try to tell me goodbye

both under influence we had divine scent to know what to say mind is a razor blade to call for hands of above to lean on wouldn't be good enough for me, no

— josé gonzález - heartbeats

***

— Ты избегаешь меня?       Стоит ли Чангюну признаться в том, что он не выбирался из своей комнаты лишь только по причине полной разбитости? Соответственно, видеть ее посторонним необязательно, но когда Хосок успел из них выделиться? Возможно, когда парень шарился в кармане его джинс, границы стали чуть размытее. Или же, когда он прочувствовал на себе этот проникновенный, полный желания взгляд, пробирающийся под самую футболку и ниже, ниже... Сейчас его глаза были трезвыми и чистыми, что не могло не вызвать доверие у шатена, пусть и прижатого к холодной бетонной стене. Мужчина не касался его и, казалось, боялся сделать еще хотя бы шаг, чтобы приблизиться или, что еще хуже, сделать малейший выдох в его сторону: от нежелания привлекать лишнее внимание или по другим причинам, неизвестным Чангюну, непонятно. Но даже так, под его вопрошающим взглядом с долей чуть уловимой горечи, ему было трудно дышать и оценить ситуацию разумно, а секунды становились все томительнее. — Нет, — частично врет Им и старается сохранять наигранную невозмутимость. — В таком случае, — он отходит еще дальше, собираясь, вероятно, надолго не задерживаться, — приходи на это же место в восемь. Сегодня. — Так ведь, прощальный костер... — Только не ври, что тебе не все равно, — Хосок читает его как раскрытую книгу, между строк, будто это одна из его приобретенных суперспособностей, которой кичиться ему только в радость.       Чангюну и правда плевать на эту странную пародию языческого жертвоприношения, но способностями он тоже не обделен, или же просто бредит, потому что слышит во фразе двоякие мотивы и закос на что-то серьезное, но молчит. Слова сейчас лишние и будут точно уместны после восьми вечера. — Я буду ждать тебя здесь. Не опаздывай.       Он настолько самоуверен, что даже не спрашивает, не ходит вокруг да около, а действует сходу и обычную просьбу преобразует в какой-то очень убедительный приказ, которому парень уж точно не станет противиться, и Хосок прекрасно об этом осведомлен. Неужели Им настолько предсказуем? И где это пресловутое «не такой, как все»? Даже немного грустно.       Только когда Чангюн неотрывно провожает Хосока своим туманным взглядом, засматривается куда-то не туда и трясет макушкой, до его туго соображающих маленьких человечков в голове, что крутят педальки и приводят шестеренки в движение, доходит все только что произошедшее. Второе свидание за смену? Да он сорвал джекпот! А если без шуток, парня мелко трясет и неясно отчего: возможно, от эмоционального перегруза или подсознательного и неконтролируемого прилива счастья. Еще одна надежда, еще одна попытка в его руках, и все способно измениться за один вечер. И под «все» имеется ввиду все, без преувеличений: изменится ход истории, поменяются ранее выстроенные рамки и запреты, дадут свои плоды не пустые чувства, и все это в одном семнадцатилетнем подростке.       Теперь Чангюн станет отсчитывать часы, минуты до встречи, а не вести отсчет недель, как в тюремной камере, мысленно выцарапывая на стене палочки и перечеркивая их же, неминуемо ведущих к прощанию.

***

      События походят на глупое дежавю, потому что Чангюн снова не знает, что ему надеть, но теперь не так критичен к себе: берет первые попавшиеся светлые джинсы, на этот раз без дырок, полупрозрачную белую рубашку и свитшот поверх всей феерии моды и стиля. Он никуда не спешит, в запасе еще как минимум тридцать минут, и время тянется так невыносимо долго, что волосы на голове успели поседеть. У Минхека, к слову, тоже — его как холодной водой со льдом окатили этой новостью, и он решил, что необходим другу как никогда прежде, потому скрашивает томительное ожидание, рискуя пропустить лицезрение горящих досок и плачущих вокруг них людей. Спектакль лицемерия.       Чангюн, как сваха на выезде, при полном параде ждет своего часа. Его мобильный за всю смену не получал столько внимания, как сегодня, а кнопка блокировки скоро, с огромной вероятностью, начнет вываливаться. Наколенники, которые он, как поехавший заговорщик, хранит в ящичке прикроватной тумбочки, тоже не обделены излишним почтением. — Как думаешь, — в тишине, перетянутой вдоль и поперек веревочками нервов, раздается от распластанной на постели звезды, держащей куски ткани в области груди, — стоит надеть их? — и вытягивает руку вверх, дабы продемонстрировать свой трофей. — С головой проблемы? Куда ты их напялишь? — слышится в ответ. — Ну, если ты, конечно, не умеешь делать намеки по-другому...       Подарок отлетает в сторону очередной тупой шутки, а парень продолжает смотреть в потолок, не зная, куда себя деть. Он все для себя давно решил, и сегодняшний вечер не пустит на самотек, если у вожатого, естественно, не припасен еще какой-нибудь дурацкий повод встретиться, в виде сувенира. Отличным и уместным презентом будет беседа, от которой обоим не отвертеться. Хоть и Хосок достаточно маневренный, чтобы ее избежать, а Чангюн достаточно неумный, чтобы ее не заводить.       Все-таки, Иму занятно выдумывать сюжеты этой встречи и ее исходы, но все они кажутся нереальными и наивными. Никто ведь не собирается признаваться ему в любви до гроба? Или целовать на виду у всех? Просто целовать..? Или... — Эй! — невероятно завораживающие виды потолка сменяются возмущенной мордашкой Минхека. — Я тебя зову, вообще-то. Заснул? — Подожди... Я сейчас.       Чангюн встает так резко, что еще чуть-чуть, и их с Мином лбы не очень приятно бы встретились, оставив у обоих шишки. Он так взбудоражен и взволнован одновременно — страдают от этого только его пальцы, когда знакомятся с углом все той же тумбочки. Шипя и хромая, парень кое-как добирается до ванной, закрывается изнутри и нащупывает выключатель. Уверенности в том, что он задумал, пока не наблюдается: ладони нетвердо ложатся по краям раковины, взгляд устремлен в слив с шестью дырками и вот-вот провалится глубоко, пробежится по трубам. Потребовалось время, чтобы выпрямить шею и заглянуть в лицо главного паникера всея лагеря, если не мира.       Зеркало так обманчиво и так точно демонстрирует все недостатки и прелести внешности: за одной кофейной крапинкой вторая по соседству родинка, крохотные волоски на лице видны только под хорошим освещением, особенно природном. Белые и практически невидимые — даже на пальцах их с десяток, но Чангюн не станет считать. Он подушечками проходится по собственным щекам, следит за манипуляциями в отражении, застывает и снова оттаивает, касаясь уголка губ, прощупывает мягкие розовые лепестки, словно сомневается в их существовании. Такие хрупкие, нежные, рассыплются от легкого дуновения июльского ветерка: есть у него одна нехорошая привычка, сдирать острыми зубками тонкую кожу, не задумываясь о последствиях. Появляются кровоточащие полоски и заживают уйму времени, щиплет неприятно, стоит чему-то кислому дотронуться до ранки. Парень обязательно избавиться от неблагоприятного пристрастия, но, может, он просто нуждается в том, чтобы кто-то кусал их так же? До крови, до боли, до несдерживаемых слез? Он проходится по верхней, затем по нижней губе кончиком языка, словно просит прощения, затем высовывает его полностью — и для чего он ему такой, длинный? Указательный палец изящно стремится вдоль незамысловатой сердцевины его распустившегося цветка, становится мокрым и липким, блестящим при свете небольшого светильника над умывальником. Как это... странно, неправильно. Наблюдать с интересом за всем этим непотребством без подтекста, чистейшим взглядом в целях познать, изучить.       Приятный наощупь свитшот приземляется на крышку унитаза, предусмотрительно сложенный, зачем-то. Пуговка за пуговкой оголяются частички гладкой кожи, на которой ни волоска, ни даже уродливого шрамика. Чангюн не смотрит вниз — только на обманчивое отражение, где видно ровно все, что ему нужно и все, на что хватит смелости. Рубашка очень дружелюбно составляет компанию кофте, но с ней хозяин решил так не заморачиваться, бросив не глядя: особое внимание уделяется зеркалу и всему, что оно готово показать. Ему все еще странно, он не понимает до конца, как должен вести себя перед... самим собой? Он живет с этим телом семнадцать лет, и никогда не рассматривал его как что-то по-настоящему привлекательное — кожа да кости, ничего выдающегося. Плоские грудь и живот, худющие, неказистые руки и острые плечи. Спичечный коробок с двумя спичками по бокам. Кому вообще может понравится такое? Слепому, вероятно. И точно не Чангюну.       Он очень придирчив к себе, хочет быть идеальным, ничего для этого не делая. Но, если хорошо постараться, может, удастся отыскать свою неповторимую изюминку? Одна точно имеется, в виде безупречно ровного носа, а что еще? Им продолжает исследование, ведет кончиками пальцев по ключицам, свободной рукой по-прежнему упираясь в раковину. Скользит к аккуратной ямочке между ними, вычерчивает прерывистую линию ниже, блаженно прикрывая веки. Ощущения как в сказке, пальцы сыграли мюзикл, и фантазия готова брать ситуацию в свои бразды. Зайчики и оленята быстро ретировались, оставив после себя лес, полный неизведанных секретов, несбыточных желаний и сладостного бреда, в котором тонет странник. Блуждает по загадочным, темным уголкам чащи, становится пленником призрачного порыва чувств.       Чангюн видит маленький просвет, когда ладонь обнимает шею, скользит за затылок, и тот останавливается, трезвея в момент. Распахивает глаза и наблюдает до боли непривычную картину: расслабленность во всем теле, не отошедший от легкого наркоза маревый взгляд и в последствии горящие щеки. В этом действительно что-то есть, вот только он не может понять, что именно. Что-то манящее, очаровательное и сладкое, как привкус после хорошего вина. Наверное, парень все еще немного, самую малость пьян, когда приближается к зеркалу и тычет пальцем в отражение: — Ты!.. Не смей все испортить.       А затем преспокойно накидывает рубашку, застегивая ее по пути, забывает о свитшоте напрочь и возвращается за ним в последний момент, чтобы не обижался. Чангюн старается не медлить, выплывает в люди и знает, что должен задать самый важный вопрос в его жизни самому важному человеку. — Минхек, — серьезность в его голосе стальная, словно сейчас будут решаться проблемы вселенского масштаба, — скажи честно, ты бы меня трахнул?       Каким бы компрометирующим ни был вопрос, блондин ведет себя так, словно его спросили о самочувствии. Он даже не улыбается, а вполне себе вдумчиво сканирует полураздетого парня, вскидывает брови и торжественно заявляет: — Да, почему бы и нет, — и с тем же успехом возвращает взор в экран телефона, продолжая что-то усиленно печатать. — Так просто? — Нет, а ты думал, я тебе тут дифирамбы буду исполнять? — все-таки отбрасывает смартфон, всецело удостаивая любознательного шатена своим вниманием. — Я смотрю, наш Гюн-и созрел. — Отвратительно. — В смысле, начал задействовать мозг и определять причинно-следственные связи. Так лучше?       Они с Минхеком, как большая катастрофа из прямолинейности и искренности, тупых подъебок и серьезных речей. Когда две противоположности взаимодополняют друг друга, получается что-то неконтролируемое, но такое действенное и полезное, что оба, при любом исходе, остаются в плюсе. Как и сейчас, Ли искренен и прямолинеен разом, полностью готов разложить карты на стол. Тем более, осведомлен он куда обширнее, и Чангюн прекрасно об этом знает. Это он, нетронутая девственная душа, стоит на краю бездны и щурится, чтобы чего лишнего ненароком на дне не разглядеть. Нет, парень читал много всякого... разного, и смотрел тоже, но этого будет недостаточно, чтобы оправдать знания на практике, как ему кажется. Волнительно. — Если ты переживаешь или не хочешь... — Хочу.       Минхек не удивлен совсем — трудно будет глазками хлопать, когда двое мужчин, слишком явно что-то испытывающих друг к другу, устроят чаепитие, поговорят по душам и разойдутся. Это так не работает. И Чангюн не идиот, и трехнедельное ожидание не может пройти бесследно, и тот вечер из памяти не сотрется. — Здесь я вряд ли смогу чем-то помочь, и обстоятельства бывают разными. Ты... просто отдайся чувствам. Думаю, он достаточно опытен, чтобы ты чувствовал себя комфортно. Доверие и презервативы, Чангюн, доверие и презервативы. — Самая очевидная херня, которую ты мог сморозить. — Нет, я мог бы посоветовать тебе клизму или еще чего, но у нас не так много времени, красавчик. Кстати, о времени, — мобильный, на который возложена большая ответственность, загорается вместе с милым щенком на заставке, и второй из них вдруг заулыбался циферкам ехидно, — успеешь за восемь минут? — Блять!       Последняя пуговица страдальчески проваливается в петлю, а Чангюн точно провалится в ту, что из веревки, если опоздает. Не очень бы хотелось упасть в грязь лицом в сто первый раз — предыдущих сто хватило сполна. Свитшот, чьи чувства были задеты так безжалостно, сопротивляется и не сразу пускает взбалмошного парня в свои теплые объятия. Минхек показательно цокает, так как в стороне стоять не может, каким бы забавным зрелище ни было, помогает не перепутать изнанку и перед с задом. Свои дизайнерские задатки не похоронишь просто так, и он не сдерживается перед желанием повесить что-то блестящее на эту недомодель: серебряный кулон становится идеальным дополнением. Небрежно торчащая рубашка из-под резинки оверсайз свитшота, миленький белый воротничок и цепочка — не что-то выдающееся, но и не критически ужасное: вполне себе приемлемый кэжуал для свиданий со всякими вожатыми, думает Минхек и выпроваживает недоразумение, пока то точно не упустило свой последний шанс.       Чангюн сперва несется как умалишенный, вспоминает на половине пути, что не взял мобильный, успешно забивает на данный факт и бежит еще быстрее. Стоп, неужто он явится на встречу запыхавшийся и красный, как помидор? Примерно в ста метрах от места назначения останавливается и переводит дыхание, молясь про себя, что времени у него хоть отбавляй. Он, честно говоря, не бегал столько со дня их с Хосоком знакомства, и вот, по его же вине, парень рискует обнародовать сердечную недостаточность в столь раннем возрасте. Чангюн без нее чувствует, как сердце стремится выпрыгнуть наружу и, ко всему прочему, причина здесь не только в отсутствии спортивной подготовки. Ему вновь придется столкнуться со странным щекочущим ощущением бабочек в желудке, рьяно бьющихся о его стенки и не дающих мозгу нормально функционировать. Порой приходится сдерживаться, чтобы не треснуть себя в живот надеясь, что эта агония прекратится. Надоедливые букашки не оставляют никакого выбора.       Что и требовалось доказать. Они просыпаются каждый гребаный раз, стоит ему появится в поле зрения. Пусть отстраненному и думающему о своем, не замечающему подкравшегося парня. Все в нем провоцирует немыслимые химические процессы организма и порождает маленькие росточки, разрывающие мышечные ткани и преобразующиеся в немыслимой красоты цветы — любой флорист бы позавидовал. Единственные в своем роде, неповторимые в своей изумительности. Такие будет уместно поместить под стеклянный купол, как розу из небезызвестной сказки о красавице и уродливом чудовище, который оберегал и хранил свой цветок — самое драгоценное, что у него есть и было. Расцветшая роза чувств Чангюна разрывает его изнутри, и лучше бы он поместил ее туда, куда не доберутся жадные до истинной красоты загребущие руки, чем станет кривится от острых шипов, что впиваются в органы безжалостно, оставляя кровоточащие, ноющие раны.       Парень в выбранном сценарии не красавица, а какое-то жалкое подобие Зверя, которое то и дело меняет свое обличие на принца — лишь когда сам этого захочет. Удобно, с одной стороны, но чудище засело в нем основательно и искоренить его сложнее, чем весь его цветочный сад. Сейчас он, например, встревоженный принц, которого ведут какими-то неизвестными путями к выходу из обезопасенного далеко не каменными стенами и воображаемым рвом замка, приближаясь с ну очень привлекательным бунтовщиком к большой дыре в заборе. — Аккуратнее... — Хосок, ловко перебравшийся на противоположную сторону, уже ждет его с вытянутой рукой, и Чангюн охотно принимает помощь, пригнувшись и перешагивая препятствие. Он, как ошпаренный, выдергивает ладонь только когда получает недоумевающий взгляд, а затем густо краснеет, пряча ее в кармане джинс. Надо же, совсем забыл, что не может касаться его, когда захочет.       Вожатому достаточно еще пары секунд, чтобы всецело взять ситуацию под свой личный контроль: он резко и громко выдыхает, прежде чем вытащить чужую руку из кармана, а парня из уютненькой и совсем не тактильной вселенной. — С мамой до сих пор за ручку дорогу переходишь?       Им не отвечает только потому что сознание выбито из строя, и шершавая, глубоко им любимая ладонь удерживает его в горячем плену, а чангюнова вот-вот должна предательски вспотеть. А так, да — колкостей на очередную колкость не хватает совсем лишь по причине потери самообладания. При любом другом исходе Хосоку было бы не избежать граничащей с грубостью фразочки, но он, — что скорее всего, — намеренно воспользовался положением. Давит на слабые места, а затем извиняется своим кроличьим, обезоруживающим взглядом. Как тонко.       Каждую минуту Чангюн влюбляется все сильнее: в пылающую теплоту объятий его пальцев; в мгновения их уединенности от общей, совершенно лишней массы людей; да даже в чириканье птички, что шелестит в листве деревьев, но стесняется показаться, наблюдая за парочкой из своего укрытия. Чарующая обстановка, начало раннего заката, запах хвои и свежего воздуха вбивается в ноздри, заставляя вдохнуть его полной грудью. Природа сама благоволит вечер стать незабываемым.       Один из путников все еще без понятия, что они забыли в девятом часу посреди леса, двигаясь дальше и дальше по узкой тропинке, минуя кочку за кочкой. Один из путников все еще без понятия, почему второй не отпускает его ни на секунду. Почему их путешествие обделено хоть какой-нибудь походной песенкой, чтобы отдувалась не только пернатая подруга, скрашивая тишину своим пением. С ним вообще собираются говорить? Чангюн не так настойчив, как хотелось бы, поддается молчанию, целиком и полностью доверяет Хосоку, не имея на это веских причин. Просто потому что это Хосок. Этого факта хватает, чтобы опустить все обиды ненадолго, не напирать, а уступить дорогу тому, кто наверняка не станет бездумно разгуливать вдали от надежной крепости, кто сам готов стать ей для парня. Самое загадочное и необъяснимое — мужчина не сделал фактически ничего существенного, чтобы это доверие вызывать. Из-за своей говорящей о многом должности, репутации дофига ответственного работника лагеря с замашками алкоголика, или же распространяющейся на каждую тварь доброты, ясно одно — Чангюн доверчивее охранника, что пропускает малолеток в клуб без проверки документов и снисходительнее бармена того же клуба, продающего им пойло. Есть ли у него причины сомневаться?       Все вопросы на время исчезают перед видом завораживающего пейзажа, представшего взору, как только нескончаемые ряды деревьев остались позади. Трава игриво щекочет неприкрытые щиколотки, ветер свободно гуляет по оживленному им же полю, где в нескольких метрах — обрыв, а в нем переливающийся различными цветами овраг. Зелеными, желтыми, светло-лиловыми волнами проходится не настойчиво, но мощно новый порыв, мгновенно приковывая восхищенный взгляд Чангюна, сжимающего чужую руку сильней. От детского восторга, искрящегося в темных глазах, и неспособности выразить восхищение на словах. За линию горизонта стремятся небольшие холмики и такие же, как за спинами ребят, высоченные деревья, которые издалека не больше мизинца. Оказывается, никогда не поздно прикоснуться к чему-то настолько прекрасному, когда совсем рядом стоит кто-то, кто смотрит на тебя с таким же упоением, как ты на бескрайние виды, предоставленные самой природой. — У тебя есть телефон? — Чангюн вдруг жалеет, что не взял свой, яро загорается идеей запечатлеть эту красоту, чтобы, по приезде домой, любоваться ею, вспоминать все эти эмоции и поддаваться им, даже если кончится это примитивным соплепусканием — он не упустит предоставленного шанса. — Брось, Чангюн-и, — становится напротив, моментально приковывая взгляд, полный огня, к себе, — разве тебе недостаточно того, что ты уже имеешь? Это, — устремляет два пальца в свои, затем в глаза, чьи зрачки внимательно следят за каждым его жестом. — Это, — подносит обе ладони к вискам, нарочно опуская их на мягкие щечки. — Зрение, память, фантазия — все в твоем распоряжении. Ты уверен, что хочешь видеть все это через объектив камеры? Она даже наполовину не передаст всего, что ты видишь, чувствуешь. В чем тогда прелесть? Такого заката, как сейчас, больше не будет. Пройдет минута — цвета станут другими, продолжат плыть облака. Так почему мы должны увековечить всего один кадр на мертвой фотографии, когда впереди еще столько же закатов, совсем непохожих на остальные? Лови момент, малыш, — дает насмотреться на свои белоснежные зубки и хватает парня за руку, стремительно утягивая того следом за собой.       Чангюн спотыкается на ровном месте, безнадежно цепляется за предплечье вожатого второй рукой и неуклюже перебирает ногами, пока не начинает бежать тоже. Видел бы он свое выражение лица сейчас — ни за что бы не догадался, что стало причиной столь искренней улыбки. Кажется, что все улыбки до этого были бесталанной пародией на ту, что украшает его лицо теперь. Так непривычно быть открытым в своих эмоциях с кем-то, кроме лучшего друга. Потому что Им не хочет казаться тем, кем не является рядом с ним, ведь он показывает себя таким, какой он есть. Это видно невооруженным глазом, и Чангюну хочется кричать во весь голос о том, как он счастлив сейчас. Хотя бы сказать ему об этом, чтобы не корить себя потом за то, что не успел, не хватило мужества и уверенности произнести действительно значимое. Но парень нем, как рыба и довольный, как слон. На седьмом небе от ветра, бьющего в лицо и заставляющего щурится; шелестящего звука зеленого океана, заходящего солнца и вожатого, позволившего взглянуть на это очарование, ощутить волшебство вживую, неописуемое и несравнимое ни с чем.       Они останавливаются у самого края разноцветного оврага, хотя Чангюн, скорее, чуть не врезается в Хосока, прежде чем притормозить. Неприступная скала вдруг усаживается на землю, утягивает шатена за собой, не оставляя тому выбора. Снова. Да и тот, к слову, не особо противится — примостился рядом, переводя взгляд то на поразительной красоты пейзаж, то на поразительной красоты мужчину. Мечтательного, вдумчиво разглядывающего все прелести переменчивого заката, но с некой обыденностью, будто делал это слишком часто. — Обычно, я прихожу сюда, когда мне необходимо обдумать что-то, — он срывает недалеко от себя тоненькую тростинку, зажимая ее во рту. — Это помогает... во многом разобраться. Свежий воздух отлично отрезвляет мысли. Как думаешь? — Я?       Чангюн совсем немного чувствует себя идиотом, когда ловит на себе выжидающий взгляд, и вскинутые брови добавляют уверенности в своей недалекости.       Я? Нет, блять, а здесь есть кто-то еще? — Думаю, ты прав, — а теперь взгляд, некогда преисполненный надменностью, сменяется удивлением. — Что? — Им Чангюн согласился со мной, — говорит будто бы самому себе, блаженно откинувшись на цветущее одеяло и заводя обе руки за голову. — Я што, шплю? — Не понимаю, что говоришь?       Он все прекрасно понимает, ясное дело, но картина зажатой между зубами травинки, попытки Хосока сказать что-то внятно и улечься удобнее заставляет парня умиляться, а возможность поиздеваться, в хорошем смысле, упускать непростительно. Чангюн все никак не перестанет крошиться от абсолютно очаровательной шепелявости мужчины, а тут настоящее комбо из всех его фетишей. Хотя, если пораскинуть мозгами и далеко не заглядывать, Хосок — один большой фетиш. — Ты снова делаешь это. — Что? — Глумишься над стариком. — Глумишься? Аджосси, Вы, наверное, изобрели машину времени и прибыли из позапрошлого века? — Ешли надеешшя вывешти меня из шебя — напрашно.       Чангюн совсем недолго размышляет, прежде чем хитро сверкнуть глазками, склоняясь над невозмутимым лицом. В шаге от того, чтобы исполнить свой коварный план, он забывается на секунду, слишком долго рассматривает пухлые губы. Решительнее подается вперед и... — Вот же...       Зубки звонко клацают, ненавистная и любимая тростинка успешно заполучена, но если воришка думает, что шалость сойдет ему с рук — действительно, напрашно. Хосока нет так просто застать врасплох, он действует быстро, без промедлений: парень не успевает осознать, каким образом вожатый оказался над ним, а он, бесконтрольно улыбающийся, с дурацкой травой во рту, соотвественно, под ним. И, если быть совсем честным, Чангюну нравится все, что происходит здесь и прямо сейчас. Он теряет голову от ярких полумесяцев, что проявляются под напором искрящейся ослепляющим светом улыбки. В животе приятно покалывает: все его существо умоляет растянуть эту сумбурную связь между ними, в которой он старается поймать и запомнить каждое мгновение. Сам шатен даже представить не может, как умопомрачительно выглядит с лоснящимися в разные стороны волосами, по-детски восхищенным выражением лица и дурацкой травой во рту.       Сердце совершает отчаянный кульбит, когда чужие пальцы находятся в опасной близости к губам. Те лишь послушно размыкаются, давая брюнету аккуратно взять и выбросить куда-то виновницу торжества растительного происхождения, и призывно остаются приоткрытыми. Хосок смотрит изучающе то на них, то в глаза, чья темнота несомненно притягивает, безжалостно таранит все выстроенные совестью запреты. Сдерживать себя так невыносимо, когда меньше, чем на расстоянии вытянутой руки находится хрупкое оружие массового поражения. — Не дыши. — Что? — Не шевелись. — Чангюн осторожно вытягивает руку к лицу напротив, минуя все его мыслимые и немыслимые участки, дотрагивается до черной копны волос ненадолго. — И как тебя ветром не унесло, малышка?       На кончике указательного пальца завороженного парня красовался крохотный жучок с черными пятнышками на спинке. — Это... — Coccinellidae. — Какое-то заклинание из Гарри Поттера? — В переводе с латинского — божья коровка. Обычная божья коровка, использовавшая твои волосы как вид транспорта, — он подается вперед, когда Хосок, побежденный таракашкой и (не)много расстроенный поражением, занимает свое, видимо, законное место рядом. — Наверное, ей понравился запах. — Правда? — хмыкает себе под нос, неосознанно вымещая всю свою горечь, на что Им оборачивается и делает до невозможного невинное лицо. — Что-то не так?       Он знает, что перебарщивает, когда слишком часто хлопает ресницами и сводит брови, слегка морща лоб. Но это часть его маленького представления, и исключить ее — настоящее кощунство. Ну или все, что вытворяет этот маленький дьяволенок — то еще кощунство. — Невероятно, — заключает Хосок.       Маленькая путешественница взлетела так же внезапно, как появилась, приковывая к себе взгляды обоих. И это «невероятно» относится уж точно не к полету разрушительницы идиллии. Мужчина всматривается в лицо, выделившееся отменной актерской игрой, с тоской и непониманием. На языке крутится столько вопросов, которые не терпится задать, и столько же слов, что не решаешься сказать. Все эти отвлеченные разговоры, обделенные серьезностью напрочь, абсолютно бессмысленные и не проясняющие ситуацию ну никак, становятся лишь отвлекающим маневром и глупой попыткой заглушить, отвести на второй план недосказанности. Они так и скребутся, просятся наружу, но кажутся такими неуместными, что, вероятно, вместе с ними на небе должны появится густые, беспросветные тучи, предвещающие необратимое. Загвоздка лишь в том, как преподнести все и сразу, придать ясности самым темным и гложущим вещам так, чтобы не оказаться отвергнутым. Сложно сидеть и делать вид, что ничего не произошло — словно все осталось таким же. Беззаботным, легким и простым, как было в самом начале. С песнями Бибера, разбитыми коленками и милыми, смущенными улыбочками. Только вот, за две недели навалять дров успели все, а кто станет разгребать эту гору из импульсивных и бездумных решений, ошибок — непонятно. Еще труднее провести генеральную уборку всего за один вечер — задача кажется просто нереальной. Но разве не для этого оба сейчас здесь, вместе? Глядят куда-то вдаль, а в крашенном затылке вот-вот образуется приличных размеров дыра. — Ты скучаешь по дому?       Чангюн, опершийся подбородком о согнутое колено, от неожиданности срывает несколько травинок, что секундой ранее касались его ладони нежно. Он зажимает четвертованные не нарочно зеленые стебельки и расправляет пальцы на уровне лица, позволяя им разлететься по ветру, как прах из всех возможных причин завести волнующих обоих беседу. — Не так сильно, как хотелось бы. Наверное, за десять лет я свыкся с чувством тоски, пока посещал подобные места. Да и не настолько я близок с родителями, особенно с отцом. Он вечно в разъездах, либо работает в ночную смену, так что... Ой! Я наговорил лишнего, да? — Все нормально, — голос спокойный, ласковый, в гармонии с шумом прохладного ветра в теплый вечер не оставляет сомнений — все и вправду нормально, — только... Могу я попросить тебя повернуться сюда?       Парень оборачивается, но не по просьбе, раздающейся слабым эхом в забитой догадками голове до отказа. Его тут же встречают добрые, искрящиеся немой благодарностью глаза, и Чангюн нерешительно придвигается ближе, ложится на бок и подпирает макушку рукой, как тогда, в уютной комнатке на первом этаже. — Так? — в ответ ему только энергично кивают. — В общем-то, у меня нет особого повода скучать. А ты... у тебя есть?       Именно сейчас присутствует необходимость забыться. Поговорить ни о чем, обмениваться неоднозначными взглядами и теми самыми смущенными улыбочками, касаться друг друга как бы случайно, потому что один неверный шаг — и все закончится, не успев начаться. Стоит только выбрать подходящий момент, которых было с десяток до этого и будет после. Вдали от всех, когда услышать заветные слова может лишь еще одна подкравшаяся незаметно божья коровка, любопытные деревья, перешептывающиеся между собой шелестом листиков; далекое-далекое солнце, напоминающее о своем скорейшем уходе переливами персикового и нежно-бирюзового красок на небе. Нет никаких запретов, все сказанное останется между двумя людьми, нуждающимися в друг друге, и деревьями-сплетницами. Но ни один не заговорит, посчитав, что так будет лучше для каждого. — Бом-и, — мужчина прямо-таки просиял неизъяснимым восторгом. — Моя кошка. Красивая, но очень гордая, потому сомневаюсь, что она скучает тоже. Я, честно, сильно к ней привязался еще с первого дня нашего знакомства. Она выглядела такой... одинокой, даже не попрошайничала, как остальные уличные кошки. Я спросил, хочет ли она жить вместе со мной, а она так очаровательно замурлыкала, что просто не оставила мне выбора. Вот уже четыре года мне приходиться оставлять ее у кого-нибудь из знакомых, и понимаешь, она... очень воспитанная, но если позволять ей слишком много, сразу начинает наглеть. Справляюсь с ней только я и мой... — короткая пауза, сопровождаемая вдумчивым мычанием, по-странному заинтриговала парня. — давний друг. Да и она от него без ума, к слову. Возможно, из-за его неизменной любви к порядку и привычки держать все под контролем. Всегда чистый лоток и еда по расписанию, думаю, — высшая степень счастья. Им, кошкам, ничего больше и не надо.       Хосок, наконец, поворачивается к Чангюну со слишком явными звездочками ностальгической пылкости в глазах — из-за кошки или же «давнего друга», не разберешь. Но они вдруг пропадают все разом, и на их место, как по щелчку, приходят встревоженность и довольно пугающая оторопь: Им от испуга и растерянности уже начал предполагать, что на его голове уместился огромный тарантул, который вот-вот вонзит в его голову свои клыки. Хотя шатен и знает, что для человеческой жизни яд этого паука опасности не представляет, но повод для беспокойства все-таки присутствует. — У тебя все губы синие! Почему ты не сказал, что замерз? Я должен был... Боже, — всполошенный мужчина подскакивает на месте, — Вставай, — расстегивает темно-бордового цвета толстовку и быстро снимает ее, не дожидаясь даже звука от Чангюна.       Почему-то минутами ранее парню не приходилось думать о внезапно настигшем вечернем холоде и давно остывшей после жаркого дня земле — он будто был согрет его присутствием, голосом и мимолетными взглядами. Теперь, с трудом поднимаясь на ноги, он чувствует, как массово его пробивает дрожь, и плотно зажатые зубы звонко, бесконтрольно начинают стучать. Только когда на плечи безотлагательно ложится толстовка, значительно больше самого Чангюна, он ощущает, как вместе с физическим теплом снаружи просыпается что-то легко воспламеняющееся внутри. Жарко. Раскаленный до предела металл растекается под кожей, стоит вожатому слегка приобнять дрожащего принца за плечи. Он хоть и благородных кровей и вообще достаточно самостоятельный, но взять и отказаться от его касаний, от его тепла, призрачным барьером отпечатанного в переплетениях нитей — глупость несусветная. Так можно представить, что тонет он не в бесчувственной толстовке, а в нем, полностью.       Тем более, заботливый незнакомец возвращает наследника трона в замок без последствий и в своих надежных объятиях. Довольно быстро, в не нагнетающей тишине они снова оказываются в уютной комнатке на первом этаже, что неизменно подтверждает свой титул. Тускловатый свет от небольшой люстры равномерно освещает мебель и широкую спину, расположившуюся у трюмо возле стены. — Какой чай ты пьешь? — Хосок включает электрический стеклянный чайник, наполненный водой, достает из ящичка какую-то коробку, затем одноразовые стаканчики.       Чангюн недолго думает, когда решается на, как ему кажется, безрассудный и неуместный поступок. Но ведь что-то должно было эту идею спровоцировать на осуществление? Предусмотрительно задернутые шторы, почему-то, вызывают улыбку и уже заведомо поселяют очередную колкость в затуманенной голове. И откуда в этом воплощении сарказма и занудства столько несносных мыслей? Одна из них оказывается заманчивее той, что заставляла пушистой овечкой стоять у входа и тешить себя надеждами. Она становится точкой невозврата. Ей невозможно противиться — она овладевает им сильнее с каждой прошедшей секундой ожидания. Откуда столько уверенности? — Я не хочу чай, — проговаривает парень на тон ниже обычного, сам того не осознавая.       На опрометчивое заключение фразой «я хочу тебя» у него не хватает ни смелости, ни дурости. Зато их достаточно, чтобы стоять, сложив руки на груди и уперевшись задом в трюмо, что от внезапного напора и неустойчивости немного сотрясается. Хосок подвисает и откладывает в сторону свое занимательное занятие, перерыв в сотый раз одни и те же пакетики чая. Их взгляды тут же встречаются, сигнализируя о скорейшем термоядерном взрыве. Твердости в позиции придает не пойми откуда возникшая тень решительности — не будь ее, не будь и Чангюна. Невозможно устоять на ровных ногах под таким взглядом. От которого сердце неоднократно стремится безжалостно протаранить грудную клетку, а образовавшийся узелок возбуждения сладко тянет внизу живота.       Все внутри сжимается с двойной силой, когда мужчина становится напротив. Парню буквально нечем дышать, словно своими мускулистыми плечами и неровно вздымающейся грудью вожатый перекрывает не только весь обзор на плохо освещенные апартаменты, но и возможность воздуха добраться до легких. Видно, как он конкретно ограничивает себя во всех смыслах: старается не приближаться, но уже стоит практически вплотную; лицо его выражает сожаление вперемешку с озлобленностью, скорее, к себе, нежели к провокатору. Второму до щемящей боли в груди горько смотреть на такого Хосока, но он тоже упрямо сдерживает себя, когда хочет прикоснуться дрожащими ладонями к его лицу и прошептать почти неслышно «Все хорошо». — Можно поцеловать тебя? — хриплым и оттого еще более привлекательным голосом спрашивает старший.       Щеки предательски краснеют, возгораются моментально — Чангюн ярко ощущает неконтролируемое пламя не только на лице. Он протягивает худые руки, спрятавшиеся в рукавах чужой недавно одолженной толстовки, осторожно обвивает ими крепкую шею и легко тянет на себя оторопевшего мужчину, так и не дав ответа.       Вместо него — жаркое, долгожданное прикосновение губ. Одни — потрескавшиеся, израненные и ледяные, своим напором и желанием заставляют стереть сомнения и подчиниться. Вторые — донельзя пухлые, теплые и мягкие, утопать в которых охота до потери сознания. Ради этого Чангюн жил, ради этого, пожалуй, и умрет. И, говоря об уходе на тот свет, он отнюдь не преувеличивает и клянется про себя, что попрощается с жизнью от того, как заметно тяжелеет дыхание Ли в порыве их невинного поцелуя, перерастающего во что-то значительно большее. Им ни секунды не жалеет, что так легко поддался наваждению.       Их поцелуй, как звонко трескающийся лед в горячем горьком кофе, оседает на губах теплым и морозным до дрожи туманом: невидимым, но ощутимым. Контрастность температур разительная, трогает самые потаенные уголки души, порождает неумеренную жажду до запретного, но такого желанного плода. Тот самый лед, что так отчаянно цепляется за шею своего убийцы, боится растаять раньше времени от обжигающей близости их тел: подушечками пальцев проводит по коротким волоскам на затылке и не торопясь, растягивая момент, о котором грезил слишком долго, поднимается выше, массирует чувствительную кожу и ловит приглушенный звук наслаждения, приятной вибрацией касающийся изможденных губ.       Семнадцатилетний подросток не должен ломать взрослого мужчину по частям самыми изощренными способами, заставлять терять контроль над собственным телом, что безотчетно вжимает парня в несчастное трюмо, когда все ровесники весело проводят время и занимаются обыденными для своего возраста вещами. Никто из них не сгорает от душащего желания и нестерпимой тесноты чуть ниже пояса, напоминающей о себе каждый чертов раз, стоит вожатому сократить расстояние между ними до минимального. Ни один из них сейчас даже близко не стоит с тем, что творится внутри у шатена, когда все чувства обострены до пика, а каждое новое касание — смертельная доза. — Прости меня, — на выдохе проговаривает Хосок и прижимается своим горячим лбом к чужому, с трудом разорвав поцелуй. — Заткнись.       В данный момент, секунду, минуту, час, день и месяц Чангюну совершенно плевать, за что он вообще должен его прощать и почему тот извиняется. Может он конченый эгоист и бессовестный грубиян, но его нуждающиеся губы все еще не насытились и вряд ли смогут — искушение слишком велико. И он поддается ему вновь, все еще не жалея ни о чем. Привстает на носочки, касается желанных губ, но лишь касается: все планы с треском лопаются, когда сильная рука чересчур нежно для своих габаритов, но с напором оттягивает парня за волосы немного назад, а вторая мертвецки напряженно упирается в гладь столешницы. От неожиданности Им громко вздыхает, почти что вскрикивает, приглашающее оставляя рот приоткрытым. Хосок не торопится, изводит мальчика то ли из наилучших поучительных побуждений, то ли из вредности. Наклоняется близко-близко так, чтобы их сбитое дыхание сливалось в унисон и стало неотъемлемой частью друг друга. На долгие пытки никто и не рассчитывал — Чангюн наконец добивается желаемого: без колебаний и задней мысли, открывает рот шире, дает своему хрупкому цветку распуститься вновь, впускает раскаленный язык и отдается ощущениям без остатка. Впивается пальцами в широкие, такие надежные плечи, пока Ли искусно очерчивает десна, основательно исследует каждый миллиметр, углубляя жадный влажный поцелуй до невозможного. Кровь закипает и бурлит в венах точно так же, как вода в электрическом чайнике, что отчаянно ждет своего часа и чудом балансирует на самом краю от вечных сотрясений.       Младший, очевидно, не так инициативен и уступает вожатому, позволяет вытворять эти фантастические вещи, от которых голова кругом и звездочки перед зажмуренными глазами маячат, лишь потому что за свои недолгие семнадцать лет ему не доводилось целоваться с мужчинами. С такими мужчинами... Второму нетрудно это заметить: он предельно мягок и обходителен, даже если желание сильно — рассудок сильнее. Даже если парень перед ним настолько открыт, что, кажется, сил терпеть больше не осталось — рассудок не позволит случится чему-то непоправимому.       До тех пор пока колено не упирается в пах с завидной решительностью и огнем в глазах. Хосок не успевает заметить, как в очередном поцелуе утонули осмысленность и трезвость, и в бреду не сразу обнаруживает проворных пальцев, забравшихся под футболку. Он перехватывает шатена за запястья, чтобы переместить их на свои плечи и подхватить легкого, как перышко, податливого от возбуждения Чангюна под бедрами. Ли может и тягает штанги, не уступающие по весу парню в его руках, но когда ноги становятся ватными на секунду, напоминая о собственном возбуждении от одних только поцелуев (боже, он теряет хватку), с равновесием мужчина не справляется и с грохотом усаживает главного врага этого злосчастного явления на трюмо. В последнюю секунду ловит чайник, пока стаканчики и пакетики с чаем спасти, увы, не удалось — жаль сейчас это мало кого волнует. Им хихикает абсолютно очаровательно, наблюдая за перепуганным и оттого забавным выражением лица, на котором проскальзывает улыбка тоже, когда их взгляды встречаются. Сейчас колкость была уместна как никогда до этого, но Чангюн воздерживается и говорить ему в принципе трудно, когда между ног вдобавок к своему напряжению чувствуешь другое, такое же неутолимое — сил хватает лишь на несдержанный, сдавленный стон, неожиданно смешивающийся с чужим, создавая какофонию из страсти и желания. Он целиком во власти этих сильных рук, блестящих от слюны и еще более пухлых, розовых губ, открытых с завораживающим изяществом.       В этот раз задница парня не страдает так сильно, как от твердой деревянной поверхности: Чангюн приземляется на край скрипучего матраса, подскакивая на месте и одновременно избавляясь от давно согревшей его толстовки, даже слишком. Вожатый до сих пор не потерял голову окончательно, потому отбрасывает все ненужные тряпки за спину, где со стопроцентной вероятностью стоит вторая кровать. Под ненужными тряпками имеются ввиду все бесконечные слои одежды, от которых откровенно душно — они совершенно лишние.       Хосок не сдерживается, целует мальчика с пунцовыми щеками снова, касается линии челюсти губами и спускается к шее, солоноватой на вкус и полностью открытой для его нехитрых манипуляций. Чангюн вздрагивает, резко распахивает глаза и частично приходит в чувства, когда цепочка рвется под напором действительно сильных рук: Минхек, наверняка, сильно расстроится, узнав, что его вишенке на торте пришел конец, но, может, будет снисходительнее, расскажи Им об обстоятельствах, при которых ей пришлось принести себя в жертву. А обстоятельства более чем захватывающие: парень от нетерпения ерзает на месте, цепляется в который раз за широкую шею, как за последнюю попытку на спасение, как за минимальную возможность выжить.       Многострадальный свитшот летит следом за толстовкой и открывает обзор на мокрую от пота рубашку, которую сейчас язык не поворачивается назвать таковой: просто тоненькая ткань, отчетливо просвечивающая бусины набухших сосков и плавные очертания стройного тела, что Чангюн нарекает спичечным коробком. По взгляду Ли предельно ясно — с мнением парня он в корне не согласен. Разглядывает его, изучает со жгучим желанием и восхищением, упиваясь предвкушающим моментом истины, когда свернуть назад будет ой как трудно. Скорее, нереально. Им действует на него, как наркотик, тяжелый и, несомненно, смертельный — попробуешь однажды, не сможешь забыть и впредь. Сложно противиться, когда пара темно-карих глаз смотрит снизу вверх выжидающе, руки изящно расставлены в стороны, упираются в повидавший виды матрас, и голова чуть наклонена набок. Чангюн хоть на секунду представляет, насколько красив сейчас?       Хосок готов исправить положение в лучшую для всех сторону, но боится, что не сдержится опять. Так за первой пуговицей последовала вторая, а затем третья, маленькая, упрямая и надоедливая, неподдающаяся пальцам мужчины ни в какую. Он больше не может ждать, а страдает от этого только рубашка, лишившаяся разом всех оставшихся серебристых пуговок. Не сдержался. И не зря — теперь, под звуки разбежавшихся по полу мучениц, он не дает парню придти в себя, аккуратно стягивает бесполезную ткань и припадает к острым ключицам губами в надежде отвлечь. Чангюна, конечно, не себя — он уже вряд ли сможет отказаться от пленяющего запаха, потрясающего, покрывшегося нервной испариной тела, и взгляда... такого проникновенного, просящего, нет, умоляющего и изнывающего от переизбытка чувств. А эти губы... Губы, что позволяют судорожным вдохам и выдохам вырываться наружу, лаская слух мужчины, находящегося в опасной близости к ним. Идеально очерченным по контуру, красным, искусанным, желанным.       Постель неприятно скрипит, пока Им, возбужденный до предела и потому не знакомый с понятием «стеснение», перемещается по практически неразборчивой просьбе вожатого на подушку у изголовья. Смотреть на него в таком положении более невыносимо, чем у оврага, где прохладный ветер свободно гулял и пробирался под одежду, вызывая табун мурашек. Теперь, кроме спертого воздуха, которого в комнате становится катастрофически мало с каждым последующим тяжелым вздохом, плюсом ко всем крышесносящим ощущением взору нетерпеливого парня предстает идеально сложенное атлетическое тело. С него все и началось — с непрестанного любопытства Чангюна взглянуть на нереальные косые мышцы живота, выразительные, напряженные кубики пресса и рельефную грудь. Сейчас, когда его длинный нос наконец получил то, что хотел, а любознательность шатена не изнывает от голода, он тянется слегка дрожащими ладонями под чарами каких-то неведомых сил к телу, по подобию которого великие скульпторы, наверняка, и создавали свои неповторимые творения, когда из камня и мрамора, гипса и песчаника, бронзы и стали, стекла и фарфора виртуозно выбивали героев Древнего Рима и богов Древней Греции. Оно твердое, как самый настоящий камень, но временно: бесстыдно блуждая по нему тонкими пальцами, парень невольно становится тем, кто превращает скалу в мягкое наощупь материализовавшееся облако, а затем вновь заставляет каменеть, вполне сознательно касаясь затвердевших сосков. Все-таки, любопытству Чангюна нет предела — из-за него страдает худощавое запястье и сам он тут же теряется, когда горячие губы касаются ладони, как чего-то очень хрупкого и нежного, словно парень сломается. Он ведь тоже мужчина, может, не такой большой и мускулистый, но мужчина.       И по-мужски выгибается в спине до хруста в позвонках, стоит невероятно мягким губам переместиться на плоскую грудь, короткими поцелуями приближающихся к ее наиболее чувствительному эпицентру. Кончиком языка нескромно, живописно, словно тонкой кистью по полотну, Хосок обводит ареолы сосков мальчика, что реагирует особенно ярко и несдержанно: с силой закусывает губу, мычит что-то невнятное и упирается ладонями в обнаженные плечи с не настойчивым напором — словно хочет, чтобы тот отстранился, но не настолько сильно, чтобы противостоять истинному желанию. — Чангюн, я... — Прошу, — говорит тихо, с придыханием, — пожалуйста... не останавливайся.       Каким бы стойким ни был Ли, какие бы трудности не преодолевал и через что бы не прошел — перед ним он полностью бессилен. Тем более, если парень просит сам, просит так отчаянно, противореча своим действиям кардинально, так открыто и искренне, что вероятность намеренно отказаться от столь искушающей пытки автоматически приравнивается к нулю — мужчина намерен закончить свой неповторимый пейзаж, чего бы ему это не стоило.       И вновь ярчайшими красками, преимущественно красными, покрывается нежная кожа Чангюна, где вожатый ее касается. Со всей рачительностью обводит бока и несильно придерживает парня, что содрогается от нежности его прикосновений и поцелуев, так сильно разнящихся с разорванной к чертям цепочкой и расходящейся по швам рубашкой. Невыносимо приятно, невероятно талантливо. А Им и впрямь сейчас — чистый холст, открытый для любых душевных и творческих порывов, безупречно белый и обнаженный во всех имеющихся смыслах. Его художник нетерпелив, но бесконечно деликатен: каждый красочный мазок, будь то невидимый, горящий след трепетных губ или настойчивых пальцев, следы которых более узнаваемы, несет за собой необратимые последствия. А именно — слепое, безукоризненное доверие нуждающегося парня с верой во что-то большее, чем бездумная, совершённая в порыве чувств близость. Может, это так же наивно, как и все предшествующие мысли, и думать об этом правда глупо и, вообще-то, мучительно трудно — мужчина оставляет особенно чуткий поцелуй внизу живота, что сразу втягивается чуть ли не до выпирающих наружу ребер, и смотрит исподлобья убийственно, кажется, чувствуя беспокойство своей незаконченной ожившей картины. — Ты уверен? — спрашивает и приближается к раскрасневшемуся лицу, с трудом переводя дыхание. — Мне правда стоит продолжать? Скажи — и я остановлюсь.       Хосок беспощадно ставит Чангюна перед выбором, только вот, тот уже давно все решил и точно не сможет поменять своего мнения. Не сейчас, не когда все тело нестерпимо полыхает, просит еще, не зная меры, нуждается в нем и только в нем, изнывает от неутоленной до сих пор потребности, что становится болезненной и напоминает о себе от любого трения о ткань — безжалостные тиски, от которых избавиться нужно незамедлительно. Он просто не в силах противостоять сладостному, манящему ощущению незаконченности, ведь их эмоции несомненно должны преобразоваться в поистине потрясающую композицию, трогающую самые тонкие струны души. — Просто сделай это, придурок, — уверенность в голосе берется из воздуха, которого вот-вот не станет: он проговаривает это с усталой улыбкой прямо в губы напротив, что не дают надышаться достаточно, чтобы уверенности хватило на потом.       Хосок премного благодарен: он, честно говоря, без понятия, что бы делал со всем накопившемся в нем желанием, если бы несносный парень под ним вдруг передумал. А он запросто мог бы, просто потому что ожидать от него можно все, что угодно. Эта неизвестность и полная непредсказуемость притягивает, словно магнитом, буквально: вожатый стремится заткнуть мальчишку поцелуем во избежании очередной провокационной дури, что льется из безумно привлекательных губ, как из живого родника — беспрерывно и кристально чисто, как бы грязно на самом деле ни было. Брюнет кусает в отместку тонкую кожицу нижней губы: Чангюн чувствует, как ранее оставленная им же ранка теперь кровоточит, когда привкус железа смешивается вместе с чужой слюной и оседает на кончике языка, шипит от боли и лишь углубляет поцелуй в надежде утопить в нем очередной гулкий стон. Похоже, выводить вожатого — его новое и любимое занятие, однозначно.       Их игра в Тома и Джерри не может длится вечность, и возбуждение достигло той точки, где поменять правила уже трудно и попросту бессмысленно — они слишком сильно опьянены друг другом. Настолько, что кроме сбитого дыхания и звонкого причмокивания, с которым губы, уже наполовину атрофированные и совсем изнеженные, сливаются в поцелуе и размыкаются, давая кислороду мимолетную попытку просочится в разгоряченные рты, ничего не слышат. До обостренного слуха доходит и приглушенный треск пуговицы джинс, покинувшей петлю, а затем нетерпение отдает сильнейшей волной по всему телу, когда ширинка поддается умелым пальцам, делая Чангюна совсем беззащитным. Жадным и еще более нетерпеливым: он подается бедрами навстречу рукам, что не торопятся покидать причинного места, в поисках хоть какого-то трения. Пользуясь положением, Хосок приспускает воображаемые оковы и тянет их к самым щиколоткам, пока парень перед ним не становится полностью обнаженным. Его взгляд меняется в одночасье, темные глаза загораются и приобретают янтарный оттенок, как у дикой кошки или, скорее, голодного тигра, что не выбирался на охоту по меньшей мере несколько месяцев. Ненасытный и неуправляемый, бессознательно облизывается, глядя на восхитительную, сотворенную им же картину, тем самым заставляя парня ментально съежится от столь откровенного жеста и взгляда... От него Им готов кончить прямо сейчас, унизительно и обильно. Чертовые гормоны, чертовый Хосок и чертовые наивные чувства, стесняющие грудную клетку своим неудержимым напором. — Ты очень красивый, — не сдерживается мужчина и говорит в полголоса, как будто кто-то помимо Чангюна способен это услышать — совершенно интимно и секретно.       Сложно выявить, от чего шатена сильнее бросает в жар — от красноречивых признаний или всей ситуации в целом. Он хочет, чтобы Хосок сказал что-то еще, что-то настолько же успокаивающее и волнительное одновременно — лишь бы не сдаться первым. Он хочет стать всем и обратиться в ничто; сбежать и вжаться в него, утопая в объятиях до самого утра; выкрикнуть «нет» и прошептать «ни за что не отпускай меня». Противоречия съедают изнутри, его метает из крайности в крайность. Гадкое чувство неопределенности.       Чангюн сводит колени и совсем не ожидает, что вожатый станет бережно касаться одного из них, рассматривая не до конца зажившие ранки и слегка хмурясь. Он припадает к ним губами, словно его тысячный поцелуй на хрупком теле имеет особые лечебные свойства. Следом без труда и настойчивости разводит стройные ноги в стороны только для того, чтобы тысяча первый поцелуй остался во внутренней части бедра. Парню смотреть на все это просто невыносимо и он запрокидывает голову назад, всем нутром ощущая явное опустошение и легкий холод: мартас вновь неприятно поскрипывает и наверняка с облегчением выдохнул бы, будь он живым — Хосок безбожно оставляет капризного принца на произвол недопониманию в весьма откровенной и совсем не защищенной позе. Чангюн в замешательстве, приподнимается на локтях и тяжело дышит, наблюдая за Ли с неподдельным интересом: в считаные секунды в его руках оказывается небольших размеров бутылочка и, очевидно, презерватив. Ответственный даже в сексе. В нем есть хоть какой-то изъян? Им намерен провести собственное расследование и узнать это первым.       Пока что, его грандиозные замыслы точно отходят на второй план — на первом еще необузданное им в полной мере чувство, что, как говорят вокруг, порой неуместно демонстрируют в фильмах и не обсуждают со взрослыми, должно сблизить двух охваченных желанием — побочный эффект животного инстинкта — людей. Пока что, Чангюн неотрывно наблюдает за ремнем, стремительно покидающим петли одну за другой, а остальное как-нибудь подождет. — Ты меня препарировать собрался?       Обстоятельства и правда походят на подготовку к сложнейшей операции, в утрирующем разуме мальчика, конечно. Все шуточки вообще сходят на нет, он даже ответа не ждет — только ехидно, из последних сил ухмыляется, а потом и вовсе по-глупому разевает рот, упирается взглядом в одну точку, затем скользит по нагому телу с неприкрытым восхищением. — А чего бы ты хотел? — Хосок позволяет пялится — он бы многое смог ему позволить, но тот, к счастью, недостаточно безбашенный, чтобы делать все, что в голову взбредет (хотя, кто знает); подходит практически вплотную, склоняется над парнем и упирается большим пальцем в острый подбородок, чуть надавливая. — Может, этого? — Их языки сплетаются, пока губы едва соприкасаются — мужчина дразнит его. — Или этого? — отстраняется и ловко скользит рукой по напряженному от неудобного положения торсу, немного липкого в самом низу, обхватывает длинными пальцами истекающий естественной смазкой член у самого основания, упиваясь ожидаемой реакцией: измученные губы с чистым изяществом вытягиваются в крайне разнузданную букву «о», вынужденно выпуская хриплый, низкий стон. Чангюн хотел быть тише — вдруг в здании есть кто-то еще? Но его позиция и затекшие руки говорят о том, что сегодня он не смеет себя сдерживать. В последний день ему можно делать все, что душе угодно, не неся за собой никакой отвественности. — Так, чего ты хочешь?       Убирать руку он не собирается — не одному ведь парню отрываться на нем. Более того, Хосок возвращается на жутко неудобную кровать, умещаясь между широко разведенных ног, и тратить время впустую нет ни желания, ни требуемой выдержки, когда сам на грани, а прямо перед тобой тот, кто и является причиной нетерпения. Им шумно выдыхает, испуская жалобный стон снова, стоит вожатому продолжить свою сладкую месть: оттягивая краешек плоти, он касается маленькой щелки подушечкой указательного пальца, поднимает и опускает его, немного надавливая. Повторяет цикличный алгоритм еще и еще, пока тоненькая белесая нить не начинает тянуться за настырным, не терпящим отлагательств пальцем.       Хосок правда не знает, чего хочет Чангюн или просто издевается? Очевидно, второе. — Я... Х-ха... — у парня мутнеет в глазах на мгновение, пока вторые, видимо, подпитываясь их энергией, загораются еще ярче совсем не здоровым блеском, хищным, выжидающим. Испытывающий взгляд подкрепляется двойственной улыбкой и, слава Всевышнему, Чангюн ее не видит: руки заметно трясутся и устоять на локтях уже не представляется возможным — он безнадежно валится на спину, сминает в мертвой хватке покрывало, чувствуя напор собственных ногтей, поджимает губы и толкается прямиком в ладонь мужчины, что даже по-человечески обхватить требующее разрядки возбуждение не силится. — Хочу... тебя, черт! Хочу тебя в себе, прямо, блять, сейчас! Пожа... — Ш-ш-ш, — он, как назло, прикладывает к губам младшего палец, испачканный в его же семени. — Говорил же — следи за языком, — его голос не звучит злобно: скорее, по-доброму иронично. — Здесь я должен сказать что-то типа «будь хорошим мальчиком», но не стану. Мы же не в дешевом порно, правильно?       Черт его знает, откуда у Хосока столько сил на такие длинные реплики, потому что Чангюн, с чужим пальцем у рта, на последнем издыхании шепчет только: — Скажи. — Нет, — отрезает твердо, но с той же блядской улыбкой на лице. Парень, постыдно поверженный, лишь смотрит на него из-под полуприкрытых век, позволяет невесомо обводить собственные губы и довольствуется тем, как хосоковы по интересности раскрываются вместе с его. — Просто потому что ты не можешь быть хорошим, Чангюн.       Как всегда проницательно и довольно противоречиво — Гюн, как самый хороший мальчик, вбирает ту часть фаланги, что мужчина снисходительно и неторопливо просовывает в горячий, мокрый плен, давая шатену возможность распробовать целый коктейль вкусов: сперва горьковатый и не сказать, что приятный, вперемешку с чем-то очень сладким, отдающим в металл. Сначала достопочтенный принц едва заметно морщится и хочет сплюнуть эту гадость хоть куда-нибудь, только бы не проглотить: по природе своей он брезгливый до жути и особенно привередлив к еде, а вот эта дрянь походит, разве что, на двухнедельный черничный йогурт, найденный в самом углу холодильника, где про него все благополучно забыли. Чангюн изо всех сил старается натянуть маску невозмутимости, дабы все остались довольными; на него не смотрят презрительно или так, что от пронзительного взгляда не терпится спрятаться — исключительно пристальный интерес и неизменное вожделение.       Ни один мускул на точеном лице не дрогнул: он сам высвобождает палец на последующие секунд десять жестокой инквизиции для приговоренного — сглатывает намеренно громко, приподнимает подбородок, демонстрируя подрагивающий кадык, и издает настолько пошлый причмокивающий звук, что у самого уши закладывает. Занавесом сего представления приходится язык, двигающийся вдоль несчастного пальца: исходя из сегодняшней практики перед зеркалом, Чангюн знает точно, как это выглядит со стороны. А еще уверен, что значительно расширившиеся глаза единственного зрителя — определенно хороший знак.       После всего откровенного непотребства и очевидно затянувшейся игры в кошки-мышки в Хосоке просыпается аномальный приступ нежности — поцеловать полуживого парня с покрасневшими от чего-то ушками кажется жизненно необходимым действом, как будто, проигнорируй он это рвение, второй этаж обрушится тут же. Чангюн сейчас необходим, как воздух, и мужчина не смеет себя сдерживать, целуя его, как в первый раз — в первый и для себя, и для него, словно ему тоже семнадцать, на самом-то деле. Рядом с ним Ли всегда чувствует себя значительно моложе и он пока не определился, хорошо это или не совсем приемлемо. А все, что сейчас происходит, достаточно приемлемо? Ни один из них не допускает ни единой схожей на эту мысли, когда Чангюн тесно прижимает Хосока к себе, бесстыдно надавливая на место, приближенное к пояснице. Младшему буквально крышу сносит от трения тел, кожа о кожу, он теряется, жмется сильнее, чувствуя чужой член своим, стонет прямо во влажный поцелуй протяжно. Он больше не может ждать.       Терпение на исходе у обоих и, кажется, еще пару необдуманных движений, и все закончится, так и не начавшись. Несмотря на общую горячность, вожатый прекрасно держится, осознавая, что причинить боль парню он не осмелится, и чувство вины, тянущееся за ним тяжким бременем, все еще скребется где-то на задворках — он не должен оплошать. — Попробуй расслабиться, хорошо? — перламутровыми костяшками пальцев проводит по щеке, в слепой надежде рассчитывая на то, что это действительно поможет расслабиться потерянному Чангюну.       Кто бы мог подумать — сделать это сложнее, чем предполагалось. Глупо было бы думать, что все будет быстро, безболезненно и, несомненно, приятно, как все говорят. Теперь абсолютно плевать что говорили, говорят и будут говорить: испытывать это самолично — совсем другое чувство, совсем новое открытие. Хосок осторожен и тактичен в каждом телодвижении: даже когда сминает нижнюю часть покрывала и аккуратно подпирает ей ягодицы Чангюна, придерживая его под угловатыми, ранеными не щадящим никого асфальтом, коленями; когда тянется за той самой бутылочкой, когда выжимает достаточное количество смазки на пальцы и легонько надавливает на пульсирующее колечко мышц, старательно увлажняя его у самого входа. Следит за любой мимолетной сменой эмоции на лице, заметно напрягшемся в области лба. Чангюн сводит брови к переносице и не знает, как должен себя чувствовать сейчас, потому старается распробовать каждую секунду смешанных между собой ощущений, совсем ему незнакомых. Но потерять голову он готов уже от того, что все это действительно происходит, это не его больные фантазии и не очередной сон с вожатым в главной роли — это чертовая реальность, где парень не может найти себе места, но получать удовольствие, опираясь на любовные порывы и бабочек в животе, смотря в глаза Хосока и видя в них поддержку, он больше, чем просто готов. И принять в себя второй палец тоже, туго сжимая оба с непривычки. Ему теперь все ново и непонятно, но это совсем не значит, что он боится или нервничает: он лишь немного встревожен и все еще беспримерно возбужден.       Старший старается привести ощущения к справедливому равновесию между полезностью и приятностью, и уголочек его рта заранее, предвещая последствия, тянется вверх по щеке, стоит ему без особого труда обнаружить небольшой комочек нервов. Чангюн не в состоянии контролировать вырвавшийся сам по себе стон, на октаву выше всех предыдущих, раздающийся эхом в голове; прикрывает рот ладонью в неверии и борется с обманчивой иллюзией — словно его тело больше ему не принадлежит, пока Хосок нагло пользуется секундным замешательством и разводит пальцы внутри шатена в стороны, скользит вдоль шелковых стенок до упора и почти незаметно добавляет третий. Тогда-то линии напряженного лба становятся более отчетливыми, а рассудок Чангюна более затуманенным. Мимо него выходка пройти просто не могла, пусть он и был беспардонно сбит с толку — в нем все еще узко настолько, что не обнародовать лишние, и в то же время необходимые части тела, которые, боже упаси, не идут в сравнение с тем, что ждет бедняжку впереди, попросту невозможно.       Пересиливая непривычно-болезненные чувства, парень преодолевает тернии самоощущения и находит нужду в чем-то большем, чем без остановки двигающиеся в нем пальцы. Своими он цепляется за плечи человека, что обращается с ним, как с хрупкой, фарфоровой куклой — бережно, до тошноты ласково. Но Чангюну мало: он ведь не треснет, если вожатый чуть сильнее сожмет его бедро; не разобьется, если он увеличит напор самую малость, уделит толику внимания его нуждающемся в этой гребаной ласке члену, чтобы искры из глаз и крики до хрипоты. Будь парень хоть немного в сознании, счел бы все эти порывы нездоровыми, грязными, но когда им управляет неуправляемое, заставляет довериться внутреннему демону целиком, попытки противостоять алчным желаниям — нелепы. Потому он и не противится, впивается в немного скользкую от пота кожу до побелевших костяшек и сам насаживается на пальцы, предостаточно растянувшие и окончательно испортившие его. Это становится отправной точкой к необратимому и флажком предупреждения для Хосока, а Чангюн чувствует себя какой-то похотливой сукой, и это заводит до чертиков.       Первооткрыватель сто и один раз жалеет, что опускает взгляд вниз: его любопытство и нетерпение никак не успокоятся. Только в момент, когда головка налившегося члена упирается во влажную дырочку, скользя между округлых половинок, до парня, видевшего все воочию, снисходит — это не очередная игра, а он, блять, не игрушка. Вновь из крайности в крайность, у Чангюна дыхание спирает от переизбытка эмоций и остроты ощущений. — Смотри на меня, — удивительно спокойно проговаривает мужчина, одной рукой держит шатена за лодыжку, покоящуюся на плече, а второй направляет безостановочно пульсирующий орган.       Сфокусировать взгляд физически трудно, как бы ни старался: Им только с силой жмурится, а затем резко распахивает глаза — губы тут же раскрываются то ли в немом стоне, то ли крике, и пальцы на ногах поджимаются до хруста. Заполнен лишь наполовину, но уже чувствует жуткий жар внутри, исходящий теперь далеко не от него, и это... непередаваемо. — Больно? — Чангюн смотрит сквозь мутную, мокрую пелену на искренне обеспокоенного вожатого, что взгляда с него не сводит, и мотает головой из стороны в сторону, позволяя дурацким соленым капелькам собираться в уголках глаз и стекать по вискам. Стоило только дать слабину единожды. — Не ври мне, Чангюн.       Невыносимо. Конечно ему больно, но вожатый об этом никогда не узнает. Парень правда старается расслабиться, хочет принять его полностью. Он так сильно нуждается, что стерпит любые пытки, если те, по итогу, способны привнести в его узенький мир новые открытия. А они привнесут, это точно.       Хосок правда невероятный. Чангюн убеждается в этом окончательно, хотя, казалось, предела не существует: наблюдая особенно сосредоточенное выражение старшего, как изредка приподнимаются широкие брови и вытягивается лицо, как едва заметные морщинки на лбу ложатся друг на друга, а выступающие вены на руках и шее становятся более четкими и ощутимыми взглядом, он готов заверить любого — ничего более завораживающего, настолько живописного они больше не увидят. Чангюн всегда был внимателен к деталями, мог заметить то, что другому человеку даже спустя неделю будет трудно обнаружить. Его тяга видеть в простом прекрасное, а в очевидном некую загадочность, питала в нем мечты, страхи и скрытые желания — Хосок сплошь состоит из прекрасного и загадочного. Потрясающий, — читается в глазах шатена и отпечатывается незримыми царапинами на спине мужчины, что упирается мокрым лбом в плечо младшего, и тот слишком близко слышит сдавленный, утробный рык, а у самого кислорода не хватает даже на писк, когда Ли входит до упора. Он не двигается, дает привыкнуть, словно тисками сжимая нежную кожу бедра, как Чангюн и хотел — потом наверняка останутся синяки. Им не думает об этом, здраво мыслить и думать сейчас в принципе сложно, скорее невозможно: он практически складывается пополам под напором чужого тела и спустя время наверняка удивиться аномальной гибкости — о балете ему, все-таки, стоит подумать усерднее. Балерун полностью и без остатка отдает себя, отводит свободную от напора ногу, не припечатанную к его же туловищу, в сторону, туда, куда направляет ее Хосок. И дает, наконец, воздуху заполнить легкие до краев.       Первый размеренный толчок кажется благословением и испытанием, причем не только для Чангюна. Так необычайно жарко, узко до скрежета зубов и непомерного гула в ушах, так запредельно хорошо... Парень сжимает его всем своим нутром, оставляет ощутимые красные следы на спине, где мышцы двигаются безудержно и лопатки алеют тонкими полосками от бесщадных коротких ногтей. Все еще пытается привыкнуть и не может — каждая секунда как отдельная Вселенная, взрывающаяся поочередно вслед за предшественницей. Каждая третья секунда — новые созвездия перед невидящими глазами. Хосок обязан создать ту самую, что не раскрошится на мельчайшие песчинки мимолетности, а Чангюн — неизменно ее дополнять.       Смазанное прикосновение онемелых губ, срывающиеся с их вишневой кожицы упоительные стоны, перманентные побагревшие отметины расцветших весенних бутонов на плече, груди и еще одного, близ ключиц — заслуга совместного сумасшествия. Погружены в него с головой, утопают друг в друге безвозвратно: не пытаются даже кончиками пальцев дотянуться до тонкой, прозрачной глади, граничащей с реальностью, а только уходят все глубже, глубже... Резче, увереннее, непрерывно. Срывается голос, невозможно дышать — за пределами действительности не может быть воздуха, лишь вакуум из дурманящего желания и сумасшедшего исступления. Еще чуть-чуть, еще немного, и кусочек их Вселенной расщепится, как и все предыдущие, главное — не упустить момента, не дать ему раствориться в бесконечном пространстве бесследно.       Чангюн бормочет безнадежно, почти неслышно, что он близок. Сейчас от него не останется ничего, кроме сгустка доведенных до истомы мышц: еще один звонкий, пошлый шлепок, возможно, выходящий за пределы тонких стен, и он станет тягучим и липким, как мягкая карамель. Ослабнут пальцы, перестанут терзать спину, избитую, исполосованную вдоль и поперек последствиями затянувшегося молчания, вылившегося извинениями, недосказанностями и секретами в неуправляемое, безмолвное цунами из прикосновений, чувств, сбитого дыхания, трепещущего биения сердец, сливающегося в одно целое. Стихийное бедствие, которое останется в четырех стенах уютной комнатки, навсегда отпечатается здесь, в лагере, не выйдет за его пределы, сохранится приятным воспоминанием и затеряется среди остальных с течением времени. Есть ли у этой истории надежда на менее реалистичный финал?       Чангюн, как и следовало ожидать, изливается на свой живот с именем вожатого на устах, ни разу не притронувшись к себе там. Немыслимо. Необыкновенно. Он заметно обмякает в жарком плену Ли, делается бесхозной марионеткой, тяжело дыша, пока в нем двигаются размашисто, без тени прежней нежности. Задерживаются ровно на двенадцать секунд, парень зачем-то считал, внутри, и торс, что был сплошной кирпичной кладкой, разглаживается, влеча за собой сладкий звук наслаждения, низкий и до крайности хриплый. Даже в этот момент его выражение лица не оставляет Чангюна ни то что равнодушным — он вновь очарован его непревзойденной красотой. — Невероятный, — в порыве чувств шепчет старший, незамедлительно покинув расслабившееся тельце, затем оставляет невесомый и совсем неуместный поцелуй на лбу, предусмотрительно убрав легким движением руки слегка влажные волосы, прилипшие к блестящей от пота коже.