try to tell me goodbye

      После красноречивого признания Чангюн изменился. Первым очевидцем, способным это подтвердить, стал Минхек, который к таким переменам был совсем не готов. Не смел даже предположить, что его друг резко станет таким… не таким. Не таким, как раньше. С одной стороны, этого он и добивался, и когда на протяжении часа, в то время как весь лагерь превращается в сонное царство под покровом ночи, слушал с искренней заинтересованностью взбудораженного друга, Минхек понял, что ожидание не было напрасным. Игнорируя неизбежные последствия их бесконечных ночных разговоров, он не должен был упустить этот момент, а обязан запечатлеть в своей памяти и на все существующие цифровые носители, чтоб уж наверняка. А последствия более, чем пугающие: разъяренный Хену для парней — новейшее явление, гнев которого совсем не хочется испытывать на собственной шкуре снова. Даже в таких с виду абсолютно спокойных, уравновешенных людях кроется перчинка чего-то зловещего. Главное не провоцировать чертей в омуте, что, собственно, Чангюн и сделал, хоть и думал об этом сейчас в последнюю очередь.       Он все еще зануда местами и ценитель единения с самим собой, но свое благородное одиночество теперь ему никак не удается представить. Все его мысли сводятся к одной, слишком очевидной дедукции — Хосок. Каждый раз, стоит ему подумать о чем-то отвлеченном, не обходится без вскользь мелькающих догадок, предположений, несбыточных надежд и остальной чуши, сопровождающей влюбленность. Так Чангюн обозначил данный феномен.       Влюбленность, о которой он читал в книгах, насмотрелся в фильмах и сериалах, но никогда не подвергался идеализированному обществом явлению. Каким тогда образом сумел познать чудесное, неизвестное чувство? Очень просто, как теорема Пифагора или дважды два — вычислил и получил ответ. Прибавил к ангельскому нраву Хосока свою непосредственную реакцию тела и разума на присутствие мужчины рядом, умножил на подсознательно скрытое желание не быть одиноким до конца дней, разделил все это на безысходность в данной ситуации и возвел в квадрат из гипотетической возможности добиться хотя бы чего-то, или же кого-то. Результат сумбурный, не до конца понятный, непроизвольный, и подобного бесконтрольного поведения парень не допускал. Как выяснилось, до поры до времени.       Когда девочка с добрыми глазами и ухоженными, струящимися, да что тут, идеальными волосами подошла к нему в конце одного из учебных, ничего не предвещающих дней и призналась, — храбро или, скорее, опрометчиво, — Чангюн даже имени ее не знал, но принял это как что-то само собой разумеющееся. Большинство его ровесников либо уже состояли в отношениях, бессмысленных и абсолютно детских, либо вовсю трындели на отвратительные темы, шутили отвратительные шутки и рассматривали противоположный пол как какую-то вещь, которой они могли бы воспользоваться, как тот чувак из порнухи, просмотренной ими тайком, пока родители на работе. В подобные дебаты он не вступал, так как держался подальше от недалеких людей и душой компании его назвать трудно, но если бы сильно захотел — стал бы ей, а что касаемо «держимся за ручки на людях и пишем друг другу спокойной ночи перед сном, не забывая о сердечке в конце» — так это и вовсе обсуждать не стоит. Тем не менее, эти основополагающие факты подростковой жизни, где обязательно надо казаться лучше, выше засчет других, поспособствовали появлению недоотношений и у Чангюна. Вряд ли им двигало что-то помимо жалости к той девочке и любопытства. Закончилась игра спустя шестнадцать дней, когда терпение было на исходе, интереса не прибавилось, и ровно тогда, в судьбоносный вечер, парень впервые поцеловался. Перед ним открылась дверь в какой-то новый мир — наконец нашлась причина безразличия, и дело, как ни странно, было не в ней, а в нем. Не испытывал он ни той жгучей любви, звучащей во всех песнях повсеместно и расписанной красивыми метафорами на страницах прочитанных им книг, ни привязанности, ни малейшего влечения — ничего. Он не такой, как его ровесники. Это было ясно изначально и лишь подтвердилось благодаря девочке с красивыми волосами.       Внутри что-то перевернулось, и долгое самокопание привело к воспоминаниям далекой давности, когда в детском саду ему сильно запал в душу голубоглазый мальчик, с которым они вечно играли, болезненно ждали друг друга, стоило одному из них заболеть; когда их маленькие ладошки случайно соприкасались, Чангюн загорался румянцем. И ему не то что бы казалось это странным: думал, что у мальчика слишком горячая кожа, поэтому становилось жарко, как от полыхающего костра. Он не придал этому значение тогда, ведь мама — с папой, а их воспитательница — с мужем, проходящие мимо парень и девушка — вместе… А что, если голубоглазый мальчик — с ним?       Вопрос возник в день икс, давая почву для размышлений и возможность окончательно разобраться в себе. Прямо как сейчас.       Вероятно, раньше возникало столько вопросов по причине своей неосведомленности и детской наивности, и только сейчас, на пороге к совершеннолетию, нашлись предвкушаемые ответы.       Влюбленная девочка, не получившая ожидаемой взаимности. Маленький мальчик с голубыми глазами и горячей кожей. Хосок.       Обрывается все — и мысли, и тонкая нить благоразумия. С ним все иначе. Не испытывал Чангюн подобного ни к девушке на шестнадцать дней, ни к голубоглазому мальчику.       Ему понадобилась неделя, чтобы влюбиться, и годы, чтобы стать достаточно осведомленным о том, на какие порой безумные поступки готов влюбленный человек ради своего объекта воздыхания. Пока ему не приспичило отправиться на другую орбиту, чтобы достать для мужчины подарок, какого свет не видывал — это радует. Пугает то, что эта дурацкая хрень и правда сидит в нем — он это чувствует и отрицать не может. Пустая трата времени. Легче признать, осознать и потихоньку рыть себе яму для неизбежной рефлексии и самобичевания, где после окончания смены, по приезде домой Чангюн мог бы засесть и никто ему не смог бы помешать, даже вездесущий Минхек.       Перспективные планы готовы нарушиться лишь когда Хосок сам говорит с ним, сам провоцирует Чангюна надеяться на что-то. И он, честно говоря, лучше бы совсем ничего не чувствовал, чем каждый раз, проходя мимо него, живот скручивало в узел, а грудная клетка давала все новые и новые трещины. — Чангюн, — слышит парень на следующий день после их вечерних посиделок, готовый ретироваться тут же, но выглядеть это будет странно и совсем некрасиво, поэтому он находит в себе силы повернуться.       На скамейке, недалеко от столовой, рассиживается вожатый третьего отряда собственной персоной. Недавно кончился обед, и Чангюн думает, как ему посчастливилось не встретить Хосока с утра — выглядел он тогда, мягко говоря, не очень. Сказались ночные разговоры с Минхеком, который, кстати, услышав посторонний голос, ушел сразу, ободряюще похлопав друга по плечу и прошептав твердое «удачи», будто оно и правда может принести удачу прямо сейчас.       Лишенный всякой уверенности, шатен направляется к скамейке, стараясь не поймать взгляда двух черных омутов, которые всегда, без возможности на спасение, поглощают его. Смотрит под ноги, по сторонам, но никак не на своего провокатора. Плюхается рядом, не совсем близко и не совсем далеко, хотя, будь он напрочь отшибленным, сел бы на самый край.       Затяжное молчание, сохраняющееся нарочно. Либо для того, чтобы Чангюн быстрее откинулся, либо для досконального осмотра того же Чангюна, и он, при всем своем желании, не смеет сделать этого в ответ: он ощущает на себе тот самый взгляд, и провалиться в него по собственной воле равно самоубийству. — Ты в порядке?       Им дергается. Да что, черт возьми, с ним такое? — А похоже, что нет? — Ты весь зеленый, как этот куст, — кивает в сторону парня, а за ним — стриженные кустики, выстроившиеся аккурат друг за другом.       Чангюн оборачивается, чтобы занять себя чем-то более интересным, чем разглядывание серой плитки и менее убийственным, чем мужчина, источающий аромат опасности. — Съел что-то не то? Еда в столовой иногда, мягко говоря, не очень, так что… Если дело в ней, ты знаешь, к кому обратиться в качестве сопровождающего. — Ты сейчас серьезно? — Вполне, — голос и правда звучит беспокойно. — Здоровье — это не шутка, а выглядишь ты нездорово.       Единственная болезнь, поработившая Чангюна, обнаружилась на днях, а ее возбудитель сейчас сидит и затирает о каком-то там здоровье. Парень болен, и таблетки здесь, жаль, не помогут. Вот существовала бы вакцина от влюбленности и ее побочек — он скупил бы все прилавки. — Мне не десять, — от сказанного уголки губ бессознательно движутся вверх и он… смеется? — О Господи…       Чангюн зарывается лицом в ладони и совершенно не контролирует себя. Однако, все запущеннее, чем казалось изначально. — Что? — и Хосок подхватывает, улыбаясь. — На секунду показалось, что ты моя мама. — Чего? — теперь смеется тоже, не сводя глаз с парня, тон кожи которого потихоньку выравнивался и уже не выглядел столь пугающим.       Что-то в этом коротком вопросе и добром смехе заставило Има, наконец, пересмотреть свои намерения присутствовать ментально и отсутствовать физически: он, словно в замедленной съемке, поворачивается туда, где его полномочия рассеиваются вместе с намеками на целесообразность.       Ты… просто невероятный.       Ловит себя на мысли, звучащей так отчетливо, так искренне… На мгновение Чангюну показалось, что он произнес это вслух, но, вроде, обошлось. Теперь, когда выбора просто не остается, он не отрывает от мужчины взгляда: сегодня, как и вчера и позавчера, выглядит тот потрясающе. Эти его дурацкие спортивки на широко раздвинутых бедрах, безразмерная, белоснежная футболка и рука, заведенная назад, вкупе создают образ расхлябанного, не волнующегося ни о чем — кроме состояния здоровья шатена, конечно — мужчины, который всем своим существом кричит о том, что у Чангюна не было шанса с самого начала. Не было элементарно нескольких вариантов развития событий, а лишь один-единственный — втрескаться без памяти. — Ты позвал меня, потому что я похож на чертов куст? — Эй, не выражайся, — улыбка не покидает очаровательное лицо даже сейчас, когда этому бесстрашному парню хочется, как минимум, промыть рот с мылом. — Ну ма-а-ам! — дует губки и жалобно сводит бровки к переносице. — Я уже большой мальчик! — Большой и просто невыносимый. — Вот как? В таком случае я, наверное, пойду, — показательно выпрямляется, смахивает несуществующие пылинки с одежды. — Заниматься своими невыносимыми делами. — Следи за силой гравитации по пути, хорошо? — язвительно, но уж очень уверенно произносит Хосок, будто открыл закон всемирного тяготения он, а не какой-то там дяденька Ньютон. — Судя по твоим рассказам, с ней ты не особо-то и дружишь.       Никуда уходить, ясное дело, он не собирался: надо же что-то ответить, для пущей драматичности. Как и не собирался заново бледнеть, вспоминая вчерашние вечерние разговоры. Только сейчас, спустя целую не менее оживленную ночь и ленивое утро, парню кажется, что сказано было слишком много — больше, чем хотелось бы. Во время располагающей беседы не закрадывалось ни сомнений в собственных словах, ни неловкости, никаких неудобств. Прояснил ли мысли теплый воздух или внезапно проснувшийся внутри параноик — неясно, зато смятение Чангюна не могло взять и проскользнуть мимо внимания проницательного вожатого, который в привычном подбадривающем жесте кладет теплую ладонь на слегка дрогнувшее от внезапного касания плечо. — Все нормально?       Извечный вопрос. Глупое дежавю. Снова и снова, из раза в раз. Ты в порядке? С тобой все нормально? Как ты?       Никак.       Просто никак. Вот только Им уверен, что если ответит коротко, ясно и, главное, правдиво — «нет», то ему придется отвечать на вопросы, ответы на которые он сам до сих пор не знает. Поэтому просто молчит. Не из большой вредности, а из большого незнания. Ему и самому не будет лишним разобраться в себе окончательно и, наконец, признаться, что от нежного голоса порой подкашиваются ноги, а от затяжного лицезрения пухлых губ он бессознательно прикусывает свои, когда те мерно двигаются, смыкаются ненадолго, и язык соблазнительно проходится по ним, пересохшим от бесконечных разговоров. Каждый такой раз все труднее подавить в себе желание вцепится в них жадно, разделяя оставшийся кислород на двоих.       Признаться уже далеко не себе, а мужчине, что подозрительно трепетно к нему относится. Излишки его работы? Возможно. Ответные чувства? Нереально. — Прости. Я не хотел тебя обидеть, — произносит с каплей сожаления и долей невинности. — Нет-нет, я… — обдумывание отменной лжи, — Просто задумался.       Хосок недостаточно проницателен, раз не пытает парня лишними вопросами, или достаточно наблюдателен, чтобы самому молча разглядеть в нем все ответы. Возможно, не такие точные, но Чангюн и сам, как выяснилось, не прочь их отыскать.       Он сидит согнувшись, ощущает тяжесть чужой руки и боится сломаться пополам. Но так ему спокойнее. И он бы все отдал даже за прикосновения, в которые брюнет ничего, как кажется Чангюну, кроме формальностей, не вкладывает. И когда указательным пальцем левой руки мужчина начинает выводить на плече незамысловатые окружности, тот остается непреклонным — все вожатые так делают. — Ты не надел мой подарок. — Не надел, — отвечает односложно, не получая никакой реакции: ему вполне хватает напряженной тишины, будто сейчас именно он должен что-то сказать в свое оправдание. — Скажи, у меня на лбу написано «идиот»? — Чангюн, — и он снова делает это: произносит его имя. Приглушенно, не настойчиво, продолжая испытывать парня на прочность своими незатейливыми, но значимыми для второго действиями, словами. — прошу тебя, сделай это завтра. — Почему для тебя это так важно? — Не знаю.       Теперь опорой для руки служит не спинка бедной скамьи, а широкие, худые плечи, куда помещается подбородок старшего тоже; горячее дыхание касается шеи, и волосы на затылке дыбом встают от невероятной близости. И Хосока, кажется, совершенно не смущают люди, снующие туда-сюда: кто-то идет из столовой, кто-то спешит в администрацию для каких-нибудь важнейших переговоров, а кто-то просто прогуливается по зеленым аллеям и косо смотрит на милую парочку. — Просто сделай это. Хочу быть уверенным, что тебя не придется снова спасать.       Значит ли это, что Хосок не желает больше наживать себе проблем в виде надоедливого и невыносимого парня? Это первое, что пришло на ум невыносимому парню, несмотря на слова, имеющие какой-то подтекст, ну или у него окончательно съехала крыша. Хрипловатый голос до сих пор звучит эхом в голове, и от жара чужого тела Чангюн вспыхивает сам, как тогда, в детском саду. Только глаза у мужчины не голубые, а карие, необычайно глубокие, добрые, точно кроличьи, а когда сужаются под напором лучезарной улыбки, видно лишь сверкающие радужки.       О красоте вожатого Им мог бы говорить без устали, но видеть перед собой такого недосягаемого, казалось бы, Хосока, смотреть на него не исподтишка, чем он частенько грешил, — вот о чем он и мечтать не силился. Стоило только начать свой тернистый путь к собственному счастью.       И Чангюн, с роем мыслей в голове и Хосоком на плече, буравит взглядом плитку ровно до тех пор, пока перед ним слишком неожиданно не вырастает знакомая фигура. Высокая, широкоплечая и, судя по выражению лица, не особо-то и радостная. Парень смотрит исподлобья и не двигается: либо окаменел от шока, либо делает это вполне осознанно, действуя тем самым (не)знакомцу на нервы. Он больше не ощущает полюбившейся тяжести на себе, но не разрывает зрительного контакта. — Ступай к себе, Чангюн, — говорит, как ни странно, Хосок.       Мужчине не избежать вопросительного взгляда, но тот непреклонен. Просто пуленепробиваем. На его лице читалась смутная тень сожаления, а в глазах плескалась тысяча извинений. Шатен слушается и, не проронив больше ни слова, оставляет двух вожатых наедине. Оглядывается по дороге, улавливая напряжение в жестикуляциях Хену, и по грозно сведенным бровям понимает, что беседа не из простых.       Больше он не оборачивается. Беспомощность превалирует над страхом, и ему тошно от себя самого. Чувство, что конфликт возник только по его вине, крепчает, и думать Чангюн способен лишь о том, как хорошо ему было все те пятнадцать минут, проведенные с ним. Снова стыдится сказанного, хочет вернуться обратно, крепко-крепко взять Хосока за его шершавую ладонь и отвести туда, где больше их никто и никогда не потревожит. Жаль только, время вспять не повернешь, слов не вернешь и в чувствах не признаешься. А последнее поправимо лишь когда ни о чем не жалеешь. Когда присутствует непоколебимый стержень внутри, нерушимый и неотчуждаемый, который сломать невозможно, но вот пустить трещину — запросто. А способно на это лишь то, от чего ты меньше всего ждешь.