7
19 марта 2020 г., 13:48
Нет ничего страшнее, чем наблюдать за человеком, который убил в себе все живое самолично. Минхек становится свидетелем преступления, условия которого в уголовном кодексе не прописаны, но точно должны присутствовать в одной из недавно прочитанных им книг по наставлению друга, где герои не могут найти себе места на протяжении долгого времени, закапывают и уничтожают себя. Ведь это должно пресекаться, определенно — вмешательством психолога или же того, кто точно бы смог предотвратить упадок сил, моральное истощение и страдания бедолаги. Того, кто, в большинстве своем, становится их причиной. Особенно, когда потеряно не все, когда даже ничего толком не успело начаться. Жаль, что Чангюну никто не способен помочь.
Он не разговаривает ни с другом, ни с близкими; лежит, закутавшись в одеяло, и не факт, что спит; часто сверлит взглядом стену, потолок, ничего не ест и почти не пьет — олицетворение смерти в семнадцатилетнем подростке. Мама еще не успела позвонить и спросить, чем займется ее дорогой сын в последние два дня пребывания в лагере, и лучше бы она не старалась совсем: рискует познакомиться со своим мертвым сыном прежде, чем срок того действительно подойдет к концу. Любой бы родитель волосы с головы клоками вырывал, узнав, что творится с его ребенком в сотнях километрах от него, даже когда помочь толком не можешь, ни физически, ни морально: слова поддержки через искусственный динамик телефона никогда не станут такими же, как голос не искаженный, не поломанный — живой. В данном случае даже самый живой из самых живых голосов Минхека — лучезарного и жизнерадостного парня, способного свою бесконечную энергию света распространять повсеместно — не в силах добиться от Има никакого звука. Когда он вернулся в комнату в тот вечер, Чангюн уже лежал, уткнувшись лицом в стену, не реагировал на блондина и, кажется, практически не дышал. Самое страшное и необратимое — продолжается это слишком долго.
Может, человек и способен прожить без еды два дня, но без поддержки в нестерпимо трудную минуту — навряд ли. Если и проживет, то последствия будут такие, что от него, в итоге, не останется ничего, за что можно было бы зацепиться: вера, надежда, мечты и стремления к новым вершинам. Хотя, Минхек и пытался донести законную порцию парня, просил всяческие пищевые контейнеры у поваров, а когда те спрашивали, зачем они ему — сосед по комнате приболел. «А как же изолятор в медицинском отделении?» Сосед сам его себе и создал, изолировался от всех, и отгораживать его от какого-то будет последним толчком к тому, чтобы потерять прежнего Чангюна навсегда. То же самое, что упечь в психбольницу абсолютно здорового, но больного сердцем человека.
Два дня безвылазной замкнутости от внешнего мира плюс оставшихся два дня перед тем, как вернуться домой — ждать не так уж и долго, стоит только пережить такое же количество дней самоуничижения и голодовки. Чангюн привык терпеть. Не факт, что это прекратится, когда окружать его будут родные стены комнатки с отличным видом из окна.
Черт, это не прекратится никогда.
Так твердо он уверен, что смысла отрицать очевидные вещи просто нет. У него нет на это никакого права. Время не вылечит, а если режущая по груди боль и затихнет, то она, при любом исходе, станет нестерпимо напоминать о себе в самые нежелательные моменты. Возможно, когда отец настоит на женитьбе своего сына, а тот, от безысходности и убеждений папы станет обманывать себя, рассматривать девушку с фарфоровой кожей и чистым голосочком в белоснежном, невероятной красоты платье, вспомнит о мужчине с такой же по исключительности молочной кожей, не вынесет и сбежит, как сбегал всегда. Надолго уйдет в себя, признается во всем родителям, не выдержав натиска прошлого, посмотрит на мать с блестящими от слез глазами, выслушает переходящую в истерику речь отца с горящим красным от злости лицом, по классике и жестокости жанра. Чангюн окажется самым несчастным, самым одиноким до тех пор, пока воспоминания живы, пока не появится тот, кто сможет привнести в его жизнь больше света, больше насыщенных радостями моментов, чтобы впредь мысли загорались ярче и чаще, чем Полярная звезда в пустом вечернем небе.
Парень вновь загадывает наперед, и это самая непростительная из всех его ошибок. Может, если в голове не присутствовало так много лишних и угнетающих догадок, все стало бы проще? Намного, как у «людей момента». Он хотел бы стать таким. Хотел бы, но не станет.
— Чангюн, так нельзя, — слышит в сто первый раз за спиной, прикидываясь глухонемым. — Пожалуйста, поешь. Я ни о чем больше тебя не прошу, только… съешь хоть что-нибудь.
Сложнее игнорировать всех и все вокруг, когда сам на исходе. Он даже выплакаться не может, сил уже нет, слезный лимит исчерпан. Их хватает лишь на то, чтобы создать иллюзию себя живого, переворачиваться то на спину, то на бок. Вообщем-то, и все.
— Так запускать себя — не выход. Ты и сам это прекрасно понимаешь, но продолжаешь делать глупости. Я знаю, что ты не станешь меня слушать, ты никогда никого не слушаешь, но ни один человек в мире не заслуживает столько страданий. Самый конченый ублюдок не заслуживает. А ты, Гюн-и, заслуживаешь самого лучшего. Только, почему-то, сам этому противишься. Всегда, — протяжно вздыхает, собираясь с мыслями. — Тебе стоит быть открытым с теми, кому доверяешь, и доверять тому, в ком видишь защиту. Разве это так сложно?
Минхек решается на подвиг, протягивая ладонь и укладывая ее на бугорок под тоненьким одеялом, где видны очертания исхудавшего тела. Ему не противятся, продолжают лежать неподвижно, даже ощущая чужое тепло, но молчат по-прежнему холодно. Ли давно отбросил идею спросить, что произошло: как бы там ни было, самому ему все ясно, как белый день, а подробности могут стать болезненными для парня, отрешенного от реальности. Но сдаваться он не собирается — не сейчас, никогда.
Доверие Чангюна пошатнулось по известным причинам, его одурачили дважды, но он продолжал томить в себе слепую надежду тогда, в первый раз. Он запутался, не знает, где правда, а где ложь — все одинаково неоднозначно. Ему бы разобраться в созданных им же загадках, найти ответы на все волнующие вопросы, потому что, рано или поздно, все они ненасытным зверем начнут разъедать его изнутри и, кто знает, останется ли после громогласного пира хоть что-то?
Парень прислушивается, улавливает каждое сказанное Минхеком слово — вот, кому он безоговорочно доверяет. Поэтому поддается подогревающему душу чувству, мучительно долго переворачивается, все еще пытаясь сопротивляться. Он всего лишь хочет заглянуть в глаза человека, который никогда ему не соврет.
— Ну, что? — блондин рад немыслимо, но боится быть слишком эмоциональным — разрешает только улыбке украсить его без того прекрасное лицо. — Ты согласен на самый вкусный обед в своей жизни?
Полуденная трапеза не будет отличаться не от каких других, если ты, конечно, не пропускал приемы пищи предыдущие сутки. Чангюн и сейчас не хочет есть, правда: только живот иногда напоминает о себе, разговаривает с ним и просит накормить, но сам он сыт по горло. Честно говоря, шатен не отказался бы от карри с рисом или пиццы с гигантским слоем сыра… Задумываться о подобном не представлялось возможным две ночи и, если быть точным, всего полтора дня — голова была забита мусором наглухо, да и не стал бы он уступать обычным человеческим потребностям в выживании, если бы не факт нахождения Ли с его обезоруживающей улыбкой и добрым взглядом; с горькой, но правдой, в которой он нуждается даже больше, чем в крошке хлеба.
Когда Чангюн поднимается, все тело начинает ломить, слабость овладевает им и дает о себе знать, раздаваясь короткой дрожью в локтях. Может, не стоит оно того? Осталось всего пару дней, и все закончится. Не надо будет пересиливать себя, чтобы встать с постели. Но он, все-таки, делает это, не без помощи Минхека и с легким головокружением, словно расстояние между кроватью и полом — пять этажей, как минимум.
Парень не хочет, чтобы все закончилось так. Еще одна причина, по которой Чангюн стоит на ногах. Одна из основополагающих — друг всего-то поспособствовал ее движению. Больше Им не знает, на что надеется и во что верить: перед ним совершенно новый путь, который он не исследовал, не изучал, когда до этого всегда был один и верный — вперед. Сворачивать так трудно и волнующе, что уверенность, кажется, отказалась помогать уже в зачатке этой мысли. Будто у нее не было никаких шансов, и она, как самая разумная среди путешественников, просто смогла правильно рассчитать свои возможности. Чангюн сам должен понять и рассчитать — а хватит ли ему усилий? А главное, как ими воспользоваться?
Минхек заботлив как всегда, самолично переодел большого малыша, еще и в лоб чмокнул, а тот, капризный до жути, поморщился и шутливо толкнул папочку, на что сил хватило. Он совсем не разговорчив, просто и беззвучно тащится следом за блондином, ловящим его переодически, падающего на ровном месте. На лестничной площадке ему особенно пришлось постараться: девушка, пытающаяся прикрыть лицо ладонью, всхлипывающая и, очевидно, очень расстроенная, с ног чуть обоих не сбила, пока бежала к ступенькам. Чангюн растерянно оглядывается, пытаясь понять, что вообще произошло, и в ней, длинноногой и плачущей, узнает ту самую, которая трется с ним постоянно, становится причиной его улыбки, а теперь кто-то стал причиной ее отчаянных слез. Явная причина стоит в проеме двери, выходящей на площадку, упирается обеими напряженными донельзя руками в косяк, хочет, очевидно, что-то сказать или закричать, но не решается. В чертах обычно бесстрастных и сдержанных проскальзывает пугающая озлобленность, но такая сокрушенная, что выразить сочувствие хочется тоже, успокоить. Развернувшаяся драма затихает вместе с удаляющимися вниз быстрыми шагами и громким, оглушающим хлопком двери. Парни тупо переглядываются, слышат финальный грохот чего-то очень тяжелого, доносящийся из комнаты, дергаются одновременно и продолжают стоять на месте.
— Это.? — выдавливает Чангюн из себя, глупо раскрыв рот.
— Совершенно не наше дело, но… — Минхек прикрывает его указательным пальцем, упираясь в подбородок, медленно переваривает произошедшее. — Думаю, сегодня Хену будет особенно невыносимым, — добавляет шепотом, хватая опешившего парня за локоть.
Тот, в силу своей неустойчивости, почти что летит по лестнице и успевает только неуклюже перебирать ногами. Хмурится, пока извилины в голове усиленно напрягаются, чтобы вынести какие-то выводы и создать цельную картину, собрать все ее кусочки и обрывки воедино. Но чем больше Чангюн углублялся, тем сложнее становилось логически обосновать те или иные события. Все и сразу так неожиданно, безжалостно свалилось на него: он никак не может разобраться с одним, а тут появляется что-то совершенно новое, что должно либо дать ответы на ранее существующие вопросы, либо создать в два раза больше. Как надоело. Почему все просто не может быть хорошо? К чему все эти трудности?
Всем стало бы намного легче, не будь люди такими проблемными. Причем, создают эти проблемы сами, а потом не могут выбраться из своего же болота. Спасательную бригаду теперь вызывать? А, может быть, не стоило изначально идти в самую глубь леса, не зная маршрута и местность, чтобы не наткнуться на вязкую трясину? Она скрытная и неприметная, подстерегает на любом шаге от цветочных, солнечных полян — только в самой глубине, самыми непроходимыми тропами, по которым даже лиса не умудрится пробраться. Но отважные людишки, на животных не равняющиеся, переборют любую живую душу, лишь бы показать свое превосходство над остальными. И что их ждет в итоге? Непроницаемая пучина без дна, опасная, как зыбучие пески. В средней школе Чангюн был особенно внимательным, раз все еще припоминает, что истоком рек могут служить не только озера и ледники, но и болота. Значит ли это, что даже самый ядовитый плен из горечи и водорослей отчаяния, способен преобразиться в чистое, мощное течение из мечт? Другие не упустят момента, чтобы выкинуть ненужный мусор в только что зародившуюся, полноводную реку, но он будет незначителен, если найти правильное устье нового водоема, и еще, и еще, пока не выровняется собственное и не станет таким же связующим для остальных, дабы твое русло окончательно не иссохло.
Чангюн полон стремления, его речные аллегории не пустой звук, но бывает, что одна пластиковая бутылка в течении может послужить началу катастрофы. И как же тут бороться? Легче ведь не бросать вызов трудностям, а подчиниться им и принять поражение. В чем тогда замысел существования? Сидеть, сложа руки? Вообще-то, бездействие планировалось изначально и казалось лучшим выходом из ситуации. Но теперь парень почему-то сидит в помещении с кучей людей, поедающих свой обед, вокруг витает запах чего-то действительно вкусного, но трудно различить, чего именно: ароматы смешиваются с резкими одеколонами или дезодорантами, и Чангюн удивляется своему неожиданно и особенно обостренному обонянию. Аппетита не прибавилось, но от кружки зеленого чая он не отказывается.
— Я тебя сюда привел, чтобы ты горячую воду пил?
Минхек в своей гиперопеке такой забавный и совсем не надоедливый, что шатен про себя невольно думает, как же когда-то ему повезло встретиться с ним. Детьми они были совершенно разными, не сходящимися ни в интересах, ни во взглядах: одному нравились мультфильмы про роботов, другому научные фильмы про динозавров — Тираннозавр легко отгрыз бы твоей железке все пушки! — в разгаре спора маленький Гюн-и был непоколебим. Один бегал с сочком по детской площадке, второй — копался в зарослях травы, выискивая диковинных жучков и собирая их в свою стеклянную баночку с маленькими дырочками в крышке, а когда наступал вечер, выпускал на волю — Их мама будет грустить, если они не вернуться домой, — запоминал точное место и, под бесконечные возмущения друга, нес обратно. Минхек обожал знакомиться с новыми ребятами, когда как Чангюн отдавал предпочтение компании его единственного или прогулке в одиночку.
Детство пролетело так быстро — самая мимолетная пора из всех. И воспоминания ее самые счастливые и светлые, но большинство из них, как ни прискорбно, уходят из памяти с течением времени. Вместо них приходят проблемы взрослой жизни, сменяются разрушением всех ожиданий. Почему все не может быть таким же беззаботным, как детство? Когда каждый новый день — новое открытие. Когда простые вещи кажутся немыслимым изобретением. Взрослеть — та еще хрень.
Плюсом ко всему, эти нескончаемые метания из стороны в сторону, а хочется лишь одного — спокойствия. Ни одного дня без происшествий. Необходимо взять перерыв. Но задача такая непосильная, что против нее настроены все: люди, время, погода, да даже солонка посреди стола вот-вот что-нибудь вычудит, сто процентов. Как давно Чангюн стал параноиком? Плохое предчувствие поселилось в нем задолго до прихода в столовую, где он до сих пор ничего так и не съел. Он очень боится. Чего? Так сразу и не скажешь. Снова оказаться обманутым идиотом?
Опасаться стоит не этого. Парень не обделен вниманием и совсем не желательным: слухи быстро расходятся, и заинтересованные взгляды не упускают возможности мельком пройтись по нему с ног до головы, но, как жаль — ему совершенно нет до этого никакого дела. Пусть думают, что хотят, раз чужая жизнь их интересует больше, чем своя собственная. Может, спустя время, они сами поймут, как глупы были, когда испускали столько желчи в сторону незнакомого им человека, основываясь на пустых фактах. Вряд ли о Чангюне вообще что-либо известно — он же здесь тише воды, ниже травы — ни с кем не водится и вообще, что в нем такого особенного, способного вызвать о себе хоть какую-то огласку? Наверное, парень себя недооценивает, но ему все еще плевать, а люди не перестанут обсуждать чужие, никак не касающиеся их жизни даже под угрозой смерти.
Подозрительное затишье не могло длиться вечно, очевидно. Никто вообще не мог ожидать, что Хену, после своего нервного срыва, заявиться сюда так внезапно. С той же неотчуждаемой злостью в глазах, резкостью в движениях и тяжестью в шагах. Очень заметно то, как он пытается сдерживать все свои порывы, но выходит, мягко говоря, так себе. Он, как обвал метеоров в глубоко любимых Чангюном документальных фильмах о динозаврах, стремится одним своим видом уничтожить обстановку вокруг и вообще все, что попадется под его горячую руку разрушения.
— Им Чангюн, — у парня кровь стынет в жилах от этого обращения, которое услышать он ожидал в последнюю очередь. Страшнее него только непобедимый, давно вымерший тираннозавр. — Где ты прохлаждался вчера весь день?
Мужчина все еще старается сохранять приемлемый для отчитывания тон, но между слов слишком явно проскальзывают нотки легкого невроза. Чангюн в замешательстве, он вообще забыл, что такое человеческая речь.
— Отвечай! — все-таки срывается он, не давая даже осмыслить им сказанное. — Думаешь, у меня нет никаких дел помимо того, чтобы следить за такими, как ты? Безответственными и плюющими на все! Ты хоть понимаешь, что я обязан знать о каждом вашем шаге, потому что, в первую очередь, прилетит за это мне от ваших полоумных родителей, а не вам, избалованным деткам, — своими эмоциональными и слишком громкими речами он моментально становится центром внимания.
Так же моментально в представлении становится на одного актера больше, когда напряженная рука оказывается в плену у руки чуть больше в районе бицепсов.
— Успокойся, — твердо и очень убедительно отрезает тот — даже Минхеку, находящемуся в культурном шоке, захотелось вдруг успокоиться, — вокруг люди.
— Она у тебя?
Между ними витает напряженная до скрежета металла обстановка, словно Рай и Ад столкнулись в смертельном бою, где Человечество, справедливое равновесие между ними, распадется на песчинки под натиском зловещей силы. Так не по себе становится, когда каждая следующая секунда может стать отправной точкой для нового конца света.
— Успокойся, — дублирует просьбу с еще большей внушительностью и завидной выдержкой, когда как самообладание второго вот-вот стремительно пойдет на спад.
— Я спросил, — грубо, резко отдергивает руку, смотрит выжидающе; вена на шее по-страшному пульсирует в такт натянутым вздохам.
— Что за шоу ты здесь устроил? Держи себя в руках, — его слова положительно влияют на закипающего внутри Сона, но не могут сдержать всего непомерного гнева.
— Я устроил? Твой сосунок возомнил себя черт знает кем…
— Помолчи, — говорит как можно тише, не давая закончить едкую фразу. — Он не сделал ничего для того, чтобы ты снова срывался. Тебе просто нужен повод для оправдания, — уже шипит сквозь зубы, боясь, что коллега точно наговорит чего-нибудь лишнего.
— Мне осточертело его наплевательство, так почему я…
Звучный стук ладоней по столу в момент затыкает обоих и обращает на себя внимание не только двух пар глаз, но и еще пар так двадцать. Чангюн, наслушавшись бреда предостаточно, решительно встает с разъедающим нависшую напряженную атмосферу звуком скрежета ножек стула о плитку и бурчит себе под нос не громко, но так, чтобы услышали те, к кому это адресовано по большей части: «Идиоты». Минует колонну за колонной, скрываясь в самых дверях столовой. Ему все равно, если сценка продолжится — главное, чтобы его глаза не видели этого цирка, и уши не слышали, а сейчас он преисполнен истинного желания забыть все, забыться самому и просто закурить. Вдохнуть ядовитого дыма, уверяя себя в том, что это хоть как-то поможет успокоиться, сосредоточиться на главном и выбросить ненужное, при этом отдавая себе полный отчет в том, что это — чистой воды самовнушение.
Чангюну по-прежнему плевать. На последствия после употребления никотина на голодный желудок; на то, что подумали все те подростки с манией соваться не в свое дело; на слова неуравновешенного вожатого, который удачно решил на нем отыграться, не зная всей ситуации; на все, что станет волновать любого, но не Има. Потому что надоело. Надоело поддаваться эмоциям и бедствовать от одиночества; выдумывать наперед, загоняя себя в бесконечное количество тупиков; находиться под чарами каких-то немыслимых чувств, туманящих рассудок; совершать никому не нужные подвиги самоотверженно, не получая ничего взамен — только вдвое больше боли; быть в эпицентре нежелательных скандалов и, из раза в раз, ощущать себя беспомощным и неспособным на ситуацию повлиять. Хочется умиротворения хотя бы на пару часов. Времени разобраться в себе, которым раньше так настойчиво пренебрегал, своих мыслях и чувствах. Потому что, даже оставаясь наедине с собой целые сутки, в голову не лезло разрешение проблем, а только их усугубление и раздумывания о несостоявшемся будущем. Не ответы на вопросы, а еще больше нереальных задач.
Он стоит у двери соседней комнаты, не решаясь постучать. Может, не так сильно ему и плевать? Может, там и нет никого? Может, Чангюну просто не повезло? К черту все это.
Так непривычно стоять в апартаментах чужих, со своего рода микроклиматом, непохожим на другие и по-своему обжитым за такой небольшой промежуток времени. Тут и там валялись вещи, способные многое сказать о хозяине, и не одном. Насколько осведомлен Им, помимо его знакомого Сэма, живут здесь еще двое парней: соотечественник и какой-то француз, не особо-то и общительный. Поселили их вместе намеренно, чтобы каждый черпал друг от друга знания в даже не наполовину знакомых для них языках, хотя изначально Сэма и планировали определить к ним с Минхеком. По итогу: пустующая три недели кровать у них и трое совершенно разных как по происхождению, так и по интересам парней, живущих бок о бок. Не трудно догадаться, почему Чангюн легко сблизился с американцем: слово за слово, и вот результат — пару лет за границей дают некоторые преимущества в общении.
Сэмюэль не любил, когда его называли полным именем и разговоры о родителях. В семье Мур остался только подросток-сирота и его тетя, проживающая в Южной Корее вместе со своим мужем, которой сын собственного брата никуда не уперся. Родители погибли, когда ему было тринадцать — их смерть стала переломной в судьбе мальчика. Резкая смена школы в совершенно неизвестной стране с другой культурой, другим языком и людьми. Пришлось попрощаться со старыми знакомыми и друзьями, зная, что они никогда больше не встретятся. Поэтому Чангюн смог понять, проникнуться его историей. Ведь он и сам был вынужден покинуть родной дом, хоть и в более раннем возрасте и не при таких ужасных обстоятельствах. Сэм не выглядел подавленным или каким-то неполноценным — такой же, как и Им, подросток, со своими замашками и проблемами, скрывающий за собой прошлое, которое отражено в его глазах отпечатанной навсегда тенью печали. Он не любил, когда его жалели и ненавидел, когда делали это с акцентом на то, что вся его жизнь — неправильная.
— Что-то случилось, Дэн?
Чангюн и его американское имя «Даниэль» понравились парню. Особенно Чангюн и его абсолютное наплевательство на то, каким он был до этого. Прошлое человека никогда не расскажет тебе о том, какой он есть сейчас. Разве все его сегодняшние поступки и достижения должны обнуляться из-за того, что было пять лет назад?
Сэм помнит о них и любит также, как и тогда. Ни один несчастный случай этого не изменит.
— У тебя есть, — говорит на понятном только им двоим языке жестов, маячит двумя пальцами около рта, будто спрашивает о чем-то незаконном, хоть и знает ответ.
— Ты ж не куришь, чувак, — его тонкие губы расплываются в ироничной усмешке, и руки уже машинально тянуться к выученному наизусть тайнику.
Шатен садится на кровать, стоящую напротив той, где расположился ровесник. Каждый раз при встрече с ним он неизменно обращал внимание на едва заметные веснушки на носу, которых в азиатской части полушария не так часто можно и встретить, и считал подобные особенности кожи живописными, в какой-то степени. Словно эти люди особенные — ведь их выбрало само Солнце.
— Выглядишь хреново, — без лишних колебаний протягивает пачку красного цвета и, наверное, очень известной марки.
— Знаю, — берет всего одну сигарету, задумчиво вертит ее между пальцами.
Он не уверен, нужно ли ему это, но присутствует ощущение, что другого выхода нет. Или просто ребяческое любопытство?
Почти не слышно Чангюн благодарит знакомого и поднимается так же неторопливо, как и сел, чтобы, наконец, уединиться со своими мыслями и сигаретой, предусмотрительно одолжив зажигалку.
— Если хочешь поговорить, ну или уютно помолчать, — парень оборачивается на низкий и хрипловатый по известным причинам голос, останавливаясь у выхода, — я здесь еще как минимум до послезавтра. Впрочем, как и ты.
Не настолько они и близки, чтобы Чангюн вдруг стал изливать душу, но все равно доброжелательно кивает, в силу своей воспитанности. Вряд ли он готов открыться кому-то, кроме своего лучшего друга. Если даже себе не готов, о чем вообще может идти речь? Сэм никогда не навязывался, держался на определенной дистанции «ты понимаешь меня, я — тебя» и ограничивался этим. Теперь его инициативность кажется ему странной и необоснованной, либо это очень снисходительная вежливость, находящаяся на грани.
Его глаза такие же голубые, как у мальчика из воспоминаний Чангюна: может, поэтому этот парень вызывал у него только теплоту. Но это не имеет никакого значения, когда до отъезда чуть больше полутора суток, а на новые знакомства Им не настроен от слова вообще. Он ограничится Минхеком и будет счастлив не меньше, чем люди, привыкшие проводить свое время в шумных компаниях и вести бурную светскую жизнь. Недавно доводилось ему слышать пословицу от девочки из России, в которой шла речь о деньгах и сотне друзей. Формулировку он запомнил смутно, но смысл в том, что деньги — для дурачков, а друзья в таком же количестве — то, что надо. Парню же ближе фраза: «Не имей одного Минхека, а имей двух». Два больше одного, и значит — больше и света в чангюновом темном, затхлом уголке.
И когда он говорит, что хочет побыть один, то не врет и настоятельно рекомендует не вмешиваться. Какого же было его удивление, увидев Хену, но не такого разъяренного, как прежде. В его виде было даже что-то нечто схожее с раскаянием, но тот ничего не сказал: проводил взглядом Чангюна на улице, наверняка заметив в руках парня то, за чем он вообще пришел и для чего уходит, и продолжил восседать на скамейке около пятиэтажного здания. А Иму все еще тошно от совершенно не нужного представления в столовой, и его даже терзают некоторые сомнения — а точно ли ему здесь семнадцать?
Чангюн идет до самого конца, по той самой повидавшей виды асфальтированной дорожке вверх, добирается до шатких ворот и забора, не уступающего по неустойчивости, и сворачивает левее. Здесь вечно трутся курящие подростки, чтобы лишний раз не попадаться на глаза своим вожатым и всем, от кого бы им могло прилететь. Ведь сюда приезжают, чтобы дышать свежим воздухом и наслаждаться картинами, расписанными самой природой, а не для вещей, совершенно полярных этим. Парень хотел бы, может, полюбоваться красотой заката на берегу голубого пруда с лебедями впридачу, но из всего этого обилия экспонатов у него есть палящее солнце и комфортная для жизнедеятельности тень от огромного, старого дуба. Рядом он и пристраивается, на его поваленную когда-то ветвь, которую никто не спешит убирать: та уже вросла в землю так сильно, что стала вполне себе идеальным местом для посиделок.
Он снова рассматривает белую небольшую палочку, зажимает ее меж пальцев, думает как, наверняка, страдает это многолетнее дерево от ежедневных токсичных клубов дыма, впитываемых им через бедные зеленые листики, и забывает об экологии, поднося, наконец, горящее пламя к одному из концов сигареты, а другой — к пересохшим губам. Сначала Чангюн, как и ожидалось, громко кашляет и морщится, но не прекращает процедуру, которая, по его теории, должна распутать клубок из мыслей. И он не сразу замечает, как рослый мужчина подкрадывается к нему и присаживается рядом, многозначительно сложив руки в замок. Зато сразу понимает, что делает то, к чему его не принуждали, по собственной воле, на виду у своего многоуважаемого вожатого, и все это вкупе ощущается как маленькая кража, которая победно совершена, но не была доказана или обнаружена.
— Извини… за сегодняшнее.
Парень давится снова, но не из-за того, что не привык, а из-за Хену, похожего на ту еще жертву. Будто это на него беспричинно наорали буквально накануне.
— Он Вам сказал? — получает вопросительный взгляд, давая незамедлительный ответ: — Извиниться.
— Это неважно. Я был не прав, потому…
Хену резко замолкает, создавая длинную и тяжелую паузу. Чангюну есть чем занять свой рот — для него она не такая уж и тяжелая. Он размышляет, как и планировал, словно нет никого поблизости, хотя одному ему было бы проще в разы. Затягивается, как самый заядлый курильщик то ли на показ, то ли от ощущения себя дохрена независимым, как главный герой какого-нибудь фильма, сбежавший из дома и ищущий для себя лучшего места в жизни. Оснований достаточно, потому что кто еще удостаивался возможности взглянуть на вот такого Сон Хену? Осознавшего вину и не скрывающего этого ни на секунду, пусть и из-под хорошей такой палки коллеги (парень уверен). И для чего ему все это? Драма и трагедия, извинения и сожаление.
— Не злись на него, — громом средь ясного неба раздается в заполоненной плотным дымом голове: шатен было расслабился, находясь в блаженной истоме, но сделать ему этого, по-видимому, больше не дадут. — Я не знаю, что конкретно произошло, и мне не стоило бы вмешиваться в… это, но… хён правда переживает.
— Хён? — Чангюну уже воздуха не хватает, чтобы по-человечески подавиться.
— Ну, у нас с ним разница в два года. Все это формальности, я хотел только сказать, что думаю, а ты уж сам решай — прислушаться или нет. Я был против с самого начала, но то, что между вами, ребята, происходит… Он ничего мне не рассказывает толком, особенно в последнее время, но я ведь не слепой и не дурак. — Им слушает через раз, упрямится, но в итоге улавливает каждое слово — ни то что звук. Даже подвисает ненадолго, не замечая сразу, как обгорелый пепел приземляется на кед, а потом смачно матерится, кажется, забыв о всех нормах приличия. Да и Хену не так строг сейчас, чтобы заострять на этом хотя бы какое-то внимание. — Я до сих пор не в восторге, если тебе интересно. Но если между вами действительно есть… как ее там… искра, то я точно не смогу никак ей помешать. Я не силен в подобных речах, но, думаю, мешаете ей только вы сами.
Пока Чангюн смахивал надоедливую пыль, максимально напрягая слух и усиленно делая вид, что мало заинтересован, то со временем понял — это бессмысленно. Прямо как представление в столовой: непонятно для кого и непонятно зачем. Глаза, по-наивному устремившиеся в лицо, каждый нерв на котором не давал и смутного намека на притворство, плотно приковались к нему, ища подлянку, и сигарета в руках больше не казалась козлом отпущения. Она неосязаемо и почти незаметно покидает ее, скоро оказываясь на земле, пронизанной трещинами, как многовековая, застывшая лава.
— А курить вредно, Им Чангюн, — говорит мужчина, напоследок втаптывая остатки никотина, и удаляется с двойственной улыбкой на лице, брошенной как бы невзначай.
И парень, как и хотел, остается один — без мыслей в голове и людей, что стремятся нарушить его покой. Только вот, вряд ли ему удасться думать о чем-то или о ком-то, кроме него.
***
Утро следующего дня парень встретил без происшествий и это, оказывается, то еще блаженство. Минхеку, переживающему больше всех, сказал, что хорошо спал, и проснулся вместе с ним и аппетит, под предводительством которого были съедены сказочно вкусные блинчики. Дело за малым — насладиться последним днем до порхающих бабочек в животе, пока есть возможность и страсть к достижению поставленной цели. Чангюн не знает, чего ему стоит ожидать, но уверен, что его внезапный прилив сил испортит только то, чему противостоять он не сможет физически. На данный факт повлияет все, что ему никак не подвластно. Исходя из последних событий, подвластны ему даже самые неуправляемые мужики в лагере, а сделал он для этого целое ничего. Врожденное обаяние оно, знаете ли, на полу не валяется. Беззаботным это волшебное время суток перестает быть, когда у него на мгновение сердце падает куда-то вниз, а запястье крепким кольцом сковывают чужие пальцы и тащат за угол здания, откуда он выпорхнул птичкой, жаль, что не запел: еще бы чуть-чуть, и под резким напором Чангюн прочесал носом асфальт. Ну, это конец. Убьют и закопают в милом садике поблизости, никто и не заметит. Драматизм излишен, как и подозрения о потенциальной опасности похитителя, затылок которого Им выучил слишком хорошо за прошедшие три недели, пролетевшие, как один день. Не было двух недель и шести бесконечных дней — был только мимолетный промежуток, неизменно ведущий к финалу. Промежуток, ставший переломным.
