try to tell me goodbye

— Привет.       Чангюн все делает не так. С чего он вообще взял, что идея хорошая? Стоит ли это того? Разумными свои действия ему удается назвать с трудом, во-первых, потому что они ни хрена не разумные. Даже близко нет. А самое странное, что с четким осознанием простой истины он все равно делает это: идет по тонкому канату прямиком в логово ужасного чудища — совести, балансируя над бурлящей лавой на волоске от неизбежной погибели. — Привет, — отвечают парню не сразу, сначала просканировав его с ног до головы.       О чангюновых планах, до конца необдуманных и максимально безрассудных, никому, кроме него самого, неизвестно. Он знал, что Минхек отговаривал бы его до тех пор, пока сам окончательно не убедился бы, что парень образумился и на подобное точно не пойдет. Поэтому, под предлогом «Хочу развеяться» они вновь оказались здесь.       Ли уже минут как десять назад потерял своего друга и никак не может его найти, а тот и рад. Кто, если не Минхек, помешает свершению очевидной глупости? — Можно? — натянув фирменную улыбочку, пальчиком указывает на пустующее место рядом с потенциальной жертвой. — Конечно, — на лице у той напускное безразличие, а коленки дрожат, как листики осины.       Кроме того, терять-то уже, по большому счету, нечего. Если и играть с огнем, то стоит делать крупные ставки: устроить такой пожар, который целая бригада не потушит. Пожар, где пламя — это непомерная безнадежность и слепое упование на счастливый финал, а парни с брандспойтами — Минхек, и еще раз Минхек. Как же вяжется счастливый финал с тем, что задумал ополоумевший Чангюн? А что есть «счастливый финал»? Лучше не спрашивать.       Месть ли это, ревность, скудноватое количество активных клеток мозга, результат один — впустую потраченное время. В плане проебов Им преуспел как никто в этом проклятом месте для обреченных. Ни горячо ни холодно никому от очередной тупой затеи не станет, а парень про себя будет считать, что делает маленькие шажки к правде. Включает природный шарм и играет по правилам, прописанным в начале смены девчонкой с завышенным самомнением, за соседним столом. И как бы тот не клялся, как бы не божился, что подобные особы вызывают у него только рвотный рефлекс — он сделает все возможное, но не предпримет попыток сделать что-то действительно стоящее; что, по итогу, даст положительный эффект, а не подведет к убийству собственной минимальной моральной ответственности.       Например, начнет говорить. Просто возьмет и спросит обо всем, что так сильно заботит, напрямую. Потому что никто не обязан задумываться о его чувствах: одного человека обязательно что-то обидит, а другому будет все равно.       Не устал ли ты, Чангюн, бояться чего-то или кого-то?       В кандидатах на призовые места, очевидно, сам парень. Кто еще помешал бы ему говорить? Просто взять и поговорить, потому что ты, в первую очередь, — ваятель самого себя, это твои чувства, и ты сожрешь себя изнутри, если не начнешь говорить. Можно взять и утонуть в нескончаемом количестве сценариев диалогов, которых не будет. Ты не перестанешь накручивать себя, копая глубже некуда. Но в такой перспективе Иму комфортнее. Там, где не придется ставить под вопрос собственную гордыню или трястись от того, что на твою инициативность могут просто наплевать. Скольких нервов не стоил бы первый шаг, всегда присутствует маленький процент неуверенности. Потому что ответные эмоции никогда не бывают предсказуемыми. Особенно, в той выстроенной Чангюном однообразной иллюзии, где не место этим «предрассудкам» о самосовершенствовании.       Тебя, не задумываясь, смешают с говном, насколько искренними ни были бы намерения. Именно эта теория кажется парню наиболее реалистичной и правдивой, а все остальное — вздор. Следовало бы ему только применять ее не исключительно на себя любимого. — Почему не танцуешь? — интересуется близко-близко, чтобы на фоне музыки его голос не затерялся, переводя взгляд на белоснежные, тонкие руки, тут же покрывшиеся мурашками.       Самое пугающее и необъяснимое в игре, что задумал парень, — ему нравится наблюдать. Он, как затаившийся хищник в высокой траве, высматривает, когда добыча окажется в удобной для него зоне, чтобы наброситься с первого прыжка и насладиться пиром сполна. И когда та остается одна, без поддержки и шанса на спасение, ему доставляет превратное удовольствие созерцать, выжидая идеальный момент. — Но ты ведь тоже… не танцуешь, — неуверенность и почти что милая робость незаметно проскальзывают между слов, и Чангюну нравится.       Нравится манипулировать. Нравится вызывать реакцию, которую он ожидает изначально, а потом улыбаться упоительно, сгорая от предвкушения чего-то совершенно нового и безызвестного. — Все верно, — их плечи, как бы невзначай, соприкасаются, когда Им расставляет руки по обе стороны от себя. — И я не мог, сидя в стороне, оставить без внимания опечаленную чем-то девушку.       Он наблюдает, пока есть возможность, замечая три маленькие родинки на шее, которые можно соединить и получить маленький треугольник, проколотое в четырех местах покрасневшее ушко и пальцы, слишком часто переплетающиеся между собой. Делает акцент на мелочах лишь потому, что ничего цельного из этой дамы в его голове не строится. Обрывки и интуитивное додумывание того, что выстраивается с трудом. Так было раньше и так есть сейчас, будь то девочка с красивыми волосами или мальчик с голубыми глазами. — В таком случае, у тебя неправильное представление об опечаленных девушках. — Правда? — Точно тебе говорю.       Чангюн совсем немного удивлен, хотя был уверен, что сделать это будет намного проще и быстрее. Плевать, так даже интереснее — сопротивление придает некоего азарта. — Тогда, задумчивая, может? — Мимо. — Раздраженная? — Мимо. — Сердитая? — Если продолжишь задавать так много вопросов — очень сердитая. — Красивая?       В яблочко. Чангюн и не старался особо: насмотревшись романтических комедий и повидав в них не менее комичные знакомства в каком-нибудь атмосферном местечке, будто то бар или миленькое кафе, он просто вычленил все самые клишированные фразы, цепляющие и для реальной жизни нереальные. Играя на тонких струнах женской души, парень за несколько минут воплотил все скрытые желания собеседницы и был необычайно горд собой. В этой игре не будет ничьей — только безоговорочная победа.       На вопрос девушка не ответила, но не могла совсем проигнорировать его — тело снова говорило за нее. Щеки едва заметно порозовели, и Иму не терпелось насладиться зрелищем со всех возможных углов, но положение не позволяло. За сегодняшний вечер он и так успеет сделать все, что запланировал его внутренний демон. — Скажи, — склоняется над ухом снова, как по волшебству изменяя тембр голоса на более низкий и тихий, — ты решилась бы сбежать с незнакомцем… предположим, подальше от этой смертной скуки?       Она вот-вот должна была что-то ответить, осторожно повернувшись и заглянув в искрящиеся нездоровым энтузиазмом и решительностью глаза, но у парня явно нет времени на пустые разглагольствования: холодная ладонь не настойчиво, но достаточно неожиданно заточает в плен похожую по температуре руку, и уже в следующую секунду Чангюн подрывается с места, чтобы увести опешившую девушку вслед за собой. Не чувствует он того сопротивления, что незримо витал в воздухе сначала — ему полностью поддаются: то ли в силу неразумности, то ли шока, то ли наличия слишком очевидной симпатии. Только во время зрительных контактов в столовой она казалась намного храбрее, чем сейчас, но ее теперешнее колебание играет лишь на руку хитрому лису. Бессовестному, циничному, эгоистичному, хитрому лису.       Оказавшись на достаточно далеком расстоянии от общий массы, Чангюн приостанавливается. Кругом деревья, стремящиеся самыми верхушками к раскрашенному закатом небу; одинокие, потрескавшиеся и повидавшие больше, чем парень за свою недолгую жизнь, лавочки стоят редким пунктиром вдоль асфальтированной дорожки. Чуть дальше, если пройти мимо трех фонарных столбов, можно переместиться во времени и коснуться взглядом старой, заброшенной детской площадки: карусели, завалившиеся набок, убитые и ржавые, с жутко неудобными деревянными сиденьями, транслируют всю настоящую тоску и безнадежность места, которое люди привыкли называть детским лагерем. Обратная сторона красивой, иллюминованной во все цвета радуги сказки оставляет только неприятный осадок внутри. Беседка, не уступившая по потрепанности временем остальным строениям, занята тремя парнями, что мирно затягиваются сигаретами. И никому вокруг нет до этого дела. Потому что, черт возьми, всем просто плевать. А Чангюн, по правде говоря, не прочь к ним присоединиться. Но ее ледяная рука все еще в его, и эта неправильная близость начинает сдавливать ребра, ломая каждое поочередно. — Как тебя зовут? — он считает, что уместным будет спросить именно сейчас, когда, стоя друг напротив друга, ладони успели стать единым целым, а интереса к этой информации даже не появлялось. Все его поступки противоречивы и необъяснимы. Чангюн до сих пор все делает не так. — Юна.       Свое имя он предпочитает не произносить. Безоговорочно уверен, что она и так его знает, или же хочет сохранить маленькую интригу до последнего — нельзя сказать однозначно. Шоу продолжается, и правильнее было бы думать, что эта тайна — его часть. Только вот, парень подозревает, что приключение, в котором он, преодолевая кипящую лаву, стремится к совести, подходит к концу. Еще секунда — и он сорвется. Наиглупейшим образом, где отвлечь его может пролетающая мимо несносная птица. Он в эпицентре катастрофы.       На улице прохладно, и ничего, кроме девушки поблизости, не согреет своей температурой тридцать шесть и шесть. Ей тоже холодно: губы бесцветные, изредка дрожащие, как и плечи. Чангюна, исходя из его исключительно вредоносных намерений, не должно душить это странное чувство вины, просыпающиеся при взгляде на нее. Потому он запихивает его подальше, даже когда то порывисто рвется наружу, замечая слабую улыбку на лице с выражением ребяческой искренности.       Юна — жертва неразделенной любви, как и он сам. Шатен видит себя в ней, и это пугает. Хочет пожалеть, но это неправильно и бессмысленно. Желает признаться, что испытывает то же самое, но к мужчине, не чувствующему ничего. Замкнутый круг, по которому Чангюн ходит, создавая все более витиеватые повороты, не стараясь даже выбраться; оборвать, наконец, цепь несчастий и терзаний собственной, и так потрепанной души. Он не может смять и выбросить свои глупые чувства в помойку только лишь потому, что ему так не во время и так болезненно, точно острым лезвием по плоти, открыли глаза на реальную действительность. Он будет испытывать их на прочность, испытывать себя, вывернет наизнанку, но не успокоится. Не впадет в безвылазную депрессию, а изничтожит их самолично, чтобы после не осталось ни следа. Раны не затянуться никогда, если неугомонно ковырять злосчастную корочку ногтями, и тромбоциты тебе за это спасибо не скажут. Затем, обязательно останется шрам, который станет нежелательным напоминанием ошибок прошлого. А залечит глубокую рану лишь «счастливый финал». Чангюн далек от него и не решится на то, что помогло бы к нему приблизиться.       Продолжая изучать «лагерное закулисье», они в тяжелом молчании проходят мимо дачек, находящихся намного дальше остальных. Без рук и без слов — с одной печалью на двоих. Мимо заброшенной площадки, небольшого здания с одним длинным этажом, занятым теннисными столиками и складом спортивных атрибутов в кладовке. Парень смотрит по сторонам, но без интереса. И девчонка от него не отстает, не задает вопросов, что подозрительно, но проще в разы. Молчание всегда проще, но оно никогда не остается незамеченным, как и некоторые слова, пущенные на ветер — много значат для одного и не значат ничего для другого.       Все эти мысли с трудом помещаются в голове бедного Чангюна, но просыпаются они лишь в момент длительной тишины. А полностью очищаются, оставляя после себя целое ничего, когда внешние реактивы провоцируют это затмение. Вожатый — отличная Луна для его тускнеющего Солнца.       Он сразу замечает выученные наизусть очертания массивных плеч и больших, мускулистых рук, в которых мужчина держит синюю папку и перебирает какие-то листы, параллельно беседуя, вероятно, с еще одним вожатым, стоящим на пороге одной из дачек. На сколько Чангюну не изменяет память, он тренер целой команды парней-баскетболистов, где один выше и симпатичнее другого (чисто из наблюдений). Возле домика стоят примерно пятнадцать пар кроссовок; на веревках, натянутых между деревьями, и даже перилах сушатся остатки постиранных вещей, в частности, майки с различными номерами, и все это — последнее, куда стал бы смотреть застывший шатен. Его внимание полностью принадлежит Хосоку. Каждому его движению, слову, сияющей улыбке.       Вчера она имела совсем другой оттенок. То, что было вчера, парень вообще помнит смутно и обрывками, зато девушку, вцепившуюся в руку вожатого и настойчиво тянущую его на себя, он помнит отчетливо. Ли смеялся и всячески сопротивлялся, хотя, учитывая размеры его бицепсов, мог бы одним движением руки дать четко понять, что не собирается двигаться с места. Но он так тошнотворно мило поддавался ей, выглядел, как чертово облако, к которому один раз прикоснешься и умрешь от чрезмерной воздушности, что, казалось, ему нравилось вести себя, как малое дитя рядом с ней.       Чангюн вспоминает эту картину и бессознательно морщится, все еще врастая в землю под ногами. Юна становится перед ним и что-то говорит куску камня, сложив руки на груди. Статуя не слышит ничего — только собственное дыхание, а когда их с вожатым взгляды встречаются — Чангюн теряет слух и доступ к воздуху.       Мысли болезненно давят, гудят в висках под давлением пары глаз, наполненной изумлением и чем-то еще… Чистым, невинным. Будто этой встречи он долго ждал и ожидание оказалось не напрасным. Но у Чангюна совсем другие планы. — Прости, — шепотом произносит шатен прежде, чем совершить очередную глупость.       Губы промерзшей до дрожи девушки и правда ледяные. Безжизненные, с ванильным привкусом от бальзама. Ладони с завидной осторожностью ложатся на горячие щеки, пользуясь мгновенным замешательством.       Он еще никогда не чувствовал себя так паршиво.       Вяло, безучастно сминая абсолютно сухие губы своими, Чангюну кажется, что это страшный сон, который контролю не поддается. А когда спустя вечность понимает, что создатель кошмара — он сам, становится невыносимо мерзко, противно, гадко. Неприятная соленость оседает на кончике языка — единственного, кто держится в пределах допустимого.       В последние секунды парень движим рефлексами: тело отделено от разума так явно, что в мыслях он уже лежит на своей кровати, в комнате на пятом этаже и выслушивает минхековы тирады о том, какой его друг конченый урод. И там ему спокойнее, чем здесь, под напором собственных угрызений.       На своих запястьях он чувствует несильный напор и отстраняется, прочитывая непонимание в лице напротив и безынтересно отводя взгляд, чтобы выискать поблизости виновника торжества. Вокруг ни души, а внутри у Чангюна ничем не обоснованная грусть. Он опускает руки и виновато отводит глаза, шепчет «прости» вновь и уходит. Потому что если проведет здесь еще хотя бы две минуты — чувство вины сгрызет его с потрохами.       Минхек появляется так во время, что у парня хватает нервов болезненно улыбнуться. — Чего лыбишься, придурок? Я искал тебя весь вечер! Решил вот так просто сбежать от меня? Или… — блондин тормозит с вопросами, замечая, что весь вид человека перед ним в совокупности — никакущий. — Ничего не хочешь мне рассказать?       Чангюн боится, но должен. Чангюн знает реакцию и все риски, но он должен сказать — иначе от него не останется живого места.       Постель, о которой он грезил накануне, проминается под ним больше, чем обычно: тяжелее стало тело, увешанное грузами из созданных им же проблем. Но он ни о чем не жалеет. Ведь, что уже сделано, исправить никому не под силу. Чангюн не долбанный Доктор Стрэндж, чтобы перемещаться во времени, вершить правосудие и спасать мир от нашествия инопланетных сил. Чангюн — просто Чангюн. — Как тебе вообще в голову взбрело, что наступить на те же грабли будет отличным решением? Я говорил тебе тогда и скажу сейчас — это низко, Чангюн, бесчеловечно и эгоистично. Думаешь, они заслужили такого отношения к себе? Только не рассказывай мне красивую историю о принятии себя за счет чужих чувств, ладно? Ты бы прекрасно справился без неповинной ни в чем девочки. Я ведь рассказывал тебе, что она потом неделю в школу не приходила, потому что ревела сутками после твоего ебанутого «дело не в тебе, дело во мне»? Или тебе, как обычно, плевать? — Это не мои проблемы. — Правда? А с чего тогда ты взял, что можешь решать свои, пользуясь эмоциями живых людей? Это твоя проблема, и не нужно искать себе новую психологическую жертву, чтобы ее решить. Понимаешь, людям может быть неприятно, когда ими пользуются ради собственной выгоды и прихотей. Хоть это ты понимаешь? Всю суть отвественности?       Минхек ужасно беситься, измерив комнату шагами вдоль и поперек, в который раз знакомит лицо с ладонью и глубоко вздыхает, чтобы собраться с мыслями. Каждая его фраза настолько правдива и «в точку», что шатену просто нечего возразить. Ему остается только сидеть, поджав хвост, и выслушивать друга, как провинившийся в чем-то ученик, оставленный после уроков для строгой воспитательной беседы. — Не нужно разговаривать со мной, как с душевнобольным. — В том то и дело, Чангюн, — он подходит практически вплотную, стискивая зубы до скрежета, — ты делаешь все это намеренно. Я понятия не имею, что творится в твоей голове, но, пожалуйста, разберись сначала с собой. Не делай всех вокруг несчастными только потому, что тебе сильно хочется. Другого резонного оправдания твоим действиям я не нахожу. — Когда чего-то не знаешь, лучше заткнуться, — из глаз обоих чуть ли лазеры не стреляют: еще чуть-чуть, и все здание взлетит на воздух. — А ты ни хрена не знаешь! — А сам-то? Ты вообще уверен, что делаешь все правильно?       Чангюн все делает не так. С чего бы его идее быть действительно хорошей? Стоило ли это того?