try to tell me goodbye

      Борьба с самим собой и своими чувствами выматывает. Особенно, когда самый близкий тебе человек, который был готов выслушивать весь твой бред и в принципе все, что ты посчитаешь нужным сказать, сейчас невероятно зол. И злится он только на упрямство Чангюна. На неумение признавать свои ошибки и упрямство.       Они не разговаривают вот уже неполных двое суток после… случившегося, и даже заснуть в ту ночь казалось нереальным, когда штурм из негодования настигал и подкидывал фразы, которые точно звучали бы лучше сказанных и выставили бы Има неебическим остряком. Чангюн не знает, каково было Минхеку, но сам он извозился на кровати так, что на матрасе, наверное, остались следы безнадеги в виде легких потертостей. И не знает каково ему сейчас, но держится тот на удивление хорошо: не смотрит лишний раз в сторону зачинщика конфликта, хотя иногда сильно хочется, по привычке, чтобы просто и непринужденно поговорить о какой-нибудь чуши или попросить подать что-то с дальней тумбочки.       Чангюну чертовски не хватает Минхека.       Парню не трудно это признать, да и самый большой срок их обоюдного дебилизма после очередной перепалки — не больше двадцати четырех часов. Потому что на следующий день оба чувствовали острую необходимость в друг друге, будто с утра голова сама собой очищалась от всяческих обид, и разум смотрел на ситуацию новым, более свежим и здоровым взглядом. Но с возрастом они либо стали упрямее, либо ссоры не имели должной значимости. По большому счету, что должно произойти между двумя пятнадцатилетними друзьями-геями, чтобы разлад поспособствовал сжиганию мостов?       В силу своего положения и ориентации, им лучше всего держаться вместе: рядом с тем, кто точно поймет тебя и не станет осуждать. Это — одна из главных причин их крепкой дружбы, ведь с человеком, близким по духу, всегда есть о чем поговорить, и вероятность действительно поддержать друг друга в трудную минуту велика. Кто еще, если не Минхек, примет Чангюна со всеми его тараканами, и кто, если не Чангюн, станет выслушивать слишком болтливого, но такого любимого им Минхека?       Им не соврет и не преувеличит, если скажет, что любит его, как друга и даже брата. Больше, чем своего родного. Минхек и есть его брат. Со всеми недостатками, иногда подбешивающий своими доверчивостью и простодушием, с дурной привычкой брать чужие вещи (Чангюна) и не возвращать их вплоть до следующего года, с его манерой оставлять недоеденное яблоко или стакан с недопитым чаем в своей комнате пока кто-то не скажет ему этот мусор убрать (его даже неприятный запах вряд ли заставит). Но все эти незначительные минусы не отменяют его доброты к окружающим; их все запросто можно перекрыть многочисленными плюсами, вмещающимися в одного высокого блондина с огромным сердцем.       На самом деле, Минхек невероятно умен. По крайней мере, математика дается ему легче, чем Чангюну. Дело тут даже ни сколько в учебе, — хотя и там парень преуспел, — сколько в обычной повседневности. Ли дает исключительно дельные советы, хорошо обдуманные и тщательно проанализированные: он смотрит на ситуацию в целом, а затем углубляется в мельчайшие детали и расставляет по полочкам получившиеся выводы — из него бы вышел отличный следователь. Умные мысли сочатся из него с той же частностью, как и из Чангюна дурные. Совсем недавно парень даже, под предводительством шатена, завел отдельную тетрадь для их выражения в стихах. Сказать, что начинающий поэт безнадежен, нельзя, но и уверять в том, что у него точно получится что-то выдающиеся — тоже. Но ему нравится и это, пожалуй, самое важное — получать удовольствие от того, что делаешь.       Минхек самый что ни на есть альтруист. Он старается помочь всем и каждому, самоотверженно жертвуя своими выгодами ради благополучия другого человека. Даже если своя выгода — это друг, неправый по всем фронтам и моральным принципам. Но его бескорыстное желание помочь и привнести в мир что-то светлое не распространяется лишь на обиженных: чтобы сделать его лучше можно, плюсом ко всему, попытаться привнести что-то светлое во вселенную человека отчаявшегося. Того, кто смысла в этом свете больше не видит и отыгрывается на эмоциях тех, в ком надежда все еще живет.       Минхек хочет помочь Чангюну. Поддержать, как и всегда, проникнуться его проблемой и дать советы по ее решению. Безвозмездно и с задушевной искренностью сделать лучшего друга немного счастливее или, хотя бы, дать карту с подробно выстроенным маршрутом к этому самому счастью, а вот станет ли Чангюн ему следовать — выбор исключительно Чангюна.

***

track: syml — mr. sandman

      Гробовая тишина. Луна редкими просветами протискивается в комнатку с тремя кроватями, где заняты всего две; плавно ложится на все, чего может коснуться, создавая мудреные, но очень завораживающие и плавные линии. Сегодня она поистине яркая. Возможно, из-за полнолуния Чангюн долго не мог заснуть. Возможно, из-за мыслей, кишащих в его голове неудержимым роем или стресса. Возможно, из-за всего и сразу.       Он до сих пор не знает, спит ли: окружают его знакомые стены; положение, удобно открывающее обзор на всю комнату, неизменное и уже приевшееся — вокруг все такое же неподвижное. Внезапно, помещение застилается чернотой, и все, что может разглядеть парень — образовавшееся облако полумрака около его постели. Видит он свое тело под одеялом и дверь в коридоре, утопающую в густом тумане. Она слегка приоткрыта, хотя Чангюн точно помнит, что сегодня закрывал ее, как и всегда. Он пытается приподняться, чтобы встать и закрыть злосчастную дверь, но у него ничего не выходит: все тело словно сковано тоннами цепей — даже пальцы на руках не поддаются. Паника не на шутку овладевает им также, как и невидимые оковы: с головой, целиком. Воле парня подчиняются лишь зрачки, лихорадочно бегающие по темноте, больше напоминающей нефть, густую, вязкую, поглощающую собой все, кроме кровати Чангюна.       Он зовет Минхека, но все безуспешно — не подвластны ему ни язык, ни даже рот, чтобы его открыть. Он даже мычать не может. Чангюн хочет кричать, но ему противостоит какая-то неведомая сила, которая лишила его не только дара речи — она лишила парня возможности подавать хоть какие-то признаки жизни. Сейчас в кровати лежит не поддающееся никакому контролю тело или, скорее, безжизненная плоть с вполне себе живым сознанием, способным вогнать в еще больший страх. Холод волной проходится от туловища до кончиков пальцев на ногах, равномерно заполняя собой неподвижные конечности. Ужасное, несравнимое ни с чем чувство не отпускает Чангюна ни на секунду. Его бессмысленные попытки докричаться хотя бы до кого-нибудь повторяются, но не венчаются успехом. И когда отчаяние достигает пика, а глаза все еще подвижны, они обнаруживают четкое присутствие кого-то еще. Этот кто-то смог оказаться в кошмарном месте, где, как кажется Иму, он останется навеки. «Кто-то» — его единственный ключ к спасению.       В груди теплеет также внезапно, как темнота уничтожила собой пространство вокруг: в его ногах, все еще деревянных, сидит Хосок. Чангюн не думает, как он здесь оказался — он думает лишь о том, что этот человек оказался здесь, чтобы помочь. Парень пытается выдавить из себя улыбку, но он как неживой. Только глаза, теперь наполненные не страхом, а такой щенячьей преданностью, что плакать хочется, способны выражать подлинные эмоции. Мужчина смотрит в них — лишь смотрит, но ничего не делает.       Грудную клетку что-то с напором сдавливает сверху, и Чангюн чувствует, что задыхается. Оно даже имеет очертания: черное, как и все вокруг, небольшое бесформенное нечто. Парень испуганно обращается к Хосоку, глядит жалобно, не имея возможности пошевелится. Он до сих пор смотрит, и Чангюн вспоминает, на что похож этот взгляд: тысяча извинений, смутная тень сожаления, Хену, стоявший над ними. Моменты проносятся кадрами в голове, каждая секунда без доступа к кислороду — ужасная пытка. Он борется, ждет, что Хосок решится помочь, спасет его от мучительных истязаний. Наивно.       Хосок оказался здесь, чтобы подарить очередную надежду и разрушить ее на месте.       Чангюн больше не выдержит. Еще чуть-чуть, и сознание покинет его, оставив после лишь бездыханное тело. Он во время понимает — никто, кроме него самого, ему больше не поможет: собирает всю волю, вкладывает остатки сил, обнаруженных только что, в размашистый удар, прошедший сквозь черную тень, за которым следует душераздирающий крик. — Гюн-и? — через рассеивающееся марево слышит до боли знакомый, перепуганный голос, в ушах стоит непрекращающийся звон.       Резко распахнув глаза, Чангюн видит, как все возвращается на свои места: неподвижная стена, закрытая по обыкновению дверь, яркая луна и Минхек, подлетевший к нему за считанные секунды. — Ты… — Он садится рядом осторожно, боясь спугнуть и подобрав одну ногу под себя. — Рука… тебе больно?       Учащенное сердцебиение. Холодный, выступивший пот. Прерывистое дыхание. Тело, пробиваемое крупной дрожью и теперь полностью принадлежащее парню. Под наркозом осталась рука, зажатая в кулак, что бесконтрольно трясется: от парализующей боли или ужасающего сна… Это был сон.       Чангюн приходит в себя не сразу. Нервно оглядывается и никого, кроме Минхека, не находит. — Эй, что такое? Не бойся, — блондин заботливо берет пострадавшую от стены руку, тихо просит разжать напряженные пальцы: те сразу начинают неприятно хрустеть, а Чангюн ощущает боль смутно — перекрывают ее только страх. — Все хорошо, Гюн-и, я рядом. Всегда буду.       Минхек читает панику в глазах, фокусирующих свое внимание, наконец, на чем-то одном. Лунное сияние, выглядывающее из-за его плеча, освещает лишь половину лица парня перед ним: с взъерошенными волосами, смятенного, дрожащего, и точно не от холода. Чангюн никогда не препятствовал себе и своей свободе, потому спал без верхней одежды, но не это стало причиной легкого озноба. И Минхек ни в коем случае не спросит об этом сейчас — ему необходимо убедиться в том, что шатен выбросил из головы все те вещи, заставившие его причинить боль себе и вызвать чрезвычайную тревогу у него самого. Ли сделает все, что в его силах, закрыв глаза на обиды, но не оставит друга в беде.       Глаза у Чангюна, как волшебные, струящиеся ручейки в ночном лесу, неожиданно начинают блестеть под небом, где кто-то очень неуклюжий рассыпал миллионы звезд. — Ты… плачешь? — вместо ответа он зарывается носом в мягкую ткань футболки, обвивает талию блондина тонкими руками и вжимается всем телом, позволяя накопившимся за последние дни эмоциям вылиться в позорную истерику.       Говорить он по-прежнему не может, как будто его снова что-то сдерживает, но сил не хватает элементарно даже на попытки — только приглушенные всхлипы. После всего, что нахлынуло так внезапно, Чангюн напрочь лишился самоконтроля. За всю свою сознательную жизнь Им не позволял себе пустить ни слезинки. Боль можно стерпеть, а трагедию пережить. И теперь, вот так вот, глупо и несдержанно, он плачет на плече у друга впервые. Он не может остановиться и объяснить, почему. Он просто делает это и чувствует, как со всей солью, впитавшейся в ткань и обжигающей кожу Минхека, выходит та тяжесть, что копилась в нем с тех пор, как парень стал себя сдерживать. Насильно, а затем, скорее, это вошло в привычку.       Но сейчас Чангюн не чувствует себя мягкотелым, слабовольным тюфяком — он ощущает лишь облегчение. Потому что изначально, сдерживать эмоции — непозволительная ошибка и издевательство над собой, схожее с мазохизмом. Противостояние своим же эмоциям — большой риск сойти с ума. Ведь, в конечном итоге, все они разрушающим цунами обратятся во что-то непоправимое и ужасное, способное причинить боль не только себе, но и окружающим.       Хочешь улыбаться — улыбнись. Без причины, просто так, случайному прохожему или восходящему, утреннему солнцу. Позволь свету проникнуть в тебя и поглотить, пока ты не засияешь вместе с ним.       Хочешь погрустить — грусти. Пропусти это через себя, а затем, пройдя испытание, каким бы сложным оно ни было, двигайся дальше — ни в коем случае не останавливайся; чувствовать грусть — нормально, пока ты не позволяешь ей поглотить себя.       Хочешь плакать — расплачься так, как никогда не плакал. Плачь в своей комнате, в душе и в машине, чтобы вся та гнетущая печаль не оставалась где-то в недрах души, а вышла прямиком со слезами.       Не давай эмоциям породить в тебе монстра.

end of the track

***

— Доброе утро, кретины. Итак, у вас есть ровно пять минут, чтобы…       Чангюн сквозь сон слышит знакомый голос в коридоре, лениво разлепляя веки, жмурится и трет правый глаз от слепящих лучей солнца, а затем вздрагивает, когда видит Хену, на лице у которого весь имеющийся спектр недоумения. — Это не то, что… — Я подумал? Даже знать не хочу, как вы оба оказались в одной постели, но завтрак никто не отменял. Живенько встаем и спускаемся вниз, — сказал мужчина и пару раз похлопал по дверному косяку прежде, чем преспокойно выйти из комнаты голубков.       Минхек все еще мирно сопит, приобнимая проснувшегося парня, и тому вполне хватает сил убрать с себя тяжеленную руку, но вот оценить всю сложившуюся обстановку удается не сразу. Он совершенно не помнит, как заснул, и не осознает, почему Ли не ушел к себе: кровать катастрофически узкая для двух семнадцатилетних амбалов, которым едва удается улечься так, чтобы какая-нибудь из частей тела не оказалась на полу ненароком. Чангюн хотел было аккуратно подняться, не разбудив тушку справа, чтобы занять место у раковины первым, но та, кажется, и не спала: его в эту же секунду тесно прижимают к себе снова, а выбраться из крепкой хватки человека, занимающегося борьбой вот уже лет как десять, не очень-то и просто. — Что ты делаешь? Мы опоздаем, — морща нос в безуспешных попытках выбраться, кряхтит шатен. — Мы уже, — сонно и практически неразборчиво мычит сзади амбал побольше.       И за что ему все это? Минхек может и спит еще как минимум наполовину, но даже так Чангюн сейчас беспомощнее раненой лани, пытающейся добраться до водопоя и не отбросить копыта по пути. — Пусти меня, — ворочаясь интенсивнее, шипит Им и, не в свою пользу, обнаруживает то, что он хотел бы забыть навсегда и никогда, ни при каких условиях больше не вспоминать. — Ли, блять, Минхек, твой стояк прямо сейчас упирается в мой зад, так что, будь добр, убери от меня свои блядские руки. — Не кричи, Гюн-и, голова болит, — говорит так, будто не происходит совершенно ничего, что могло бы его каким-то образом касаться или тревожить. — Представь, что мне за тридцать и я прибавил в массе. — Я — твой Чжухон, а ты — мой вожатый? — Чего?       Секундного замешательства хватает, чтобы Минхек оказался на полу с оглушающим грохотом. — Говорю, нахуй пошел, — смотрит сверху вниз с улыбкой довольного собой засранца.       Дальше все происходит быстро и без правил: вот Чангюн пытается опередить друга и стать победителем в импровизированной, каждодневной игре «Кто первый?», а вот он уже лежит рядом с козлиной, схватившей его за щиколотку. Игрок под номером «Придурок 1» не растерялся, применив тот же прием «Эффект неожиданности», тем самым обезвредив противника. События разворачиваются не в пользу игрока «Придурок 2». Стойте, кажется, что-то происходит… Наш предполагаемый проигравший не сдается и точно настроен на победу! Боже! Он кусает голень нападающего. Вот это шоу, дорогие друзья! И… «Придурок 2» с огромным отрывом выбивается вперед! Он опережает первого игрока… Спотыкается! Соперник подставил ему подножку… Но второй игрок встает на ноги! Какой невероятный боевой дух! И вот, финишная прямая… Это победа, друзья, безоговорочная победа! — Ло-ша-ра, — слышится в небольшой щели между стеной и дверью, сотрясающейся от удара.       Эмоциональные качели, где, с одной стороны, — неподдельный восторг и открытый смех, а с другой — слезы опустошенности и дикий страх, опробованы Чангюном в полной мере всего за несколько ничтожных часов. Все вернулось на свои места. Он познает чувство полного спокойствия, облегченно выдыхая с неконтролируемой улыбкой на лице. Не от победы в туалетных бегах — от победы над самим собой. Все обязательно наладится. Ведь, если верить во что-то достаточно сильно, оно всенепременно сбудется.

***

— Я скучал. — Ой, заткнись, Чангюн. Не порти аппетит.       Шатен лыбится так, что, кажется, его лицо вот-вот треснет: ему приходится абсолютно по-дурацки прикрывать улыбку ладонью, уместив локоть на твердой поверхности стола и, при этом, умудряясь переодически засовывать булочку с ягодным джемом в рот. — А ты нет? — спрашивает, негромко чавкая.       Минхека совсем не раздражает странная возбужденность подопечного, но сопоставить с ночными происшествиями он ее никак не может. Это ставит в ступор похлеще, чем тригонометрическая функция. Вчера он сам пытался сохранить обиду до тех пор, пока Чангюн не одумается и не признает вину в содеянных бездумных поступках, вообразив себя вершителем судеб. Но его одолевала какая-то неконтролируемая потребность переброситься хотя бы парой незначительных фраз с ним, и сдерживать ее было просто невыносимо. Каким бы ублюдочным ни был Чангюн, отрицать его присутствие до последнего кажется чем-то невозможным. Наверное, это и называют зависимостью. В хорошем смысле слова.       Так или иначе, поведение парня настораживает. За непринужденной дурашливостью может скрываться все, что угодно, и Минхек не решается спросить напрямую лишь потому, что волнуется за него, хотя и уверен — все далеко не в порядке. Очень волнуется и не допустит очередной ссоры. Наедине с собой Им долго не протянет: постепенно закопает себя вместе с человечностью и живыми эмоциями. — Прожуй сначала, неугомонный, — Ли ставит кружку правее от себя, стукнув по столу не нарочно, и расплывается в улыбке перед умилительной картиной, открывшейся ему. — Свинарник по тебе плачет, — блондин тянется через весь стол только чтобы очистить уголок губ поросенка от остатков джема большим пальцем, и плевать, что по обе стороны от них все еще сидят двое парней младше них примерно на год-два. Сидят они здесь, вообще-то, с начала смены, и, по счастливой случайности, оказались ребятами не особо разговорчивыми. И знают они больше, чем хотелось бы. — Мы встречаемся, — Чангюну вообще ничего не стоит заявлять подобное с серьезным выражением лица. Его, откровенно говоря, заебали эти невдупляющие взгляды. Настолько, что он с удовольствием окунул бы две головы, делающих вид, что ничего не понимают, в обеденный суп из морской капусты. — Он просто шутит, да? — Минхек обращается к другу, надавливая на его ногу под столом, а тот намек улавливает без слов и, скрипя зубами, успокаивается.       Теперь перед Ли стоит новая, сложнейшая задача: успеть уловить смену настроения Има и предотвратить настигающее стихийное бедствие. При несчастливом исходе рискуют пострадать люди, а этого допустить парень не должен — не в его компетенции. Мир во всем мире, правильно?       Да никогда его не будет. Не через десять, не через сто и даже не через тысячу лет — человечество пропиталось циничностью, лицемерием и эгоизмом насквозь, и ни один «супергерой» с трибуны не способен убедить всех в том, что лучшим способом сохранения планеты Земля — нашего дома — будет, несмотря ни на что, поддержка друг друга и предотвращение войн всеобщими усилиями. И если в десятках людей — подлинная чистота, то в миллионах — сгнившая, пропитанная затхлым двуличием, липкая грязь.       Чангюн живет неутешительными реалиями, а Минхек — неоправданной верой в наилучшее. Непонятно, что из этого хуже, а если углубиться, придешь к выводу, что легче не жить вовсе. Допуская вероятность того, что по ту сторону нас действительно ждут либо вечные страдания, либо свет над головой и вечный покой — при любых условиях, тщетно возвращаешься в ту же точку. Ты будто проходишь целый круг, длинною в жизнь, который не стоил ничего. Будто все время было потрачено впустую, непонятно зачем и непонятно для кого. Поэтому ото всюду слышится это пресловутое «живи моментом»? Может, это — единственный, беспроигрышный вариант? Возможно, так и есть. Не загадывать на будущее и не задумываться об ошибках прошлого. Звучит безответственно, беспечно и так заманчиво одновременно… Наверное, «люди момента» — самые счастливые люди.       Жаль, что Чангюн думает о том, что было и о том, что будет — без этих лишних мыслей ему было бы в разы проще дышать, двигаться, существовать. — Мистер Марсель Жуандо как-то сказал, что «гораздо легче обманывать других, чем не обманывать себя самого», и, знаешь, я с ним полностью согласен. — Зря я тогда отправил тебя в отдел зарубежной литературы в библиотеке. Знал бы, что у тебя вместо мозгов — губка, никогда не решился на подобную глупость.       Молчаливые соседи благополучно не доели свой завтрак и ушли, не попрощавшись. Какая досада. Интересно, почему? Теперь Минхек не упустит возможности деликатно расспросить друга обо всем и попытаться раскрыть глаза на очевидные вещи. Мечта. — Гюн-и, ты же понимаешь, что не сможешь вечно все отрицать? — К чему ты клонишь? — Не делай вид, что не знаешь. Или ты правда тупой? — ну или не совсем деликатно. — Слышь, поэт, если ты думаешь, что, написав пару стишков и имея сборник цитат в башке, получишь Нобелевскую, то ты глубоко-о заблуждаешься, — тыча ложкой в воздух по направлению к собеседнику, тянет Чангюн. Он совсем не настроен враждебно — всего лишь обычная беседа двух совершенно обычных лучших друзей. — Да не думаю я… Стой, мы о другом вообще сейчас, уловил? — Что я должен уловить? — Да то, что ты дальше своего носа ничего не видишь. Хотя, учитывая длину твоего, ты должен видеть как минимум все.       Шатен тут же был готов контратаковать, пока Минхек не притормозил и не кивнул куда-то за его плечо, очевидно, прося того обернуться. А он оказался еще более наивным, ведясь на подобного рода провокации: первое, что становится центром его внимания — взгляд, направленный точно в их с Ли сторону, затем, стушевавшийся и пойманный с поличным, отведенный в неопределенном направлении. Собственные горящие щеки — как прямое предупреждение к скорейшему провалу под землю. — И это, хочу тебя обрадовать, продолжается еще со вчерашнего дня. Но тогда я не мог тебе сказать, чувство собственного достоинства, все дела.       Чангюн вдруг начинает замечать все, что раньше его эгоистичному, слепому нутру было недоступно: девочка за соседним столом, что попросту боится поднять глаза — нет в них ни прежней игривости, вообще ничего; еще с десяток незнакомых ему лиц, на которых, до этого момента, ему было абсолютно плевать, и среди них — еще один зрительный контакт. Или он окончательно сошел с ума?       Все вокруг начинает сдавливать парня: люди, стены и потолок, норовящие расщепить и обвалиться, оставив после внепланового, неподдающегося гравитации смещения только лепешку, как в глупых мультиках, но более реалистичную — из раздробленных костей и лужи темно-бордового цвета. Обстановка стремительно накаляется, и эпицентром возгорания является разыгравшаяся фантазия паренька, способная разрушить собой нерушимое и истребить бессмертное. — Пойдем. — Что? — Пожалуйста, идем отсюда. — Ты больной? Хену за побег нам спасибо не скажет, ты знаешь. — Как хочешь, — вскакивает быстрее, чем была досказана фраза, а затем стремительно движется по направлению к выходу — куда угодно, лишь бы вдохнуть свежего воздуха.       «Опять Минхек все делает неправильно. Минхек ужасный друг. Поискать бы таких уродов», — причитает про себя, а на лице гримаса больше комичная, чем и вправду раздраженная. Все-таки, не встречал он людей замороченее и сложнее Чангюна — каждый раз выбрасывает что-то новое, и здесь не уследишь, что такого обидного ты мог сказать или сделать.       До недавнего времени, никто не удостаивался внимания Има до конкретного помешательства — случай, произошедший здесь, в лагере, просто из ряда вон. Минхек сметен, он не знает, чего еще ждать, и не знает, чем в данной ситуации способен помочь и способен ли. Альтруист внутри негодует: что теперь, никакого хэппи энда? На него заявлены крупные ставки — все психическое здоровье Ли, которое, честно говоря, подходит к тому, чтобы спускаться по накатанной.       Он допускает еще одну занятную теорию: не вмешиваться, а наблюдать со стороны. Взяв под подмышку ведро воздушного, карамельного попкорна и наслаждаться зрелищем. Не все же ему вмешиваться в сценарий, прописанный, кажется, кем-то заранее, и, конечно, его автор далеко не Минхек — кто-то извне. Но эти двое, однозначно, сами себе режиссеры. И вот здесь уже бессильны даже сценаристы — как уж тут уследить за нескончаемой драмой? Непрекращающиеся повороты сюжета, развилки и второстепенные персонажи — сплошная трагедия! Найди попробуй человека, которому не будет интересно, что в итоге из всего этого сумасбродства получится. И получится ли?

***

      Все-таки, Чангюн понял, чего ему так сильно не хватало — тишины. Ни тебе шумных собраний в общей комнатке со столом, подобному тем, что стоят в залах заседания какой-нибудь крупной биржевой компании, — официальность смехотворная — над которым всегда возвышается Хену и переодически выносит выговоры за не совсем прилежное поведение отряда вперемешку с объявлениями очередных мероприятий, к которым им непременно нужно подготовиться. Инициативнее всех оказываются девчонки, которые, в последствии, своими усилиями и талантами вывозят почти всех отсиживающихся здесь бездельников, каким-то волшебным образом занимая призовые места. Но, как бы не старались, их всегда опережает этот третий отряд, славящийся обворожительным вожатым и не менее обворожительными детками с невероятно выдающимися способностями. И как только Хосоку удается строить личную жизнь, параллельно удерживая репутацию самого активного отряда?       Парню доводилось видеть его с той особой вновь, и с каждым разом ему все труднее сдерживать приступы рвоты. А еще, приступы симпатии, которая вообще не планировала испаряться. Как была, так и осталась, еще и скребется неприятно изнутри, когда лучезарная улыбка обращена к кому-либо, кроме Чангюна. Значит ли это, что он не намерен сдаваться?       Ага. Поэтому сидит в четырех стенах один, пока музыка отголосками доносится до слуха из открытого окна, когда композиция без слов в наушниках, чисто для фона, затихает. Минхеку не удалось достучаться до упершегося рогом друга, уверяющего, что ему будет лучше здесь, с последней скаченной на телефоне книгой, специально отложенной для такого случая, и уютным одиночеством. И да, тишиной. Этаж пустует, подростки предаются всеобщему веселью: большинство компаний за две с половиной недели уже плотно сформировались, и пока Им не вошел ни в одну из них. Да и зачем, когда есть Минхек? Появляющийся везде как будто из воздуха, на пустом месте. — Поднимайся, интроверт. Напяливай что-то более-менее приличное и собирайся на подвиги, — и сейчас, как ураган, он залетает в комнату, умудряясь говорить быстро, с отдышкой, когда позади — пятиэтажная лестница.       Чангюн, увлекшись сюжетом скаченной им новеллы, дочитывает два последних предложения и лишь тогда удосуживается потянуть за свисающие проводки, аки «я весь внимание». Боковым зрением совсем трудно не заметить эту дылду. — Вставай. — Отвали. — Вставай. — Отвали? — Хорошо. — Правда? — Нет конечно! Вставай, — он швыряет в меломана первую попавшуюся пару джинс с рваными коленями, без учета того, что у него все еще красуются два характерных последствия фееричного падения, не прошедшие до сих пор. — Объяснишь мне причину такой спешки, может, встану. — Ладно, — усаживается на край кровати, где, на другом конце, Чангюн жмется к изголовью и пытается навесу стянуть с себя спортивные шорты, предназначенные для чего угодно, но точно не для спорта. — Слышал, как я заикнулся о подвигах? — Ага. — Так вот, нужно спасти одного вожатого от позора. — А как меня это должно касаться? — Напрямую, дорогой, напрямую.       Они смотрят друг на друга, словно видят впервые: один искренне не понимает, что от него вообще хотят, а другой ждет хотя бы какой-то реакции. Потом несдержанно цокает и закатывает глаза, когда понимает — все ему нужно разжевывать. — Хосок, пьяный в лоскуты, заявился посреди вечера к главной площади и уходить оттуда, по-видимому, не собирается. И прежде чем ты скажешь, что это не твое дело, боюсь тебя огорчить — твое, потому что никого, кроме тебя, он слушать не станет. — С чего ты взял? — как бы Чангюну не хотелось продолжать диалог, спросить об этом ему кажется необходимым. Должны же быть весомые причины? — Интуиция хорошая, — действительно, причина весомая. — Да у вас обоих все на лицах написано! И почему я снова… Так! Собирайся давай. Некогда болтать. — Но это правда не мое… — Помнишь слова Марселя Жуандо? — бессовестно перебивает его Минхек. — Не вспоминал даже. — Он сказал, что Им Чангюн должен бороться, а не просиживать штаны. — Не говорил он такого.       На сей раз, Ли обходится без бесконечных пререканий, а только выжидающе складывает руки на груди и следит за тем, как скоро парень перед ним проявит свои истинные намерения. Потому что ему не все равно, и это слишком очевидный факт. Его и констатировать не обязательно — все предельно ясно по тому, как Им места себе не находит последние дни; как болезненно бледная кожа демонстрирует небольшие мешки усталости под глазами, которые только с утра были опухшими после соленых слез; как взгляд, наполненный неопределенностью, уставился в одну точку, а пальцы сжимаются на джинсовой ткани, затем, с завидной решительностью, та оказывается обтянутой вокруг не совсем устойчивых стройных ног. Две едва затянувшиеся ранки выглядывают наружу, но Чангюну явно сейчас не до этого. Он, не дожидаясь товарища, находу заправляет черную футболку и прыгает в старые, изношенные и потертые, любимые конверсы допотопного времени, купленные отцом в позапрошлом году в Ванкувере. Им движет что-то настолько сильное, что сравнилось бы с его сегодняшним ночным кошмаром. То, чему противостоять на данном этапе уже бессмысленно — остается идти вперед и ни при каких условиях не оглядываться. Но у него и на это есть полное право.       Так что же это, Чангюн? Что заставляет тебя не сворачивать с пути, а прислушиваться дурному зову сердца? Все дело в нем? Ну, уж точно не в Марселе Жуандо.       Страх перед неизвестностью наступает лишь когда он покидает стены корпуса: сильнее только внезапно проснувшаяся уверенность. И все же, почему именно он? Разве не найдется того, кто смог бы присматривать за таким большим ребенком? Исходя из последних событий, кандидатура имеется, как ни прискорбно признавать, притом, не одна. А Чангюн, как запасной вариант, отложенный в самый конец списка и записанный карандашом, спешит на помощь по первому зову. А нужна ли она, эта помощь? Хосок взрослый человек, с чего бы ему вообще так безрассудно напиваться и подставляться на всеобщее обозрение? Это совсем не тот уважаемый учитель и ответственный вожатый, занимающий исключительно первые места везде, даже в никчемном соревновании, где конфетку дают тому, у кого самые длинные волосы, кто дольше простоит на руках или достанет языком до локтя. С координацией у парня плоховато, он даже в десятку бы не вошел, а Хосок напрочь рушит доктрину о том, что идеальных людей не бывает. Оказывается, идеальные люди, как и простые смертные, не без греха.       Чангюну боязно, от тревоги дрожат колени, и он подуспокаивается немного только когда видит, что не случилось ничего страшного из его безумных догадок: от крыши административного здания не валит дым, а в столовой не устроили бунт. Самое ужасное, видимо, это мирно рассиживающийся на дальней лавочке вожатый, способный принести вред, если только, своим весом вполне устойчивым деревяшкам, хотя и это довольно спорно. — Ты меня для этого сюда позвал? — А чего ты ожидал? Никакого дебоша от престарелого хмельного мужика не дождешься, — широкая ладонь в подбадривающем жесте ложится на плечо, слегка похлопывая. — Удачи, Капитан Отрезвитель. О, кажется, он нас засек. Теперь не отвертишься. Иди-иди! Если что, я тут, недалеко.       У парня действительно нет выхода: глупо будет рвануть обратно к себе в комнату, когда посреди протяженной дорожки только он, да Минхек. Теперь, он и вовсе один, стоит и пялится, пока на него смотрят в ответ. Невольно став жертвой россказней лучшего друга, из-за которых надумать себе можно все самое непоправимое, Чангюн делает неуверенные шаги, почти не сгибая колен, и каждый из них, как по углям босыми ступнями. Нервничает, но не подает виду. По крайней мере, так кажется ему: намного спокойнее пустым взглядом сверлить стволы деревьев и ни о чем не думать. В голове — ноль мыслей, между ними — шагов десять, не больше. И что он должен сказать? Как жизнь? Что нового? Почему мы не общаемся так долго? Я, честно говоря, умираю без твоей улыбки, бархатного голоса; заразительного, дурацкого смеха над моими еще более дурацкими шутками; ненавистного языка, вынуждающего твои розовые губы блестеть и сводить меня с ума; твоих безумно привлекательных рук, украшенных выступающими венками, словно гирляндами, уместными в любое время года; ладоней, больших и шершавых, как гребаная наждачная бумага, таких теплых, мягких, но не признаюсь в этом ни себе, ни тем более тебе, Хосок. Я во много тебе не признаюсь, и буду жалеть об этом тысячу раз, когда наши пути навсегда разойдутся. Осталось не так уж и много времени, а мне столько нужно тебе сказать… Я так чертовски нуждаюсь в тебе, но жаль, что ты нуждаешься в ком-то сильнее. — Что ты здесь делаешь? — не то, что хотелось бы услышать Чангюну в первые минуты долгожданной встречи.       Он исчерпал весь свой словарный запас за мгновение и глупо стоит рядом, хотя, на долю секунды, где-то на задворках возникло непреодолимое желание влепить мужчине пощечину. Как истеричная жена своего мужа, обнаружившая следы измены, которую неверный скрывал на протяжении двух лет. И все бы ничего, но рука прямо-таки чешется: тот даже не смотрит на него, уставившись куда-то под ноги. Разве мертвый серый асфальт достоин его внимания больше, чем живой серый парень? — Вообще-то… — надрывистым шепотом воспроизводит свою попытку связать слова в предложения и, прокашлявшись, продолжает: — Мне сказали… ты… Я здесь из-за тебя.       Все то время, где сохранялось молчание, Хосок почти не двигался: только руки изредка напрягались. После четко сказанной последней фразы у Чангюна самого комок в горле встал — настолько она неоднозначная, что исчезнуть хочется прямо на месте. Вероятно, вожатый тоже это заметил и проигнорировать не смог: тяжелая голова, поднимающаяся совсем неохотно, словно увешана грузами, почти такими же, как в воздушном шаре, только не мешками с песком, а чем-то алкогольным. Темные пряди беспорядочно падают на полуприкрытые веки, из-за которых смотрят совершенно стеклянные глаза, и в них, если хорошо постараться, Им, с огромной вероятностью, смог бы разглядеть собственное отражение. — На кой-черт ты здесь из-за меня? — хмурит брови и повышает тон, переспрашивая.       Лишь после шатен улавливает запах резкого перегара в воздухе, и если бы не пустой взгляд вкупе с этим — не сказать, что в организме кого-то в нескольких квадратах отсюда явно присутствует спиртное. — Слушай, я ведь мог просто прогуливаться, нет? Или ты думаешь, что весь блядский земной шар крутится вокруг тебя? Я просто хотел помочь, окей? А если ты в помощи не нуждаешься, будь добр, не строй из себя недотрогу, поднимись и развернись на сто восемьдесят градусов по направлению к месту, где вокруг хотя бы нет столько людей. Не порть репутацию идеального вожатого, раз собственная задница тебе так дорога.       Что я только что сказал? — Тебе нельзя носить такие вещи, — статично рассматривает легкомысленно оголенные колени младшего, а затем медленно, тягуче переводит взгляд исподлобья точно в раскрасневшееся лицо над ним.       Чангюн в замешательстве, ярости, непонимании — где угодно, но только не в реальной действительности. Его только что внаглую проигнорировали? Может, оно и к лучшему. При всем при этом выбили землю из-под ног, ударили под дых одним заявлением, по бестактности все-таки уступающее лидерство эмоциональной речи парня. Ничем необоснованная смелость вдруг закипает внутри, затмевая собой все страхи и опасения — ему и так больше нечего терять. — Мне снять их? — Ну, нет, — наклоняется и проговаривает тихо, так пленяюще, с хрипотцой — остатки разума уже машут Чангюну ладошкой, — не здесь же.       С ним так искусно играют, что отказаться от занятной перспективы молоть все, что в голову взбредет, не имея за собой никаких последствий, просто непростительная ошибка. Чангюн не готов сдаваться. Он и не знает толком, к чему стоит готовиться. Скорее всего, к худшему. — Ты идешь? — Я работаю. — Работаешь?! И в чем заключается твое «работаю»? — Хосок-оппа! — девчонка, выросшая из-под земли, по-противному мило пропевает обращение к вожатому, а тот, к слову, не реагирует совсем. — Мы закончили с плакатом, хотите посмотреть?       В голове у парня срабатывает рычажок, намекающий, что от назойливой, улыбчивой художницы стоило бы избавиться поскорее, во избежании плачевных последствий. Если, конечно, Хосок не успел своим полуживым видом привлечь к себе внимание. А он несомненно привлекает: одиноко сидящий на отшибе мужчина, который, наверняка, известен здесь всем и каждому, сверлящий взглядом асфальт, настораживает своим отрешенным видом как минимум. Чангюн сделает больше, чем от него требуется, но порывы в нем такие, что сейчас он запросто смог бы спасти всю планету от засухи. Каким уж способом, неясно, но известно одно — в нем нуждаются, хоть и не считают нужным сказать об этом в лицо. — Не думаю, что у Хосока-оппы есть на это время, — он становится так, чтобы за его широкими плечами вожатого было не разглядеть, практически вплотную к опешившей девочке. — Покажешь завтра, да? — та стоит, как множество деревьев вокруг: совсем неподвижно. — И, одна маленькая просьба: держи свой рот на замке, — растягивает губы в самой очаровательной улыбке из арсенала обезоруживающих, искусственной, но пробирающей до дрожи.       Как и ожидалось, ей ничего не оставалось — только уйти под надзирательством шатена, что не сводит глаз с удаляющейся, изредка оборачивающейся фигуры. — Зачем ты нагрубил ей? Из-за меня…       И этот тоже излишне добрый? Они с Минхеком однозначно нашли бы общий язык. — Во-первых, это было обычной просьбой. Во-вторых, я все еще пытаюсь спасти твою задницу. — Осторожнее, Чангюн, — голос принимает оттенки серьезности и внушительности, заставляя напрячься, а от мужчины по-прежнему несет спиртным неистово, — я намного старше тебя. Хотя мне и нравится твоя прямолинейность. У тебя… очень забавно напрягаются брови, когда ты злишься… — в итоге он лишь по-доброму хмыкает себе под нос, вовремя замолкая.       Им чувствует себя идиотом, потому что не может воспринять услышанную информацию серьезно, он вообще никак не способен ее воспринять. Это обычный пьяный бред пьяного человека. Только и всего.       А намного… это насколько? — Встань, пожалуйста, — и он, на удивление, слушается, но почти тут же плюхается обратно.       Чангюн сокрушенно выдыхает, когда понимает — теперь его очередь тащить груду мышщ на себе. Не такое это уж и плевое дело, знаете ли; парень уверен, что его раненую тушку в первый день их знакомства Хосок был способен на одной руке донести. Ему так непривычно и странно обнимать вожатого за талию, ощущать практически невыносимый жар чужого тела и подушечками пальцев нащупывать очертания напряженных от чего-то кубиков пресса, что, если бы не отвратительные обстоятельства, он точно бы не удержался, стал бы бесконечно долго обнимать его, как большого, плюшевого медведя, залез бы на него с ногами и ни за что не отпускал. И уже все равно, насколько сопливы все мысли, связанные с ним: лишь бы побыть рядом еще немного. Словно все, что жизненно необходимо Чангюну — его тепло, присутствие и даже пьяный бред, пускай.       Хотя, может, он погорячился: Хосок по неподъемности едва не уступает слону, и все, что действительно необходимо для всеобщего благополучия, так это скорейшее возвращение мужчины в его место дислокации. Не без помощи парня, находящегося на грани от того, чтобы оставить его где-нибудь на ближайшей зеленой полянке с идеально выстриженным газоном: думается ему, что там приятнее и удобнее, чем в любой постели. Помимо явных и насущных проблем, где каждый вздох, как последний, по-настоящему непреодолимая возникает, когда ключи от места дислокации, оказывается, покоятся в одном из передних карманов человека, что едва различает, какой сейчас год. Физика сыграла с ним какую-то очень злую шутку. — Не двигайся.       Шатен настроен больше, чем решительно: припечатывает одной рукой массивное тело к стене, чтобы не сползало на пол, быстро оглядывается по сторонам и что в одном, что в другом конце коридора — никого. Не то чтобы его это как-то успокаивало — внизу все еще находится запрещенная зона, куда свой взгляд опустить он никак не силится. Перед ним красуется непроницаемое лицо, маленькая, насмешливая улыбочка и уставившиеся на него в ожидании незабываемого шоу глаза. — Ну что еще? Может, сам? Нет?       Тот ничего не отвечает, запрокидывает голову назад и сглатывает, давая понять — так он простоит до тех пор, пока Чангюн не начнет действовать. И на что он подписался? Их дурацкая игра обрела совсем другие краски, что не есть хорошо. В особенности, для парня, у которого легкий мандраж от одной мысли о том, что его рука окажется там, где ей быть вообще-то не положено. Приличные мальчики не лезут взрослым пьяным дяденькам в штаны. Но у мальчика нет выхода, хотя есть выбор, например, оставить пьяного дяденьку вместе со своими проблемами посреди коридора, не рискуя облажаться. Хорошая идея, но не для нашего супергероя. Зарекся спасти планету, так спаси хотя бы невменяемого мужчину от какой-нибудь страшной болезни почек из-за сна на холодном полу.       Глубокий вдох и выдох, опущенная рука и слегка дрожащие тонкие пальцы, напряженные до предела. — Правый?       Он задает слишком много вопросов, боясь малейшего вздоха. По-видимому, его догадки верны и ключи в кармане слева от него, а момент истины волнительнее итоговых экзаменов. Будто после подвига кардинально изменится и решится судьба парня. Лучше думать об этом, как о совершенно будничном действе. Раз плюнуть, каждый день такое проворачиваю, и ничего, живой: примерно с таким запалом ладонь наощупь опускается прямиком на ремень, а затем целенаправленно спускается ниже. Все это так неправильно, так волнующе, у Чангюна дыхание перехватывает и нервно поджимаются губы. Кончики пальцев уже скрылись за плотной джинсовой тканью, и вместе с ними прячется взгляд, сосредоточенный и неловкий. Правая рука все также упирается в широкую грудь, вздымающуюся тяжелее: громкое, размеренное дыхание четко доходит до слуха шатена, заставляя напрячься сильнее, хотя, казалось бы, предел достигнут. Но у интимности всей сложившейся обстановки просто нет краев, даже в том, насколько близко сейчас парень к объекту своего пьяного обожания, он о таком даже мечтать боялся. А теперь хочет, чтобы все это закончилось, да поскорее, пока сердце еще подает хоть какие-то признаки жизни. Чангюн действует искусно, максимально аккуратно, и ликует про себя, когда наконец нащупывает причину всех его нервных мини-срывов — металлическое колечко с двумя ключами на нем. Быстро подцепив его и вытащив также ловко, со звенящим звуком он ловит еще один, живой и нескромный: выдох, громче всех прежних разом, вперемешку с невнятным мычанием, переходящим в низкий стон. У Има уши закладывает, он замирает на месте и не дышит. Дело сделано, стоило бы ему завершить финальную миссию и вернуться к себе в комнату героем, но как, если тот боится пошевелится: в животе невыносимо тянет — один неверный шаг, и он кончит прямо здесь, посреди коридора, от одного непрошеного стона. Ему необходим свежий воздух.       Но заместо свежего, витает только грязный и нетрезвый, им он дышит и задыхается. Чангюн попадает в скважину не сразу, благо, не выронив зловредные ключи. Выключатель испарился со стены, или мозг у него пропитался чужим запахом перегара настолько, что не способен отныне нормально функционировать? Опрометчиво ли было оставлять Хосока одного на целых тридцать секунд? Очевидно, да: к приходу спасателя тот уже, как безвольная кукла, приземлился на пол. — Блять… Блять! — срывается и кричит, тащит мужчину на себе, как осел, надрываясь.       Отдышка у Има похлеще, чем после забега на пятый этаж: свой неподъемный груз он почти что кидает на кровать в углу, хлопает дверью громче, чем планировалось и упирается руками в бока. — Пиздец.       Не верится, что у него вышло. Как гора с плеч, причем, в самом прямом смысле слова. Он, напоследок, внимательно осматривает неизменную комнату, из нового в которой, разве что, четыре пустые бутылки из-под соджу на тумбочке. — Ты выпил все это один?       Уверенности в том, что ему вообще ответят, нет даже наполовину, но каково было удивление шатена, когда мужчина, вполне себе трезво, выпрямился и примостился к краю постели. Как будто и не он вовсе минутами ранее валялся на полу практически в отключке. Люди частенько приходят в себя с ничего, да? Скажите Чангюну, что это так. — Где Хену? — Не знаю, — безучастно, но четко и внятно отвечает, запуская ладонь в спутанные пряди.       Исчерпывающе. Нянькой ему еще быть не приходилось, и опыт довольно спорный, потому что он понятия не имеет, что делать дальше. Так сильно хочется поговорить с Хосоком в сознании, а не тем, что также отрешенно, как и вначале, смотрит куда-то сквозь стену. Бери, что дают, раз не дают желаемого. — Тебе нужно поспать, — парень пытается быть заботливым и подкрадывается чуть ближе. Зачем? Кто бы знал. — Не хочу.       Его словно тянет магнитом, он давно мог просто взять и уйти, а заместо побега ставит под удар свои пошатнувшиеся нервы, и промозглая тьма неизвестности сгребает его в свои ледяные объятия, не давая малейшей возможности на вызволение. И единственный спасательный круг — это Хосок, задумчивый и до смерти пьяный. Если вожатого ведет от выпитого им алкоголя, то Чангюна — от вожатого. Вне зависимости от обстоятельств, он опьянен им всегда и настолько, что готов контролировать его крепкий сон всю ночь, лишь бы тот не натворил чего-то, о чем бесконечно бы жалел. Как не жалеет сам парень, когда усаживает плечом к плечу к брюнету, толкнув того не нарочно.       Оба находятся в отдельных вселенных, размышляют о своем, даже если у одного эта вселенная слегка размытая и мысли частенько путаются между собой — встретится им не суждено. Все так неопределенно, голову сломаешь и в итоге ни к какому выводу не придешь, ведь то, что могло бы стать связующей, тонкой нитью между их мирами — обычный разговор. — Ты до сих пор так ничего и не понял, — и мужчина рушит стены недосказанностей первым, без напора или упрека. — Почему происходит… все это, — бросает взгляд на прикроватную тумбочку с стеклянными бутылками, затем снова в стену.       Чангюн искренне не понимает ничего. Даже не углубляется — всегда легче закрывать глаза на очевидные вещи, если за ними следует сложная беседа, где выглядеть идиотом и молчать нет желания. А таковым бы он и являлся, и является сейчас, ища в профиле рядом хотя бы долю осознанности и искренности. Хосок чувствует на себе вопросительный взгляд, поворачивается и всматривается своими стеклянными бусинами в те, что напротив, прозрачные в своей наивности. Он осторожен и нетерпелив одновременно, ему хочется взять от момента все и отказаться от любых его проявлений на месте. Противостояние, где здравый смысл одержал бы победу заведомо, меняет свои прогнозы лишь по причине настигнувшего, лживого бесстрашия, как очень живописный мираж в шаге от него, но удаляющийся с каждым последующим. Хосок хотел бы его поймать, очень и очень, нарушив любые границы дозволенного, — так диктует ему помутневший рассудок. Он неумолим, он голоден, как зверь, и чтобы утолить его желания стоит сделать шаг шире. Ничто его не остановит, если поддаться единожды.       Воздух тяжелеет. Так ощутимо сдавливает своими плотными огненными касаниями… Но в них виновен не воздух. Парень чувствует другую тяжесть, на колене, что томно выкладывает себе пламенную дорожку чуть погодя, вдоль бедра. Он не хочет верить, что все это происходит. Он не хочет ловить гадкую, третью в очереди тяжесть в животе снова. Он не хочет смотреть в эти бездонные, черные омуты — они безжалостнее всего на свете и способны подчинить волю любого, кто решится в них заглянуть. Беспомощный, потерянный в своих ощущениях Чангюн хочет закричать, но не может: оцепенение овладело его телом, как тогда, в ужасном кошмаре, спровоцировавшего панический страх. Все это неправда. На его месте мог оказаться кто угодно. Неправда. Пальцы, так умело сжимающие кожу в своих тисках, поднимаются выше, а в омутах плещется животное желание. Неправда. Он ограничен в движениях, излишних словах и правах — отныне все они принадлежат тому, чей вид больше не внушает доверия, тому, кто глубоко закопал совесть и все из нее вытекающее. Сладковатый привкус оседает невидимыми испарениями на плотно зажатые губы, когда расстояние между лицами минимальное, а внутренний демон просит еще, умоляет не останавливаться. Змеиная рука упирается до основания, расширенные зрачки загораются на мгновение, сверкают под пристальным свечением люстры. Чангюн больше не выдержит.       Он бежит, не разбирая дороги — обзор застилает мокрая пелена. Он не помнит, как оказался на улице: помнит только туманно свое имя, произнесенное им вслед. Он не одноразовая вещь и не игрушка, которую можно выбросить через неделю, когда надоест. Он всего лишь хочет чувствовать и получать ответные чувства, а все, что ему достается — ложь и страх.