Встреть меня после школы

Этим утром Чонин постарался выйти из дома пораньше и, спускаясь по лестнице, никак не мог перестать зевать — даже знакомый сосед, поднимавшийся по ступенькам, подколол Чонина «веселенькой ночкой», насмешливо встретившись взглядом со слезящимися и сонными чужими глазами. Чонин загадочно хмыкнул в ответ и не стал вдаваться в подробности своего ночного времяпрепровождения — сосед блестел понимающей улыбочкой и явно не ожидал услышать скучную, прозаичную правду. Он вчера засиделся до поздней ночи с конспектами уроков и календарным планированием, которое выслала ему на почту секретарь Чхве. Выяснилось, что в последний учебный год у выпускников делается упор на повторение всего изученного и подготовку к экзаменам и поступлению в университеты. Корейский язык был одним из обязательных предметов, поэтому в плане для Чонина предполагался еще и факультатив, куда могли записаться все желающие заниматься дополнительно. Текст был сухим, строгим и кратким — таким, вероятно, директору школы виделось и идеальное преподавание корейского старшеклассникам. Чонин немного подумал, от волнения перед неизведанным выдул аж три чашки чая и разбавил сухой план парой-тройкой своих задумок, надеясь, что завуч Квон и директор Шим отнесутся с пониманием к экспериментам молодого, зеленого педагога. Да и его воспитанники-волчата наверняка оценят нестандартный подход к урокам. Вчерашний разговор о кино прошел вполне неплохо и Чонин надеялся закрепить результат еще одним финтом. Учитель Ли бы наверняка одобрил его идеи, ведь он сам, читая в их классе историю, позволял себе временами выдавать такие характеристики историческим личностям, что половина класса умирала от смеха, пока вторая половина беспокоилась — не выгонят ли учителя за подобные вольности. Чонин чертовски сильно рассчитывал на то, что его манера вести уроки, его общение с этими детьми поможет им избавиться от того отвратительного впечатления, оставленного после себя учителем Паком. Он хотел бы, чтобы они перестали ждать любого подвоха от учителей в принципе и от него в частности. Это желание выглядело и звучало достаточно просто, но вот его воплощение в жизнь наверняка не будет столь же беспроблемным. Вряд ли то, что с ними произошло, можно с легкостью забыть. После переработки календарных планов Чонин прошелся по местным сайтам и новостным аккаунтам в твиттере, но все равно не нашел ни одной статьи, ни единого упоминания об учителе Паке либо о проблемах в старшей школе Янджу. Это было странно, но не необъяснимо. Судя по всему, о Паке в школе знали все — и ученики, и учителя, — но почему-то дальше школьных стен поступки этого ублюдка не выносились. Вполне возможно, что о чем-то и пытались рассказать, но влиятельная «крыша» Пака в министерстве точно пресекала все назревающие разоблачения. А уже успев прочувствовать на себе всю прелесть несговорчивости и упрямства старшеклассников, Чонин очень сильно сомневался в том, что они рассказывали о проблемах с Паком родителям. Но тогда каким образом они платили ему за экзамены? У школьников обычно не бывает достаточно карманных денег для того, чтобы рассчитаться с мудаком-вымогателем. Но, скорее всего, проблема с вымогательством стояла не так остро, как с занижением оценок и с издевательствами. Чонин вчера отлично рассмотрел лица своих новых воспитанников и был уверен в том, что они искренне и бесконечно ненавидели учителя Пака. Одним требованием денег такую ненависть никак не заработать. А еще ведь Чанёлем упоминались слухи о приставании к ученику, о каких Чонин пытался не думать слишком часто, потому что в груди сразу скручивалось что-то мерзкое и липкое, а бесконтрольная злость на учителя Пака вспыхивала за долю секунды. Он не хотел бы, чтобы его класс вообще когда-либо сталкивался с чем-то подобным. Но, увы, сделанного уже не вернуть. Чонину предстояло лишь грамотно справиться с последствиями. Мысли Чонина то и дело помимо воли возвращались к одному конкретному ученику и он отчаянно хотел верить, что приставания учителя Пака того не коснулись. После их вчерашней ночной встречи около супермаркета Чонин никак не мог выбросить из головы посиневшие от холода губы, влажные огромные глазищи и упрямый взгляд, который явно предупреждал Чонина держаться подальше. Предостерегал не совать нос не в свое дело. Чонин сам с собой договорился, что не станет размышлять обо всем этом, потому что к чему-то конкретному он все равно не придет, а его концентрация и повышенное внимание к До Кёнсу могут привести к скверным результатам. Классному руководителю не положено иметь очевидных любимчиков в классе, так? Все должны быть равны и каждому он обязан уделять одинаковое количество внимания. Выделение кого-то конкретного из всех остальных вряд ли станет залогом построения правильных отношений в коллективе, как безапелляционно сообщала методичка с советами молодым учителям. Чонину не следовало думать о До Кёнсу больше положенного. Но… сказать это было легко, согласиться с доводами тоже, а вот сделать — в сто раз сложнее. И вчерашняя их встреча никак не облегчила Чонину задачу. Мысли об этом пацане так или иначе просачивались через собственноручно возведенный разумом барьер, вынуждая предполагать варианты (каждый последующий был всегда хуже предыдущего) того, почему Кёнсу в начале одиннадцатого мерз на улице и отирал плечами уличные кофейные автоматы. Почему не шел домой? Почему сознательно мерз до самых костей? Почему выглядел так, будто никакого дома в тот самый момент у него вовсе не было? Чонин вспомнил, что в личном деле было указано насчет родственников Кёнсу — он жил вдвоем с мамой, женщина работала медсестрой в местной больнице и ее профессия очень удобно вписалась в характеристику хулигана До Кёнсу. Мол, мать все время пропадает на работе, вот почему сын покатился по наклонной и стал ложкой дегтя в якобы во всем остальном идеальной бочке меда старшей школы Янджу. Но, раз уж его мать все время работает, тогда почему сам Кёнсу вчера отчаянно мерзнул около супермаркета, а не шел домой, раз там никого больше не было? Мальчишка не выглядел так, будто получал удовольствие от того, что находился ночью на улице. И он был один; ни банды головорезов, ни школьной шайки-лейки — никого, с кем можно было бы связать До Кёнсу, исходя из папки личного дела и того, что о нем рассказал завуч Квон. Из Кёнсу никак не получалось стандартного, обыкновенного хулиганья. И именно это ставило размышления Чонина в тупик. Это, а еще и ощущение ледяной кожи чужой щеки, к которой он вчера бессознательно прикоснулся, желая подтвердить свои догадки. Чонин потом еще десять раз проклял себя за то, что позволил в отношении ученика подобную вольность, учитывая прошлые «подвиги» учителя Пака. Кёнсу мог его неправильно понять и вообще закрыться от него насовсем. Он мог счесть его кем-то вроде Пака и игнорировать до самого выпуска, посчитав, что с подобным извращенцем лучше никаких дел не иметь. Единственное, что немного утешало во всей этой дурацкой ситуации — Чонин убедился, что Кёнсу соврал. Он не мог «просто гулять» в начале одиннадцатого, в то время как его тело и лицо определенно требовали тепла и еды. Чонину казалось, что кончики его пальцев до сих пор чувствовали, насколько холодной была щека мальчишки в тот момент. Именно поэтому Чонин ляпнул первое, что пришло в голову — пригласил к себе. Бездумно сказал, отчаянно желая напоить этого несчастного пацана чем-то горячим. И только потом Чонин подумал, как такое предложение и его поведение выглядело с точки зрения старшеклассника. Из-за своей тупости хотелось взять и размозжить голову о стенку. Служба в спецназе выработала у Чонина привычку быстро думать, а уже после — действовать. До Кёнсу, кажется, одними своими синими щеками взял и свел эту привычку на нет. Чонин даже не знал, стоит ли пытаться объясниться перед Кёнсу за свой бестолковый, странный порыв. Стоит ли вообще говорить с ним об этом или сделать вид, что вчера ничего не было и он с Кёнсу не встречался. Но получится ли у него самого забыть об этом? Учитель Ли точно не оставил бы эту ситуацию без внимания, даже если опустить все смущавшие Чонина собственные тупые поступки. У До Кёнсу явно дома было не все в порядке и ему, как классному руководителю, надлежало с этим тщательно разобраться. Серьезно, еще даже второй рабочий день не успел начаться, а у Чонина уже пухнет голова от заданий, какие он самому себе строго поручил. Покончив с планированием уроков, Чонин все-таки решился пересмотреть фильм, который упомянул Кёнсу и, честно говоря, не особо понял, как сочетается кинолента о психбольнице с учеником старшей школы Янджу. После просмотра Чонин полез на сайт с рецензиями, наткнулся на какой-то психологический форум и листал комментарии за комментариями, пока электронный циферблат часов вежливо не намекнул, что уже начало четвертого и через три часа подъем. Чонин укладывался спать с тяжелой головой, хаотичным потоком мыслей и единственным выводом — До Кёнсу явно считал свою жизнь сумасшедшим домом. Вряд ли он стал бы говорить о таком шутки ради или пожелав произвести впечатление на нового учителя. Выражение лица Кёнсу в тот момент твердило об обратном. Кто-то из пользователей на психологическом форуме говорил о скрытом крике о помощи, разбирая похожую ситуацию и Чонин, без конца прокручивая эту мысль, забылся беспокойным сном, где До Кёнсу молил его о помощи, а потом покрылся коркой льда и замерз, уставившись безжизненным взглядом на Чонина. Чонин не помнил ужасней пробуждения, а воспоминание об остекленевшем взгляде его ученика рассыпалось по спине и пояснице колкими мурашками. Это утро выдалось таким же холодным и серым, как предыдущее, а вновь нависшие над крышами домов лохматые тучи намекали, что и сегодня без дождя не обойтись. Чонин кутался в воротник пальто и с надеждой оглядывался по сторонам — он бы не отказался от стаканчика горячего, пускай и не самого вкусного кофе из автомата. До начала уроков оставалось еще двадцать минут и он вполне успеет добраться до школы, учитывая потраченное на кофе время. Ремень гитарного чехла давил в плечо, но Чонин все равно с самодовольной улыбочкой предвкушал, как удивится 3-А, когда поймет, что он придумал для их первого официального урока. Громадина супермаркета выросла перед глазами неожиданно быстро, но Чонин почти не обратил на это внимания. Как и на вожделенные кофейные автоматы. Его взгляд мгновенно прикипел к тонкой фигурке, закутанной в удивительно знакомую куртку. Ветер своевольно теребил темные волосы, а бледные пальцы держались за воротник, будто пытаясь не выпустить изнутри и малейшей крохи накопленного тепла. Школьный рюкзак свисал с одного плеча, но Чонину даже не пришлось гадать о том, кто именно опять мерзнет и трется около автоматов. Справившись с горьковатым привкусом дежавю, Чонин медленно подошел ближе, обогнул широким шагом фигуру в куртке и с мрачным осуждением уставился на порядком обалдевшего До Кёнсу. — Ты опять здесь, Кёнсу? — недовольно сказал он, скрестив руки на груди. Пацан выпучил и без того выразительные глазищи, испуганно кинул взгляд на вход в супермаркет, потом скользнул им по носкам кроссовок и опять глянул на Чонина. Скорее всего, он собирался с мыслями или прикидывал, какой повод выдумать, чтобы улизнуть от старшего мужчины подальше. Ну уж нет, на этот раз Чонин так просто не отцепится. — Как и Вы, сонсэнним, — наконец ответил старшеклассник, стиснув пальцами лямку рюкзака. — Здесь очень… живописно, да? — он с ухмылкой махнул рукой на стоящий напротив мусорный бак и облысевшее дерево. — Живописно. Но я бы такую картину у себя дома точно бы не повесил, — прокомментировал Чонин, увидев, как губы Кёнсу тронула слабая улыбка. Он присмотрелся к ученику получше и сделал неутешительный вывод — Кёнсу определенно нездоровилось. Судя по всему, вчерашняя вечерняя прогулка вылезла боком — лицо его было бледнее обычного, пускай по щекам расползся лихорадочный румянец, белки глаз покраснели, а губы стали сухими. Кёнсу периодически их облизывал, будто хотел пить, а еще кутался в куртку, не оставляя попыток хоть как-то согреться. Он словно уменьшился в размерах и Чонину глупо подумалось, что ему ничего не стоило бы прямо сейчас сунуть До Кёнсу подмышку и донести до ближайшей больницы. Он вряд ли бы даже ощутил, что пацан что-то весит. Тем не менее, взгляд этого упертого мальчишки оставался упрямым и отчасти насмешливым, будто Кёнсу точно знал, о чем именно Чонин думал, какие выводы сделал и что хотел сказать. Кёнсу знал это и уже приготовил аргументы в свою защиту. Затем он заметил гитарный чехол, торчащий за чужой спиной и насмешливость в его взгляде сменилась кристально чистым изумлением. Кёнсу даже пару раз хлопнул ресницами и опять облизал губы, явно сдерживая себя от проявлений неуместного любопытства. Армейские привычки настойчиво требовали наплевать на все возражения и ослиное упрямство До Кёнсу, потащить его в больницу, а потом наведаться к его матери, чтобы в сердцах поведать о том, что он думает насчет ее безответственного отношения к собственному сыну. Разве это нормально — позволять ему шляться по такой холодрыге до ночи, а на следующее утро преспокойно отпустить в школу, даже не обратив внимания, что Кёнсу очевидно простужен. Его мать же медсестра, господи боже! У раздраженного Чонина это в голове не укладывалось. Как и то, что этот глупый пацан все равно поперся в школу, а сейчас опять мерзнул на улице, чего-то (или кого-то) дожидаясь. Он что, себе последние мозги вчера отморозил? Чонин только успел открыть рот, потому что на языке уже нетерпеливо подпрыгивала злость на Кёнсу, на его мать и на ситуацию в целом, но вдруг из дверей магазина показался взъерошенный Чондэ, шуршащий пакетом. Он пока что не заметил Чонина, копаясь в покупках и говоря, очевидно, с До: — В общем, как я и думал, в аптеке почти все продают по рецепту и даже мое бесконечное обаяние не помогло задобрить эту старую жабу, чувак. Поэтому я взял какой-то порошок против простуды и еще… — Чондэ осекся, почувствовав чужое присутствие, вскинул голову вверх и с явным удивлением уставился на Чонина. Все-таки он был прав, и Чондэ с Кёнсу действительно дружили. Особенно если судить по тому, как Чондэ подошел к ним ближе и ненавязчиво оттеснил Кёнсу плечом за свою спину. А потом улыбнулся Чонину — напряженно, но без агрессии. Словно готовился защищаться. — Сонсэнним, утречка! Вы какими судьбами здесь? — звонкий, беззаботный голос Чондэ заставил исчезнуть ту густую тишину, собравшуюся между Чонином и Кёнсу. Тишину, полную невысказанных слов и незаданных вопросов. — Я живу недалеко. А вы как тут оказались? — Ни за что не поверите, — заговорщически понизил голос Чондэ. — Мы тоже совсем рядом живем! И как раз в школу идем, представляете? — А для чего вам порошок против простуды? — вкрадчиво спросил Чонин, и тяжелым взглядом ответил на беззвучное возмущение только было задравшего подбородок Кёнсу. — О, это мне, сонсэнним, — быстро нашелся Чондэ, пускай и выглядел для простуженного слишком свежим и бодрым. — Я с такой погодой вообще не дружу — постоянно кашель, сопли эти мерзкие, кости ломит и все такое. Родители укатили по делам на три дня, поэтому приходится заботиться о себе самому. — Понятно, — притворившись убежденным, кивнул Чонин. — Но Кёнсу, я вижу, тоже не особо здоровым выглядит. От пронзительного взгляда Кёнсу в груди что-то неприятно заворочалось. Пацан явно не хотел, чтобы новоиспеченный классный руководитель лез туда, куда не просят. Или, быть может, боялся, что Чонин узнает нечто такое, что знать не должен? — Кто, Дио? — Чондэ хихикнул и хлопнул Кёнсу по плечу. — Да его ни одна болячка не берет, серьезно! Зараза к заразе, сами понимаете. Это он просто по утрам всегда так хреново выглядит, будто только минуту назад из мертвых воскрес. Ближе к обеду тыква превратится в принцессу, обещаю! — весело сказал Чондэ и зашипел, потому что Кёнсу в отместку ткнул его локтем по ребрам. Почему-то Чонин был убежден в том, что этим двоим было чертовски нужно сделать так, чтобы он им поверил. Чтобы позволил пойти в школу, а не отправил по домам, услышав про простуду. Армейское упрямство в нем спорило с педагогическим компромиссом и любопытством — что случится дальше, если он все-таки сделает вид, что повелся на болтовню Чондэ. В конце концов, он был готов взять их под свою личную ответственность и как только заметит, что Кёнсу становится хуже — точно не будет обращать внимания на неуверенные оправдания или чье-то бесконечное упрямство. Кёнсу напряженно смотрел на него, закусив губу, Чондэ также не сводил взгляда, с силой стискивая пальцами ручки пакета. Чонин тяжело вздохнул и махнул рукой. — Ладно. Стойте здесь, — он подобрался ближе к кофейному аппарату, покосившись на Кёнсу. Тот отошел подальше, но перестал терзать зубами и так побелевшую искусанную губу. Чуточку расслабился и опять зарылся носом в воротник куртки. — Хорошо, сонсэнним! — пообещал ему Чондэ, а потом восхищенно присвистнул, увидев за спиной учителя гитарный чехол. — Вау, Вы умеете играть? — В армии научился, — буркнул Чонин, тыкая пальцами по кнопкам. — А для чего она Вам сегодня, сонсэнним? — продолжал допытываться Чондэ. — А вам все расскажи и покажи. Чуть позже узнаете, — загадочно бросил через плечо Чонин и только хмыкнул, увидев, как надулся от обиды Чондэ. — Надеюсь, это будет что-то действительно крутое, — сказал Чондэ. — А не то, что вам просто удобно носить в этом чехле бумажки и никакой гитары там вообще нет. Чонин даже не сомневался, что обычный учитель уже давным-давно одернул бы забияку Чондэ и призвал бы его разговаривать с должным почтением, но Чонину почему-то делать этого не хотелось. Возможно, из-за случившегося знакомства с Чондэ, когда Чонин эпично перепрыгнул через ворота. Быть может, из-за того, что Чондэ казался искренним и даже врал как-то честно, если позволительно так говорить о вранье в принципе. А, возможно, все дело было в том, что Чондэ дружил с Кёнсу и вполне мог помочь Чонину понять, разобраться в этом мрачном и колючем пацане. Чонин дождался, когда приготовятся напитки, и протянул Чондэ и Кёнсу по стаканчику обжигающе горячего какао, последним подхватив свой американо. Чондэ что-то довольно промурчал и сделал внушительный глоток, тут же зашипев от боли и лизнув обжегшуюся губу. Кёнсу, секунду поколебавшись, тоже протянул руку за стаканом после чонинового убедительного «не стесняйся», намеренно избегая направленного на него чужого взгляда. Их пальцы встретились и Чонин легко вздрогнул — кожа Кёнсу опять была ледяной. — Спасибо, — прошелестел голос Кёнсу, в то время как узкие ладони с наслаждением обернулись вокруг бумажного стаканчика, согреваясь. Чонин кивнул, стараясь не придавать значения тому, как внутри что-то болезненно кольнуло. И сомнительные, совершенно ненужные мысли о ледяных узких ладонях не желали покидать его весь путь до школьных ворот.

* * *

Сказать, что новенький учитель корейского, пришедший в школу с гитарой за спиной, произвел впечатление на всех и сразу — это ничего не сказать. И если у старших преподавателей, у завуча и директора, у госпожи Чхве инструмент вызвал лишь сдержанное любопытство, то школьники и гуманитарная кафедра во главе с госпожой Им Наён прицепились к нему с расспросами прямо на пороге. Чонин пробовал ответить всем и сразу, не говоря особо ничего существенного, но учитель Наён присосалась клещом к его руке и пыталась милым выражением лица разговорить неподдающегося Чонина. Тот был непреклонен, однако, казалось, этим лишь раззадоривал женщину. В образовавшейся толпе он потерял Чондэ и Кёнсу, краем глаза уловив кусок куртки До, скрывшийся за поворотом, ведущим в раздевалку. А помог Чонину избавиться от вопросов, внезапно, учитель Юн. Физрук скорчил непередаваемое выражение лица, объединившее в себе раздражение, неприязнь и пренебрежение одновременно, и рявкнул с порога: — Чё встали тут тромбом, оболтусы? А ну по кабинетам шагом марш! Школьников как ветром сдуло. Потом учитель Юн покосился на госпожу Им, нечитаемым взглядом просверлил ее руку, вцепившуюся за предплечье Чонина, поджал губы и, проигнорировав женщину, обратился к Чонину: — Доброе утро, господин Ким. — И Вам того же, господин Юн, — Чонин с удовольствием отобрал свою руку у ослабевших пальцем госпожи Наён, чье лицо залила алая краска смущения. Она что-то пробормотала невнятно, затравленно глянула на Юна и взлетела по лестнице на второй этаж. Учитель Юн на это хмыкнул. Чонин подумал, что здесь не все так просто, как кажется на первый взгляд. Или он, пытаясь разгадать непонятного До Кёнсу, автоматически приписывал загадки и скрытые смыслы в поведении всем обитателям старшей школы Янджу? — Что это Вы задумали, Ким? — спросил Юн, не без интереса рассматривая гитарный чехол. — Вы же, вроде как, учитель корейского, а не руководитель музыкального кружка. — Одно другому не помешает, — многозначительно ответил Чонин и махнул рукой крикнувшему ему приветствия с противоположного конца коридора Чанёлю. — Стараетесь завоевать сердечки этих шкетов? — резюмировал Юн, в чьем голосе, неожиданно, прозвучало что-то, напоминавшее одобрение. — Смотрите, не перестарайтесь, а то на голову Вам вылезут. Я вон к парочке там прикипел, а они, паршивцы, теперь постоянно от нормативов отлынивают, зубы мне заговаривают. — Это Вы о ком? — До Кёнсу и Ким Чондэ, — проворчал Юн, слегка смутившись. Смущение в исполнении мощного и сурового мужчины выглядело забавно и мило одновременно. Чонин понимающе кивнул и улыбнулся. Еще один фанат учеников, которые якобы создают больше всего проблем? — Да, мне они тоже понравились. — Вот-вот, с этого все и начинается, — ухмыляясь, предостерег его учитель Юн. — Потом из этой симпатии нет выхода, Ким, попомните мое слово, — он мельком глянул на часы и спохватился. — Ладно, мне нужно подготовить зал для соревнований между вторыми классами. Удачи, Ким, — он по-свойски хлопнул Чонина ладонью по плечу и угрожающе зашагал вперед, заставив двух мальчишек от испуга вжаться в стенку и задержать дыхание. Странное дело, но разговор с учителем Юном действительно придал Чонину сил. Он взлетел на второй этаж, перескакивая через две ступеньки, и остановился перед дверью в класс, ощущая, как в животе щекочет предвкушение пополам с нетерпением. Ему действительно хотелось понравиться этому классу, хотелось узнать их поближе и постараться сделать их выпускной год лучше предыдущего. Эти дети, разозленные учителем Паком, заслужили справедливого отношения, понимания и сочувствия. Учитель Ли когда-то наглядно продемонстрировал Чонину, каково это — быть понятым и выслушанным, и теперь сам Чонин хотел сделать это для старшеклассников, на которых кое-кто заранее поставил крест. Хотел сделать это и для До Кёнсу в частности, потому что за твердой коркой упрямства и силы воли Чонин явно видел что-то куда более ранимое и нежное. Жужжащие разговоры моментально притихли, стоило Чонину войти внутрь. Он быстро пробежался взглядом по помещению, наткнувшись на ухмылявшегося Чондэ, с интересом поглядывавшего на него Бён Бэкхёна, слегка нахмурившегося Чон Чжунэ и До Кёнсу, все еще выглядевшего болезненно истощенным и слабым. Тем не менее, его чернющие глаза смотрели ясно и пронзительно, изучающе. Чонин был рад тому, что сегодня он уже не являлся для Кёнсу кем-то неинтересным и странным. — Сонсэнним, а для чего Вам гитара? — первой нарушила молчание вездесущая Сиён, нетерпеливо ерзающая на стуле. — По плану у нас с вами сегодня первый урок-повторение фонетики и орфоэпии языка, но мне подумалось вдруг, — с улыбкой начал Чонин, уложив гитару на стол и расстегнув молнии по бокам. Затем откинул крышку чехла и несколько человек одобрительно охнули, увидев блестящее, любовно отполированное темное дерево инструмента. — Фонетика — наука, изучающая звуковой строй слова. Звуковой. А в чем еще много звуков, способных гармонично переплетаться со звуковым строем слова? — В музыке? — робко предположил Бэкхён. — В точку, Бэкхён! — похвалил его Чонин, подметив, как довольно зарделся от этого старшеклассник. — Итак, сегодня у нас вводный урок и я хотел бы начать его нестандартным способом, чтобы вы помнили об этом в тот самый момент, как будете зубрить правила и принципы фонетики из скучных учебников. После этих слов Чонин вытащил стул из-за стола, уселся около доски, стиснул в руках гитару и взял несколько пробных аккордов, рисуясь своим умением перед старшеклассниками и едва удержав довольную улыбку, когда на тех это определенно произвело впечатление. Задние ряды даже привстали с мест, чтобы видеть его получше. Кёнсу в том числе. А потом Чонин заиграл. И запел. Все тут же узнали «Дикий цветок» Пак Хёшина и старательно вслушивались в то, как звучит гитарный кавер в исполнении учителя корейского языка. Сосредоточившись на игре, Чонин все равно искоса поглядывал на класс и, кажется, не увидел ни одного недовольного лица. Это ужасно радовало. У Чонина не имелось сильного голоса, как у Пак Хёшина, но зато был глубокий, бархатный тембр, которым он умел управляться, поэтому без особых проблем совладал с первым куплетом и припевом баллады. На лице Чондэ сияла улыбка, Сиён и вовсе расплылась по парте, не сводя с Чонина влюбленного взгляда, Кёнсу продолжал смотреть на него пронзительно и остро — так, что по коже забегали волнительные мурашки. Бэкхён, казалось, вообще отключился от всего, сосредоточенно глядя на учителя и явно беззвучно подпевая песне. Чонин, секунду прикинув возможные варианты, дернул уголком губ и задумал небольшую шалость, в проигрыше перед вторым куплетом крикнув внезапно: — Бэкхён, давай! И Бэкхён, задохнувшись, подхватил песню, четко попав в тон и поразив Чонина чистым, слегка хрипловатым голосом. Его шея, уши и лицо пошли пятнами румянца, но он смотрел прямо Чонину в глаза, тот тоже взгляда от ученика не отводил, поддерживая и направляя, а потому их неожиданный дуэт закончился длинным гитарным соло и шумными аплодисментами. Бэкхён обессиленно плюхнулся на стул и закрыл ладонями пылающее лицо, будто не веря, что он действительно взял и сделал что-то настолько сумасшедшее. Тем не менее, со всех сторон его и учителя продолжали нахваливать, поэтому спустя пару минут он раздвинул указательный и средний пальцы, чтобы несмело в щелочку посмотреть на одноклассников. Чонин довольно улыбался. Он тоже преодолел некоторую робость и наконец-то посмотрел на Кёнсу. Чужое лицо озарилось мягкой улыбкой, а Чонин так и не смог объяснить, почему из-за этой улыбки прямиком из груди по всему телу разлилось тепло. — Корейский звучит просто замечательно, правда? А теперь давайте сделаем фонетический разбор того, что мы только что вам с Бэкхёном исполнили, — объявил Чонин, с трудом перестав пялиться на улыбку Кёнсу и с энтузиазмом окинув глазами остальных учеников. Он отвернулся к доске, взяв кусочек мела, и начал писать кое-какие теоретические основы фонетики и орфоэпии, которые непременно попадутся в экзаменационных тестах. Позади, за его спиной, послушно зашуршали листы тетрадей. Кажется, уловка с песней сработала и теперь все внимание учеников было так или иначе сосредоточено на том, что он им рассказывает или пишет. Закончив, Чонин отложил в сторону мел и повернулся лицом к старшеклассникам, по выработавшейся за два дня привычке бросил взгляд на последнюю парту у окна и похолодел — Кёнсу уткнулся лбом в парту, а его руки обессиленно повисли по бокам. - Кёнсу! - строго обратился, но никакой реакции в ответ не получил. Пацан даже не дернулся. Нехорошее предчувствие кольнуло в груди. - До Кёнсу! - позвал громче, но снова ничего не услышал. Класс всполошился, а Чондэ крутанулся на стуле, явно готовясь сорваться к другу. Чонин широким шагом сократил расстояние, приподнял его за плечи — глаза Кёнсу были закрыты, а изо рта вырывалось неровное дыхание. Его лоб пылал от жара, а искусанные губы побелели до синевы. Чонину еще никогда в жизни не было настолько страшно.