырицей? Расколдовали? Не захрюкала?       — Ну то что захрюкала — это точно, — ответил Эскель и тоже выпил вина.       Он совершенно не разбирался в вине. Дорогое, дешевое, сухое, полусухое, сладкое — все было на один вкус, все красное казалось одинаково красным, а белое, одинаково белым. В разговорах о вине он был худшим из худших.       — Кстати, потрясающее вино. Тебе ведь специально его привозят? В Гелиболе такого не найти.       — Э-эскель, — протянула Катарина, — уж не знаю, правда ли это, что ведьмаков лишают эмоций, чувства такта, меры к алкоголю и женщинам, но врать вы точно не умеете. Все. По-го-лов-но. Не переводи тему, зима длинная, я же все равно спрошу…       Эскель сложил руки на груди и отставил бокал с красной кислятиной.       — Что ты хочешь узнать?       — Все, — пожала плечами Катарина, — вы, ведьмаки, постоянно на перебор рветесь рассказывать о каждой божьей твари, что повстречалась вам на болотах или в каком-нибудь заброшенном замке. И вот, прошла неделя, а ты — ни слова. Так не бывает. Да черт возьми, я такую хреновину впервые видела! Впервые! Да меня разрывает от интереса!       — А нечего рассказывать, — ответил Эскель. — Проклятье сильное, снять может только тот, кто наложил. Этого кого-то — практически, — он кашлянул, скорее для пущей серьезности, чем першило в горле, — практически невозможно найти.       — Ты ее прибил?..       — Сама ушла. Ушла и стащила часть денег, которые сама же и дала.       — А ведь могла выпить тебя и глазом не моргнуть.       — Могла, — ответил Эскель. — Откуда знаешь?       Катарина нарочито зевнула.       — Откуда-откуда?.. Думал, я не залезу к моей драгоценной гостье в головушку? А вдруг она сопрет столовое серебро?!.. Нет уж. Залезла. Девку трясло. Как юнец каждые тридцать секунд думает, как бы завалить пышногрудую девку на сеновале, так и она думала — о еде. О тебе, обо мне, о моем слуге и моем поваре. Пока мы уплетали крендели, Эскель, у нее текли слюни и шлепалось на пол самообладание. Не думаю, что она еще жива…       — Это еще почему?       Почему? Зачем вообще спрашивать почему, когда сам знаешь ответы?       — Потому что народ зимой дикий. Не только она одна — замерзшая и голодная.       Эскель вспомнил гуля, забитого лопатами и с одной стороны его даже взяла гордость за простой веленский люд. Когда надо — они могут. Главное вилы в руки никому не давать.       Больше этот разговор никогда не поднимался. Каждому нужно было отойти от тревожных мыслей и забыться. Лучше всего помогало раствориться друг в друге.