try to tell me goodbye

      Время близится к вечеру, а Чангюн без понятия, что ему надеть. Перерыв кучу тряпок в своем небольшом чемоданчике, который уже по швам идет от того оставшегося скопления гор одежды, небрежно скиданных в него и даже отдаленно не напоминающих то, что было в нем изначально, он понимает, что обречен. Зато обнаруживает — кроме как шортами, футболками, джинсами и спальными трико его гардероб похвастаться ничем не может. Чангюн вообще не планировал брать с собой что-то из ряда вон, чтобы впечатлить кого-то или, на худой конец, по окончании смены вырядится, как чертова Леди Гага. За такие высказывания он точно получил бы от Минхека как минимум оплеуху, но пока получает усталый, громкий вздох. — Ты долго будешь мозолить мне глаза своим обреченным видом? — Блондин покидает горизонтальное положение и периферией зрения парень замечает, как он уверенно шагает к нему. — Нет бы сказать: «Минхек, мой добрый друг, я всегда ценил твой вкус и стиль, восхищался тобой… — Чангюн показательно цокает, получая своей же парой шорт, которые пришлись под руку Мину, по спине, после чего тот продолжает собирать в порыве отчаяния разбросанные вещи, аккуратно складывать в расстегнутый, полупустой чемодан и, прокашлявшись, продолжает свой монолог: —…и сейчас, как никогда, нуждаюсь в твоей помощи. Ведь я хочу, чтобы мою классную задницу вожатый с банками вместо мышц запомнил на всю оставшуюся жизнь, а для этого нужна соответствующая одежда, которой у меня, увы, нет. Как хорошо, что у меня есть ты, мой незаменимый, мой неповторимый…» — Иисусе, остановись, — и он, как ни странно, останавливается. — Вау, так просто. — Я слушаю.       Минхек смотрит выжидающе, и посвящать сонаты самому себе для него не проблема, и складывать руки на груди так, что шанс промолчать отсекается сам собой — для него все это не помеха. А вот для Чангюна целая катастрофа обратиться к кому-то за помощью, даже к человеку, с которым он знаком большую часть своей недолгой жизни. И если уж другого выхода у него просто нет, а произвести впечатление — чтоб его, это сраное впечатление и стремление обезоружить — все же хочется, и чтобы на фоне других он действительно выглядел «не таким, как все», придется переступить через себя. Пусть после этого язык свернется в трубочку или вовсе сломается, хотя в нем сроду не было костей, если только у дятла или хамелеонов с саламандрами, как помнится Чангюну из школьной программы по биологии; пусть Минхек в своей совершенно тронутой голове поставит дурацкую галочку рядом со всеми словами, что он только что произнес; пусть — главное Чангюн будет выглядеть не так, будто собрался на рыбалку вместе с отцом, а на воображаемое свидание. — Ладно. — Ладно? — Минхек, пожалуйста… — Я хочу услышать это от тебя, в кое-то веки. А тут нарисовалась такая отличная возможность, скажи? Разве можно ее упускать? — Парень достает из того же многострадального, импровизированного шкафчика с морем тряпья, цветастую, безразмерную рубашку с укороченными рукавами и абстрактными рисовками глаз на ней, разных причудливых форм, — Видишь, ты не так безнадежен, — и победно трясет хлопковой тканью перед лицом Чангюна, готового просверлить в нем дыру. — Удостоишься ли ты чести поделиться с таким, как я, человеком без вкуса и стиля, брюками? — в похожей форме издевки все ж таки интересуется Чангюн, находясь в безвыходном положении.       На большее Минхек и не надеялся, потому закатывает глаза и теперь готов штурмовать собственный гардероб.       Делает это удачно и, главное, в кратчайшие сроки: перед зеркалом теперь стоит обновленный Чангюн, кружится возле него, как новогодняя елка, довольный проделанной работой личного стилиста. Обещанные черные брюки лежат на нем идеально, облегая каждую выступающую косточку, хотя из-за их разницы в росте парню казалось, что выйдет что-то феерически провальное. Но, видимо, ноги у него такие же длинные и стройные, как и у друга. — Не спеши. — Минхек справляется с парочкой верхних пуговиц заправленной рубашки, частично оголяя плоскую грудь, кожа на которой гладкая и ничуть не тронутая солнцем, поправляет воротник и вешает на шею три серебряные цепочки разной длины, гармонично вписывающиеся в подобранный образ. — Вот теперь все.       Он в предвкушении поворачивается к зеркалу снова, чтобы оценить сие творение, и признает, что со вкусом Минхека все более, чем в порядке. А еще прочесывает волосы и что-то химичит там пальцами, но мало что меняется. Тогда на подмогу приходит он самый — Ли Минхек. Ровно секунду распыляет лак для стойкости и тоже ерошит пряди, а результат уже говорит сам за себя. — И почему ты раньше не ходил туда со мной? Твой вожатый дар речи потерял бы в первый же день, — Чангюн пожимает плечами, будто вопрос совершенно будничный и эмоциональное заявление — тоже. — Иди отсюда, Дон Жуан, там музыка уже во всю играет. — А ты? — Я останусь здесь, сын мой, коротать свои часы, обреченные на муку, в одиночестве. А тебя отпускаю в свободное плавание, покорять бесконечные, гейские просторы, — обхватывая острые, покатые плечи, Минхек буквально выпихивает друга из комнаты, а затем, в проходе, разворачивает лицом к себе. — Ты стал таким взрослым, — театрально вытирает фантомные слезы, а «сын» подхватывает следом: — Я скоро вернусь, вот увидишь.       Неудавшиеся актеры драмтеатра, честное слово. А еще отличные друзья, прямо не разлей вода. Два сапога пара, прошедшая бок о бок все этапы взросления, а подростки, обычно, с кучей заморочек и проблем не из чего.       Минхеку тоже иногда нужен дружеский совет, даже вот взять этого Ли Чжухона из параллельного класса. Он, наверное, понравится любому, кому посчастливится с ним заговорить. Парень вечно носится с мячом по полю с такими же, как он, местными «красавчиками», за которыми бегает добрая половина учеников. Как выяснилось, в их числе не только девушки. Своими искрометными шуточками и подкованным языком он действительно подкупает, но Чангюну эта показуха не вкатывает от слова совсем. И черт его разберет, что вообще в этом человеке, полностью состоящем из клише, нашел его друг.       Тот отнюдь не глуп, чтобы вестись на подобные провокационные штуки, но что-то значит в нем есть? Может, Иму просто стоит перестать быть настолько категоричным. Бывает, когда другому нравится что-то или кто-то, без разницы, слишком сильно, в тебе эта вещь или личность вызывают подсознательную неприязнь, а значит — это обязательно зависть или еще какой-нибудь из смертных грехов. Но если это в корне не так? Чангюн даже допустить мысль о том, что в нем появится хотя бы намек на зависть, не может, а чтобы проявлять ее по отношению к собственному лучшему другу… Сплошной абсурд. Дело в этом парне или все же в нем?       Уважать выбор близкого человека — не порок. И Чангюн хочет, он пытается… Кажется, что в этом случае все тщетно. Врать он сроду не умел, а прямолинейность, иногда выходящая за пределы разумного, заложена в нем глубоко и выковырять ее изнутри не сможет самый мощный бурелом. Но и правду можно преподносить по-разному. Если достаточно преисполнишься в таком нелегком деле, даже самая нежелательная правда может сойти за отменную ложь. Чего-то не доскажешь тут, что-то упустишь там и вот — приступать к написанию пособия для правдоподобных лгунов и обманчивых правдолюбов можно без задней мысли. За прошедшие дни нахождения здесь, Чангюн с чистой совестью мог бы попрактиковаться.       Минхеку удалось завести с ним разговор и в последствии дружбу, которой до их с Чангюном, как пешком до Китая. Хотя, тут не особо и далеко — до Египта, вполне подойдет. По рассказам друга, его новоиспеченный приятель, на самом-то деле, не такой, каким кажется на первый взгляд. Какая приятная неожиданность! Какая несусветная ирония судьбы, прямо ледяной король с горящим сердцем! С виду неприступный, а на яву — сама невинность, доброта и любовь в их исконном виде. Каким же дураком был Чангюн, раз так сильно в нем ошибался!       Вот такую лапшу можно навешать Минхеку и девочкам, что каждый день просматривают мелодрамы с подобным сюжетом, где главный герой обязательно урод последний и вообще сплошной минус, но, оказывается, с дребезжащим сердцем и трудным детством, в котором его избивал отец, а мать пила беспробудно, поэтому обиженный мальчик решил мстить этому жестокому миру из-за непутевых родителей и нелегкой судьбы, убивая, насилуя и разбивая недостойные сердца. Когда тот спасет кошечку, сняв животное с высокого дерева, с которого оно само, безусловно, не спустится (но как-то же оно там оказалось), ему все простится. Когда расскажет душераздирающую историю своей жизни — ему все простится. Пригреют, как того самого котенка на дереве, приютят и накормят, души в нем чаять не будут. И когда тот в первый раз нагадит в тапки, тоже простят. И второй, и третий, и десятый — великодушно сжалятся. Когда начнет драть обои, орать дурниной, выпрашивая обещанный кусок мяса — все равно будет иметь мягкую лежанку в углу комнаты.       Может, Чангюн все еще слишком категоричен, и Минхек ему не врет. Он чуткий и бывает безумно доверчивым, когда влюбляется без памяти, внушая самому себе нарочитое чувство.       Чангюн боится. Боится, что мудак, на подобие заносчивого Чжухона, поспособствует тому, что весь хрупкий мир, выстроенный искренней миролюбивостью и шаткой психикой, просто лопнет. Как лопается самое тонкое стекло, когда децибелы в помещении превышают всякие нормы — мгновенно и без возможности на восстановление. Он хочет для друга только самого лучшего, как и друг для него — царит обоюдная идиллия. И парень никак себе не вообразит, что кто-то может взять и нарушить ее. Особенно, что им будет мутный тип, к которому Минхек питает эту дурацкую слабость и прощает все, как обнаглевшему котенку.       «Дружат» они относительно недавно, и натворить делов в будущем — сущий пустяк. Чангюн однажды очень удивился, когда два закадычных друга общались по телефону здесь, в лагере. Удивился больше тому, что первый позвонил Чжухон. Зачем? О чем они говорили? У них действительно все настолько серьезно? Эта не стираемая улыбка Минхека вводит в заблуждение и заставляет думать, что все не так мрачно, как Чангюну кажется. А с недавних пор он понимает его как никогда. Только вот, двух друзей Ли связывает, как минимум, последний учебный год в школе, а Има с вожатым из третьего отряда — ничтожных две недели до окончания смены, даже меньше.       Чангюн играет по крупному, наряжаясь с иголочки, но отказываясь подводить глаза, на чем так настаивал юный визажист Минхек. Ему кажется, что это явно перебор, и его глаза станут еще меньше, чем они есть. Кроме того, это может послужить появлению трещины в иллюзии, которая уверяет, что одевается он так, вообще-то, каждый вечер и в этом нет ничего необычного. Макияж все только бы усугубил, и парень, хоть и заведомо являясь стопроцентным геем, его совсем не признает. Только если на лице будет минимальное количество косметики, чисто подчеркнуть самое необходимое и сгладить неровности. Натуральная красота, все-таки, сопровождает нас до гроба. Да и там, впрочем, твоему трупу придадут более-менее живой вид, и тональники для мертвых тоже имеются…       Увлекательные мысли довели Има до могилы, но не в прямом смысле слова, конечно. Идешь не торопясь по злосчастной тропинке, повидавшей твои разбитые ладони и колени, и думаешь о смерти. Что может быть более радужным и беззаботным в такой теплый вечер? Солнце медленно уходит за горизонт, прячется за кронами деревьев, но моргнуть не успеешь, и переливы красок на розовом небе сменятся темно-синим, безграничным полем с россыпью крохотных, блестящих звезд. Чангюн бездумно пинает меленький камешек под ногами, любуется закатом и чувствует расслабленность во всем теле, позволяя себе вдохнуть чистый воздух полной грудью. Портят мимолетный момент пойманного кусочка рая громкая музыка и люди. Вторые часто все портят, но сейчас — в особенности. Наверное, поэтому парень не приходил сюда ни разу за прошедшие девять суток. Но сегодня день, когда в нем ломаются кирпичные стены, выстроенные заядлым интровертом, а wrecking ball здесь уж слишком очевидный.       Он заставляет не только рушить в нем такие обезопасенные от чужих рук и глаз препятствия, но и предлагает занятную альтернативу. От нее может и тянет скрыться в неизвестном направлении, да поскорее, но вспоминая, что где-то, среди скопища подростков, его ждет он, уходить не хочется совсем. Поэтому Чангюн не собирается отступать, только не сейчас.       Сначала он окидывает взглядом всю масштабность толпы, и людей здесь, на удивление, предостаточно. Но ему так насрать, что волновать его может только присутствие или отсутствие Хосока. Когда в поле зрения вклинивается его образ, первым делом Чангюн замечает рядом двух особ женского пола, наверное, из его третьего отряда, и со стороны это больше напоминает воспитательную беседу с учениками. Именно так он представлял себе мужчину на работе, с непринужденным, но время от времени серьезным выражением лица. Для целостности картины не хватает только жутко сексуальных очков, которые тот поправлял бы своими длинными пальцами, развращая фантазию парня окончательно. Чангюн с заскоками спермотоксикозного пацана напоминает тех двух девиц, при любом удобном случае готовых раздвинуть перед учителем ноги. Судить об этом он имеет основания, наблюдая кожаную, короткую юбку на одной из них, и если был бы по девочкам, скорее всего, оценил такой откровенный наряд. И удивительно большую грудь для обычной кореянки — тоже. Но Има это только больше раздражает, а ехидные улыбочки ровесниц похожи на попытку, заведомо гарантирующую полный провал. Проснулся тот самый семидесятилетний старикашка, рассуждающий о распущенности молодого поколения, и лучше бы эти девушки его не провоцировали.       Вожатый будто чувствует его осуждающий взгляд, и темные глаза на секунду обращаются к нему. Чангюн стоит в метрах десяти от воцарившегося безобразия, наблюдая, как быстро мужчина избавляется от лишнего груза и направляется к нему. — Все-таки пришел, — парень видит, что смотрят на него оценивающе, но думает, не очередная ли это осечка. — Я приятно удивлен, — пухлые губы растягиваются, и легкая улыбка на манер настоящего джентельмена намекает, как минимум, на последующий реверанс. — Идем.       Не успевает Чангюн повитать в облаках, как его уже хватают за запястье и ведут в неизвестном направлении. Он, кажется, снова в раю: идти куда-то с Хосоком подальше от злосчастного места, от всей мишуры и оглушающей музыки — одна из первых зародившихся в опьяненном сознании идей, которую мужчина благосклонно воплощает в реальность. — Что я должен был увидеть? — не сдерживается парень. — Такой ты нетерпеливый, Им Чангюн, — официальность в этой фразе, несмотря на полностью произнесенное имя, нулевая. До такого даже Минхек нечасто доходит, только когда уровень раздраженности достигает апогея, потому ассоциации у Чангюна не самые приятные. Но от простоты интонации, небольшой загадочной паузы и голоса, очевидно скрывающего за собой разгадку той небольшой тайны, ради которой он жертвует запястьем, сейчас напоминающим бесформенное нечто в слабой, не настойчивой хватке, атмосфера наоборот теплеет и рядом с ним, по обыкновению, становится уютнее.       В звенящей тишине, ставшей Чангюну врагом и товарищем, раздается неожиданное: — Мне нравится.       И непонятно, что оно должно значить. Парень далеко не дурак, но сейчас чувствует себя именно таковым. — Твоя одежда, — затем следует, как ответ, — Тебе идет.       Обрывки фраз, послужившие появлению румянца на щеках. Хосок в комплиментах, как Чангюн на беговой дорожке — безнадежен, но попробовать стоило. Этих попыток хватает вполне, чтобы оправдать труд лучшего друга и у самого парня спровоцировать аритмию. От бешеного биения сердца цепи на груди рискуют рассыпаться в крошку, а самовнушение, работающее в каком-то неверном направлении, питает новые надежды и наполняет ими неокрепший ум. — Спасибо.       И это не банальное проявление вежливости. Чангюн благодарен мужчине за многое, пусть даже сейчас в одном слове из семи букв скрыто то необъятное, что таится на задворках памяти и души.       Тем неизвестным, куда все это время шла парочка, оказывается знакомое здание, от которого парень несся пулей солнечным летним днем. Теперь, он идет туда целенаправленно, и противоположность эмоций вчерашнего и сегодняшнего событий сбивает с толку, не допускает ни одной здоровой мысли. Предположений, куда ведет его вожатый — вагон и маленькая тележка. Точно не на верную смерть, ведь мужчина завербовал себя чуть ли не матерью Терезой. Весь такой милый, с детишками возится и состоит сплошь из сладких сахарных волокон — ангел во плоти. Может, это не мышцы вовсе, а куча шоколадных конфет? Такая пиньята Чангюну по душе.       Они проходят по пустующему коридору — все временные жители сейчас где-то там, на улице, заняты неотложными делами, пока двое молодых людей заняты своими. Еще непонятно, какими, но на ум лезут всякие непристойности, и Чангюну лучше совсем не думать. Без единой мысли он просматривает номера комнат: одиннадцать, двенадцать, тринадцать… Возле четырнадцатой рука, больше напоминающая желе, вынуждено освобождается, пока Хосок справляется с ключами от двери. Очевидно, что ложе его — у детей нет возможности даже изнутри закрываться, а здесь целый номер люкс, с двухстворчатым замком и тарифом all inclusive.       Комната ничем особо непримечательная, учитывая, что большую ее часть Чангюн однажды уже видел, хоть и снаружи. Две кровати аккуратно заправлены, но, очевидно, что одна из них совсем нетронутая — стоит, просто чтобы пустоту в углу заполнить. Пока Хосок что-то старательно ищет в прикроватной тумбочке, парень проходится взглядом от потолка до пола, от стены до стены напротив: слева стоит высокий шкаф, обычный, из какого-нибудь дубового дерева; стол, которым в их с Минхеком комнате и не пахнет, большой и нагроможден разными тетрадями, одинокой ручкой и еще какими-то стопками из листов — с виду кажется, что на нем полнейший бардак, но если приглядеться, все будто лежит на своих местах. Чангюн невольно представляет, как в порыве страсти вся макулатура летит на пол, а вожатый жмется к нему всем телом, не оставляя между ними и свободного миллиметра… Ну вот, результат на лицо — он снова краснеет, а в штанах становится невыносимо жарко. Этот переходный возраст творит с Чангюном необъяснимые вещи, но он понимает, что его неуместная эрекция от одних только развинченных фантазий сейчас совсем ни к чему, и старается держать себя в руках. Как бы не хотелось, чтобы кто-то сделал это за него… Стоп!       Он пытается думать о чем-то отстраненном, напоминая зверька, загнанного в угол. Всматривается в другие детали комнаты, даже обнаруживает какие-то надписи на обоях, неловко перекатываясь на месте и теребя пальцы рук за спиной. Ни черта это не помогает! — Присядь, — односложно слышится откуда-то с пола.       Чангюн мечется мутнеющим взглядом от источника звука, заставляющего невольно дернуться по причине излишнего напряжения во всем теле, до мест, потенциально подходящих для того, чтобы успешно приземлить собственный зад. Первая, весьма ожидаемая мысль при таком вот состоянии возникает сама собой, возвращая внимание парня к мужчине, и Чангюн громко сглатывает накопившуюся слюну, прежде чем на негнущихся ногах дойти до на первый взгляд пустующей постели. Он сильный, он справится.       Здесь все пахнет им. Только кровать оказалась нетронутой и является единственной надеждой на спасение. Он старается особо не двигаться, чтобы ненароком не спровоцировать неизбежный прилив крови в области паха. Брюки все еще узкие. — Ты готов?       Сейчас Чангюн готов ко всему и на все, и вот эти вот вопросы, оттягивающие момент истины до последнего, его уже не впечатляют. — Минут как десять уже, — в голосе нет раздражительности или недовольства — всего лишь привычная язвительность, действующая, как прямая защита.       В руках Хосока, как по волшебству, возникают две вещицы, определения которым парень не может дать с первого раза. Только получше приглядевшись и попытавшись стабилизировать внимание на чем-то не ниже пояса, он щурится и приходит в неприкрытое ничем изумление. — Серьезно?       Вожатый практически стоит перед ним на одном колене, что забавно, пока Им принимает протянутый подарок с нескрываемым желанием отдать его обратно и от души посмеяться, но мужчина настроен решительно, хоть и сам не пытается скрыть улыбку. — Это шутка такая? — интересуется, вскидывая бровь, — Наколенники?       Врученный сувенир Чангюн вертит в руках, как что-то ранее им неизведанное, как дорогостоящий артефакт из музея, старше него как минимум на пять тысяч веков. Он поднимает свои глаза, полные искреннего недоумения, заглядывая в те, что напротив: в них плещутся неотчуждаемое спокойствие вместе с искрами, почти незаметными. Похожие обычно прослеживаются у детей в предновогоднюю ночь, когда, в ожидании чуда, они распаковывают подарки, лежащие под елкой. Будь то паровоз с длиннющими механизированными рельсами, или же долгожданный щенок золотистого ретривера, которого выпрашиваешь целый год, а потом взрываешься фейерверками восторга от вида пушистой мордочки с красным бантом на шее.       В них, казалось бы, должна присутствовать родительская доля счастья оттого, что счастлив их ребенок. Но срабатывает обратная реакция, ведь бóльшим подарком для брюнета является уверенность в том, что, в случае чего, колени непутевого Чангюна окажутся в безопасности, как и он сам. Конечно, сделан презент не без издевки, но разве парню не привыкать? Он и сам любитель поострить, потому восхищается — вожатый, оказывается, может отойти от своей серьезности хотя бы иногда. — Здесь даже нет радужных единорогов, — будто бы в упрек произносит он. — Как-то даже не подумал. — Не подумал, безусловно. У таких ответственных людей и времени нет на всякую чушь, что лезет в голову несносному подростку. — В следующий раз, когда ты умудришься потерять или порвать их, подарю тебе усовершенствованную версию.       Следующий раз.       О каком следующем разе говорит этот непредсказуемый мужчина? Чем еще способен удивить? Чангюн начал подозревать что-то неладное, когда они бесповоротно отдалялись от ненавистной толпы все дальше и дальше, а потом оказались здесь, в комнате, пропитанной им насквозь. Каждый лист на столе, туалетная вода на трюмо и бесхитростно вывешенная одежда на стуле вызывают непередаваемые чувства. Глядя на обилие комфорта и домашнего уюта, неосознанно парень уже выстраивает в голове несбыточную сказку, где вместе они живут долгую супружескую жизнь и умирают в один день.       Размышляет, что два прошедших дня Хосок действительно думал о нем. Думал, как, когда и где отдаст эти никчемные куски ткани, в последствии ставшие для Чангюна дороже, чем золото. Если бы вожатый сорвал цветок с клумбы, виднеющейся взору парня из неприкрытого окна, и подарил обомлевшему шатену, то растение приумножило бы свою ценность точно также. Пусть даже на пару ничтожных дней, пока не завянет без воды и не потеряет оттенок живости — в памяти все равно останется момент мимолетного счастья и опрометчивые мысли о том, что смог чем-то заинтересовать, что недоудары в пустые ворота когда-то прекратятся, что надежда и вправду умирает последней.       Чангюн продолжает смотреть сквозь стеклянную гладь, и на его глазах ниже опускается солнце, ярко падают исчезающие лучи на крыши и стены дачных домиков, слышатся отголоски музыки, а он продолжает жить в своем, отдельном мире, где место есть лишь двоим. Задумчивость во взгляде не остается без внимания мужчины, все еще находящегося на полу, перед ним. Он почему-то не пытается вывести парня из надуманной вселенной, только терпеливо ждет. — Почему мы здесь? — ожидание скрашивает неожиданный вопрос как для Хосока, как и для самого человека, его произнесшего. — Имеешь ввиду, здесь, а не в разгаре вечера? — уточняет, разглядывая свои пальцы на руках, будто бы это и правда может показаться интересным занятием прямо сейчас. — Я не танцую.       Не танцуешь, безусловно. Как уважаемый преподаватель и добросовестный вожатый способен тратить свое драгоценное время на танцы? — Странно. — Что странного? — он говорит приглушенно, и голос его вновь гармонично сливается с нависшей атмосферой умиротворения. — Говоришь так, как будто сам мастер фламенко, еще и чечетку без проблем отобьешь. — Ну, в детстве я ходил на балет. Считается? — Почему нет?       Чангюн чувствует, как рядом под чужим весом стремительно прогибается матрас, и инстинктивно переводит взгляд. Нет насмешки или иронии — может, и это заставило его обернуться. Искренность всегда подкупает, заставляет сердце открыться и не ощущать перед собой преград. Только парень уже приближен к той стадии, когда его хочется просто вырвать из груди, отдать и не просить ничего взамен. Природное очарование и простота в словах цепляют. Даже рассудительного, разумного, порой критичного и совсем не романтичного Чангюна, который противоречит этому определению полностью и кардинально, они способны опьянить, изменить, сбить с намеченного ориентира и подавить привычное отчуждение. — Из-за чего бросил? Решил — не твое? — Да мне тогда и решать не приходилось, все было ясно изначально. Родители отдали меня туда, особо моего мнения не спрашивая. — Он мнет и растягивает подаренные наколенники, и делает так всегда, когда что-то увлеченно рассказывает — под рукой обязательно должна оказаться вещица, которую нужно потрогать, чтобы снять напряжение. — Я не придерживался стереотипов о том, что классический вид танца — только для девочек. Даже не задумывался. Ровно до насмешек со стороны одноклассников, а дети, как ты знаешь, бывают очень злыми. Но ушел я не поэтому. — Чангюн вещает непринужденно, уподобляясь тишине, и слушают его внимательно, не перебивая. — В тех девочках-балеринах были требуемые изящность и пластика, а я выглядел, скорее, как корова на льду. Только спустя полгода мои родители решили пожалеть хореографа, и я ушел.       Затяжное молчание обозначает, что история подошла к концу, и стоило бы вожатому хоть что-то ответить, но тот совсем не спешит. Он медленно переваривает сказанное, разглядывает парня справа от себя, будто бы пытаясь вникнуть в его суть, убедиться одними глазами, есть ли то изящество и гибкость в этом хрупком, по сравнению со своим, теле. Откидываясь на локтях, Хосок все-таки спрашивает: — Сколько тебе тогда было? — Примерно восемь. Почти десять лет назад, — ему было бы в разы спокойнее, если мужчина позади него поменял дислокацию и сел напротив или куда подальше, но тот уж слишком в своей тарелке, чтобы думать о благополучии сердечного ритма парня. — Ты в свои восемь, наверное, уже штанги тягал? — Нет, — пустив короткий смешок перед ответом с нотками «другого я от тебя и не ждал», Хосок принялся разглядывать открывшейся ему вид, так как в таком положении смотреть собеседнику в лицо — непросто, вообще-то нереально физически. Чангюна в эту секунду одолевают множество тоненьких иголочек, вонзающихся в спину, он ерзает на месте, стараясь от них избавиться и при этом ни в коем случае себя не выдать, а точнее, свое беспорядочное смятение: минутой ранее ему уютнее, чем в собственном доме, а еще одной — хочется выпрыгнуть из окна и скрыться в неизвестном направлении, чтобы ни вожатый, ни Минхек, ни Хену, ни одна живая душа не смогла его найти. — Предпочел качалке плавание. Параллельно — тхэквондо. Моим родителям тоже было приятнее думать, что их сын занят чем-то помимо уроков.       Это боевое искусство было знакомо парню не понаслышке. Его лучший друг познавал традиционное единоборство, наверное, все то время, что они знакомы. Так что, несдобровать тому, кто посягнет на безопасность Чангюна.       Сам он ничем подобным не увлекался, а после безуспешного посещения балетной школы его, спустя долгие уговоры, сумели отдать только в музыкальную. Спорт был ему неинтересен, как бы маме и папе «не было приятнее думать, что их сын занят чем-то помимо уроков». Куда приятнее держать нотную тетрадь в руках, чем тяжеленные гантели. А еще приятнее сидеть в своей комнате, осознавая, что в шесть часов вечера не нужно будет идти на секцию по баскетболу или в кружок по вышиванию крестиком.       Все его время в начальной школе уходило на домашнее задание и перечитывание «Гарри Поттера», а «Философский камень» подвергся этому раз сто. Мечтательному мальчику нравилась эта волшебная, сказочная атмосфера, и огромный плакат Гермионы над кроватью тому доказательство. Нет, он действительно огромный, без преувеличений: занимал четверть всей стены. Минхек иногда приходил с ночевкой, заваливался в комнату, как бушующее торнадо, отвлекал друга от этих дурацких книг и пытался занять его чем-то чуть более активным, чуть менее скучным. И в основном у него выходило, но ненадолго.       Сейчас стало еще труднее вытащить парня из своего уж очень удобного кокона, потому три недели в летнем лагере, как хочет верить Ли, пойдут этой гусенице на пользу. Непонятно, можно ли назвать неожиданную открытость в беседе с вожатым пользой, можно ли хоть что-то из этой поездки назвать полезным. Предчувствие, что оба в какой-то момент свернули не туда, присутствует отчетливо, и у кого оно проявляется острее пока не ясно. Чангюн почти не заботиться о том, как выглядит, теперь лежа на все той же постели на боку и подперев голову ладошкой, только следит за языком, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. Они говорят обо всем и в то же время ни о чем: о прошлом, о домашнем попугае, отошедшем в мир иной спустя месяц, о забавном случае в студенческие годы, периодически шутят и смеются одновременно, что несомненно пугает обоих. Со стороны покажется — два старых друга встретились по счастливой случайности и вспоминают былые времена, но друзья познакомились вчера, и общего «былого», кроме разбитых колен, медпункта и неловкого прощания не существовало. Разница в возрасте не становилась проблемой, и пропасть взаимоотношений вожатого и ребенка, вроде как, привычная практика в лагере. Для одного это не ново, а для другого открылась завеса, в темноту которой раньше он даже не пытался заглянуть одним глазком. Приоткрыв ее, Чангюну дозволено наблюдать за полностью расслабленным Хосоком, принявшего ту же позу для удобства, но выглядящего в своей вот-вот расходящейся по швам футболке как какое-то божество, и парню вновь неудобно за свою несуразность в изгибах и вскочившего сегодня утром прыща на щеке. Если бы он только понял, что думает так ровно он один, возможно, чувствовал бы себя также уверенно, как мужчина напротив.       Привыкнув к холодным подвескам, остужающим кипящую кровь в поджилках, Чангюн ощущает немного другой холод, но пропускает навязчивую мысль мимо. Опять рассказывает историю из жизни, полностью погруженный в атмосферу того занимательного дня и мельком замечает смену настроения во взгляде, но уловить ее мотивы не успевает. Обнаружить это несложно, когда на протяжении нескольких минут эмоции на лице одни и те же, а затем возникает что-то непохожее, отличающееся кардинально и безапелляционно привлекает внимание. Хосок, в привычной для себя томной манере, кивает головой куда-то вниз, и, непонимающе бегая зрачками повсюду, шатен с ужасом осознает, что лежал с оголенным соском хрен знает сколько прямо на виду у вожатого из третьего отряда. Вроде как, в этом нет ничего постыдного — соски-то у всех парней одинаковые, но смущение расплывающимися красными пигментами оседает на скулы, пока Им судорожно застегивает зловредные пуговицы, копошится в полном безмолвии, что только больше раздавливает. Валится на спину и в таком положении предотвратить проблему выходит более, чем благополучно, и покидать его уже нет ни сил, ни нервов. Руки остаются на груди, а взгляд впивается в потолок, словно в однотонном пространстве над головой крутятся тысячи и тысячи планет, а там, вдали — неизведанные вселенные и галактики. — Что ты видишь?       Хосок в своей способности обескураживать и ставить в ступор — непревзойден, его дар заставлять неосознанно внимать каждому сказанному им слову — уникален, а Чангюн — тряпичная кукла, управляемая вспышками эфемерных чувств, неспособная противостоять их тягостному влечению, сказать «не сегодня» или отречься от них, его умение — дрожать от любой инициативности человека рядом, на расстоянии сто ударов сердца в минуту. — Ничего.       Отвечает и глядит в пустоту, и пульс на кончиках пальцев трепещет в унисон с возникшей в животе «бабочкой», крылышками смахивающей пыльцу, что распространяет легкость приятной волной блестящей пыли в каждую клеточку тела, способную это ощутить. Легкость, от которой взлетает душа, но плоть неподвижна. — Приглядись, — не настойчиво, а мягко звучит в стороне, и своей невесомостью будто касаясь уха и создавая фантасмагорию почти интимного присутствия.       И не было той минутной неловкости, не было бесконечных разговоров ни о чем — есть только здесь и сейчас.       Приглядевшись, сразу после наставления, парень видит перед собой не просто космос, а белое, бескрайнее полотно, позволяющее создать собственный мир, воплотить самые солнечные воспоминания своей жизни, проявить их, как старую фотопленку и просматривать ее столько, сколько велит желание. Радоваться, рыдать, как самая сентиментальная семиклассница, смеяться искренне и открыто, наконец — быть счастливым в этот миг. От того, что происходило и от того, что произойдет потом. Чтобы привести чашу весов в равновесие, достаточно просто быть и существовать сейчас. — А теперь?       Теперь Чангюн не только видит, но и чувствует, как, рассматривая белоснежную гладь потолка и вновь поддавшись неведомым чарам нежного, словно бархат, голоса, получил новую порцию непередаваемых эмоций. Они разнятся со всеми ранее испытываемыми, и объяснить их природу парень не в силах. Что-то очень теплое, согревающее грудную клетку; что-то очень яркое, похожее на изумрудное пятно среди серого города, где под небольшим стеклянным куполом ютятся растения различных видов, форм, размеров и запахов: туда приходят люди в надежде коснуться взглядом чего-то живого среди обилия осенней слякоти, уходящих в спячку облыселых деревьев и неба, затянутого густотой свинцово-серых туч. Чангюн больше не Чангюн вовсе, а растекшееся по покрывалу обмякшее тельце, без намека на здравомыслие: хочется прикрыть веки и лежать в тишине до тех пор, пока человеку рядом не наскучит наблюдать за блаженно погрузившимся в себя пареньком. — Я вижу… чувствую… — Он бредит. — Мне подарили мой первый велосипед. Самый навороченный, самый красный, я тогда чуть с ума не сошел. Мама смотрит на меня по-доброму, глаза у нее всегда такие… ласковые. Отец стоит рядом. Его серьезности хватает, чтобы слабо улыбнуться, — говорит, находясь не тут, а где-то у себя в голове, глядит в открывшуюся дверь воспоминаний с многообещающей табличкой: «Самое сокровенное». — Сначала не могу им налюбоваться… Он впечатляет, и я боюсь прикоснуться. Когда касаюсь, все внутри замирает. Сбылась давняя мечта. Я стою рядом со своим будущим байком, представляю, как езжу по ровной дороге с приступом дикого восторга. Седлаю его. Я не на байке — я на седьмом небе… Будто между нами есть связь, а я призрачный гонщик. Рассекаю знакомые улицы до самой темноты, не могу оторваться. Завтра и послезавтра — тоже. Потом… — Тон сбавился, помрачнел взгляд. — В летний вечер, прочувствовав теплоту асфальта собой, попадаю в первую аварию. Меньше всех пострадал велосипед, тормоза у него оказались неисправными. Больше всех — моя голова, счесанное плечо, локти, колени… Мой друг повредил выезжающую из-за угла машину и немного меня. Я не мог с ним видится — месяц пролежал в больнице. А после выписки, когда увидел снова… не знаю… Я, почему-то, обрадовался не меньше, чем в нашу первую встречу. Должно быть, я мог запросто забыть о нем или вовсе возненавидеть такой вид транспорта до конца своих дней, но я не переставал думать о полученном подарке даже лежа на больничной койке с сотрясением мозга. — Парень не двигается, а только его пальцы на руках изредка дергаются. — Он до сих пор стоит в отцовском гараже: старый, ржавый, теперь совсем не такой красный, как был раньше — обыкновенный велик, каких сотни. И среди этой сотни мне посчастливилось встретиться именно с ним. Пережили вместе все трудности, угрозу сдачи в металлом — мы все прошли бок о бок. Если бы не я… Если бы не он…       На этой ноте Чангюн замолкает, мечтательно вглядываясь в излюбленное место — потолок. Вожатый мог прибывать в легком недоумении, да и любой на его месте: испытывать подобное к какой-то вещи? Но он слушал, вникал, и в его голове не проскользнуло мысли о том, что это дико или неправильно. У каждого в детстве происходит что-то эдакое, исключительно индивидуальное, что меняет мировоззрение и рушит все выстроенные ранее воздушные замки. Хосок, скорее, восхищен, обескуражен внезапной открытостью, но никак не думалось ему сообщить в ближайшую клинику о новом пациенте — мечтательном мальчике с невероятно прямым носом, украшенным еле заметной горбинкой, при котором рвение запечатлеть очаровательный профиль на холсте безудержно растет по истечению минут бесконечного лицезрения перед собой живого произведения искусства. — А я вижу парня с открытым сердцем и… Как ты себе такой нос отрастил? — Мужчина не понял, как рука его потянулась к лицу с острыми чертами, чтобы дотронуться до завидной его части, но успел во время одернуть себя. — Извини, — прозвучало сбоку тише, чем обычно. — Ты… часто вспоминаешь о нем? — Честно, нет. Почему-то сейчас… Не знаю, я иногда бываю странным.       Разоткровенничавшись, он, наконец, поворачивает голову, чтобы смотреть в черные, блистающие, как уже загоревшиеся вдоль аллей лагеря маленькие фонарики, глаза и надеется увидеть в них поддержку. И лучше бы этого не делал: его тут же бросает в дрожь и Чангюн умирает внутри, когда полметра между становятся ничем — парень не успел уловить момент, когда вожатый оказался настолько близко, а его взгляд стал таким проницательным, пронизывающим насквозь. — Помнишь, что я тебе сказал? — и второго, казалось, вся эта обстановка не смущает совсем. — Ты не странный. Ты — уникальный, не такой, как все. Это разные вещи, Чангюн. Ты как никто другой должен это понимать.       И Чангюну попросту нечего ответить. «Спасибо»? На сегодня лимит благодарностей исчерпан, да и глупо это — говорить пресловутое «спасибо», когда должен либо возразить, как делают обычно, напрашиваясь на комплименты, либо возразить, чтобы показать свою действительную посредственность и доказать Хосоку, как сильно он заблуждается. Оба варианта так себе, и телефон, вибрирующий в кармане брюк, видимо, считает также — поэтому звонит в самый подходящий момент. — Ты где, ошалелый? — слышится в трубке сразу, как только Чангюн нажимает на зеленую кнопочку, не успев и звука издать. На другое он не рассчитывал: заставлять Минхека волноваться себе дороже. — Со мной все в порядке. — В порядке?! А будет не в порядке, если в течение десяти минут ты не притащишь сюда свой зад. Время видел?       Чангюн смотрит на цифры в углу дисплея и не понимает, как умудрился напрочь потерять счет времени: до отбоя остается ровно десять минут. Прикрыв динамик, он шепотом сообщает, что ему звонит озабоченный друг, и мужчина только понимающе улыбается, неотрывно наблюдая за разворачивающейся драмой. — Хену в бешенстве. Клянусь, я его таким еще никогда не видел. Ты разозлил дружелюбного медведя гризли, и если не поторопишься — он меня сгрызет, а тебя оставит на десерт. — Понял. — Стой-       Вызов сброшен быстрее, чем Минхек успел сказать что-то еще более пугающее. Чангюн встает с постели, нервно облизывает пересохшие губы и проговаривает, довольно спокойно: — Я должен идти. — Тебя проводить? — Не стоит. Еще не хватало, чтобы и тебе попало из-за меня. — Голоса за дверью и стенами становятся отчетливее, созданная благоговейная тишина нарушена. — Тем более, ты, наверное, тоже должен проследить за тем, чтобы какой-нибудь бунтарь наподобие меня не опаздывал. — Ты молодец.       Чангюн в полном непонимании поправляет помявшуюся рубашку, смотрит на мужчину с немым вопросом. — Сегодня ты ни разу не обратился ко мне на «Вы», — поясняет, кажется, полностью пропустив все сказанные парнем слова мимо ушей. — Делаешь успехи. Молодец.       Коридор больше не выглядит пустым, и девочка, заставшая Чангюна вышедшего из комнаты ее вожатого, смотрит на него с подозрением. Раньше он здесь не появлялся… Так кто же он? Этот странный шатенчик точно не из их отряда. Может быть, его брат? Нет, они же совсем не похожи. Просто родственник? Вряд ли. Друг? Ему от силы не больше восемнадцати, какие еще друзья?       Так или иначе, самому родственнику-другу плевать, что подумала о нем та девочка — главное, что никого, кроме нее, он на месте преступления больше не встретил. Ускорил шаг, чтобы преодолеть немаленькое расстояние в кратчайшие сроки и, сжимая в руках драгоценный подарок, глубоко вздохнул. Свежий, прохладный воздух наполнил легкие и постепенно очистил ум. Пришло ясное осознание того, что этот вечер один из лучших в его жизни. Нет. Лучший.       Испортить его не сможет даже взбесившийся Хену, выговор которого придется выслушивать по прибытии. Но его не случилось. Они лишь перекинулись взглядами на лестничной площадке: один — раздраженный, с тенью непроизвольной иронии, а второй — виноватый, но преисполненный уверенностью и неконтролируемым счастьем, которое буквально сочилось из парня. Оно казалось таким ярким, что Чангюна можно было поставить вместо уличного фонаря и никто бы не заметил подмены. — Марш в свою комнату, — на грани от срыва все-таки произносит высокий мужчина со смугловатой кожей и широкими плечами, придававшие его внушительности больше строгости.       Отделавшись легким испугом, Им без лишних слов и с опущенной головой бредет по коридору, пряча тем самым нездоровую улыбку, пока Хену не сводит с него глаз. Этот парень еще успеет наделать глупостей.       Минхек не стал встречать друга с распростертыми объятиями, удивился: — Ты жив? Как тебе… — Минхек, — тут же перебивает его Чангюн. — Ну что еще?       С пришедшей в голову мыслью, которую не терпится озвучить, возникает чистый образ открытого перед ним вожатого, рассказывающего о всех трудностях своей нелегкой работы и ее прелестях, смотрящего на него с неподдельным интересом и внимательно слушающего. Вспоминает каждое прикосновение, совершенное и незаконченное, когда рука была так близко к лицу, когда сердце пропустило удар, тихое «Извини»… Мысли взрываются яркими вспышками, образуя невероятной красоты фейерверки, и оторвать от них взгляда невозможно. Чангюн однозначно не здесь — он все еще в уютной комнате на первом этаже, разглядывает чистейший потолок и впервые ощущает это до боли странное чувство, проявляющееся как симптом какой-то неизлечимой болезни. Ведь бабочки не копошатся у тебя в желудке не из-за чего? — Кажется, я влюбился.