Огненное кольцо
30 декабря 2022 г., 17:00
Сев на своего коня, Джоанна отправилась из губернаторского поместья прямиком в Йеллоуфилд. Через краткое время, добравшись до улиц столицы штата, девушка спешилась и повела скакуна по дороге — это помогало сделать прогулку размереннее и развеять беспокойство, царящее на душе. На памяти Джоанны команда впервые так основательно разделилась — и не только по целям, но и по отношению к ним. Оба задания выглядели глупейшими и опасными авантюрами. Лезть к криминальному авторитету, который, как подозревает брат, жаждет мести. Ехать втроём брать форт отвратительнейших головорезов. Плохо, плохо, плохо. И во всём виноват Мэт, это он не способен ни сдержать собственной жадности, ни одёрнуть других, когда они впадают в безумие. И Мик — дурень! Уж он-то должен думать не только о себе, но и о сестрёнке, которая не хочет рыдать над его телом!
Хуже же всего, что, даже если парни преуспеют, Джоанну ждёт моральный проигрыш. Над ней станут потешаться, хвалясь кровавыми деньгами, и ни за что не послушают её при следующей возможности заработать сомнительным способом. Ну, как же, ведь уже пробовали, и ничего плохого не случилось!.. Пожалуй, было бы всё же лучше, если бы кто-нибудь из них был ранен. Не всерьёз, но так, чтобы получить урок… Боже, о чём она думает… Она не должна желать друзьям бед, это гнусная черта характера…
Все эти переживания легко было прочитать на лице авантюристки. Руки её тряслись, сознание путалось. Одно и остаётся — пойти выпить, как это делает дорогое мужичьё. Конечно, в одиночку Джоанна прежде пила раньше только один раз, ещё до странствий, когда была совсем зелёной девчонкой — когда её настиг подростковый душевный крах, она сочла, что мир рушится, и решила, что самое время утопить горе, как это делают взрослые. Тогда повод был, наверное, глупым, и кончился рвотой. Сегодня — пришло время прибегнуть к тому же отравляющему средству, алкоголю, по существенной причине…
Йеллоуфилд, между тем, бурлил жизнью и знать не знал про беды путешественницы. Улицы были забиты людьми, многие торопились на работу, газетчики размахивали газетами и громко кричали, подзывая желающих купить у них листы с печатными буквами. К одному такому парнишке, лет десяти, подошла Джоанна.
— Сколько стоит? — Спросила она, указывая на газету.
— Пятьдесят джорджей, мэм, — ответил юный делец, глядя на неё глазами, полными чистого, ещё детского, интереса. Это заставило Джоанну улыбнуться. Расплатившись, она положила газету в сумку и повела коня дальше. Ей хотелось оттянуть позорный момент превращения её организма в пропитанную алкоголем размазню — и отсрочку вполне могло обеспечить чтение газеты… только нужно выбрать место, где к одинокой девушке не станут приставать. В поисках такой точки Джоанна шла всё дальше по направлению к центру города, пыльные раздолбанные улочки сменились мостовыми, которые мели деловитые дворники. Вот уже показался памятник сорок восьмому президенту Республики на площади… Здесь девушка, наконец, заметила тихий уголок под липами — у бара под вывеской «Старый Йеллоуфилд». Здание явно не было новым, о чём свидетельствовали трещины в лепнине, однако общий вид оставался благородным благодаря свежей покраске стен, вымытым окнам и цветам на подоконниках. Даже странно было бы называть такое заведение «баром» — тут явно атмосфера не для пьяниц и бедокуров…
Привязав коня к ветке, авантюристка села на резную скамейку, закинула ботфорт на ботфорт и раскрыла газету — постаравшись прикрыться ею так, чтобы пол сидящей нельзя было определить. Ковбой отдыхает, чего глядите?
Люди, изредка входящие в бар и выходящие из него, действительно, бросали на Джоанну лишь косвенные взгляды. Неожиданно она поняла, что в баре кто-то поёт. Голос звучал знакомо. Красивый, вызывающий лёгкую дрожь в животе хрипловатый баритон выводил неизвестные Джоанне строфы:
В глаза твои, как в море, я бросаюсь с головою,
Я в них тону, тону, до дна душой не достаю.
И пусть судьба даёт предупрежденье штормовое,
Из моря этого любовь я, будто виски, пью.
Песню сопровождал искусный и сложный гитарный наигрыш. Спутать данную манеру игры с чужими было невозможно… Сердце Джоанны встрепенулось, в груди словно появилось второе дыхание. Прянув на ноги и скомкав газету, она почти бегом вбежала в бар.
Людей было немного — а может ли их быть много в начале трудового дня; те же из них, кто всё-таки посетил питейное заведение, сейчас переместились со стульями поближе к сцене, замерев, словно рыбки, которых покормила щедрая рука, и теперь они ждут добавки. Юноша, одетый во все черное, стоял на подмостках и проверял строй перед новой песней — лениво перебирая струны. Случайно взглянув в зал, он вдруг увидел замершую у входа Джоанну и улыбнулся ей, как старой знакомой.
— Спасибо! — крикнул он публике, подняв ладони. — Сейчас я отойду, но потом сразу вернусь и мы продолжим концерт. — С этими словами гитарист тяжеловесно-небрежной походкой шагнул со сцены по трём ступеням и двинулся навстречу Джоанне, шутливо распахнув руки.
— А я-то думал, кто это у дверей стоит? А это моя слушательница, я вас запомнил с того концерта. Вот прямо посмотрел в зал — и запомнил. У вас было такое лицо…
— …Как будто я ангела увидела! — радостно подтвердила Джоанна. — Кейдж, как я рада ва… то есть, мне в самом деле удивительно и приятно найти вас здесь, — Джоанна начала пылко, собираясь взять его за руки, но потом запнулась и закончила более ровно, прижав ладони к груди и глядя вниз.
«Дамы и господа, вы только что прослушали романс «Любовный омут» в исполнении автора, Джимми Кейджа», — распинался между тем конферансье, ловко вызвавший на сцену замену — «музыкантов из далекого Уайтуотера с фолк-репертуаром». Наши герои — его не слушали.
— Пойдёмте к стойке, выпьем, — предложил Кейдж, лицо которого выглядело необычно посветлевшим по сравнению с обычным пасмурным сценическим образом.
Джоанна подошла к бару и стала изучать ассортимент, стараясь не глядеть на Кейджа. Ей было очень стыдно и не хотелось, чтобы он подумал, будто она на него «вешается». Наверняка, к тому же, у такого замечательного певца масса поклонниц… Кем она будет среди них? «Ещё одной», максимум.
— Что вам угодно, мэм? — раздался над ухом Джоанны вежливый голос.
— Мне? Э-э-э… П-пива, пожалуйста, — коротко и нервно ответила девушка.
— Сей момент! — показал колечко из пальцев бармен, ловко извлекая бутылку с напитком, стукнул по днищу пальцем, перевернул туда-сюда, выдернул пробку… Буквально через пару секунд бокал пива стоял на столешнице.
— Пятнадцать клинтов, — слегка поклонился бармен.
— Это за пиво или за ваше представление? — удивленно спросила Джоанна.
— Мэм? — поднял брови бармен, слегка обиженный. — Вам следовало бы поинтересоваться, в какое место вы заходите, прежде чем что-то заказывать. Это элитарное заведение, для уважаемых людей штата. Нашему товару просто перестанут доверять, если мы опустим цены… ай, ладно, — он плеснул пива, доливая. — За мой счёт. Только никому ни слова, — добавил он, чуть перегнувшись через стойку.
— Я оплачу, — мягко сказал голос Кейджа из-за спины. — Будьте добры, еще пива.
— С превеликим наслаждением, мистер Кейдж, — бармен сделал вычурный поклон, успевая в то же время левой рукой, не глядя, открывать вторую бутылку.
— Джимми, ну не стоит, — Джоанна принялась копаться в сумочке. — В конце концов, я не бедна, меня просто возмущает такой подход к посетителям…
Крепкая, тёплая ладонь накрыла её сумочку и руки, заставив замереть и ощутить слабость в ногах.
— Неужели популярный композитор и певец не вправе угостить даму пивом?
Джоанна смотрела на движущиеся губы Кейджа, как заворожённая. Какие жаркие… Какие мягкие, добрые, нежные…
— Спасибо, — молвила она не своим голосом. — Вы всем… так благоволите, мистер Кейдж?
— Ну… — Джимми покрутил пальцем в воздухе, — Если вы о деньгах, то большую часть доходов я отдаю на благотворительность. Не потому что я свят — просто, думаю, не стоит наживаться на даре, который дал мне Всесоздатель.
— Я не о том. — Джоанна чувствовала, что её щёки заливает краска, она смотрела вниз, на пальцы, которые нервно ломала.
— Если вы о, — Кейдж сам смутился, — доброжелательности к людям… я стараюсь быть прямым человеком, если мне кто-то симпатичен, я стараюсь делать жизнь этой персоны приятнее. Полностью окружить комфортом… Ну, как закутывают в одеяло.
«Как закутывают в одеяло», — подумала Джоанна, почему-то умирая и млея от неги.
— То есть, вы всё-таки, выбираете, кому делать больше добра, кому нет? — чуть игриво улыбнулась она, показав «щёчки».
— Я не претендую на праведность, — поднял руки Кейдж. — Оставим духовенству спасение людей, я просто делаю то малое, что может делать музыкант для противления злу в этом мире.
«Не претендую на праведность», — с подозрением прошептали губы Джоанны, — «значит, он не стесняется заводить много фавориток?». Вслух она, однако, сказала иное.
— Удивительно… Знаете, мистер Кейдж, одному моему знакомому следовало бы у вас поучиться. В последнее время он стал чересчур жадным до денег. И общаться с ним ввиду этого становится всё тяжелее.
Кейдж выпил пива. Улыбка, цветущая свквозь его мрачный образ, угасла, сменившись задумчивостью.
— Не страшитесь, всё в руках Всесоздателя. Если Он захочет, то наставит заблудшего на путь истинный. И, поскольку нам неведома Его воля, ни вы, ни я не вправе осуждать кого-либо, в особенности — близких нам людей. Возможно, они просто выполняют неведомую нам роль в Его сценической постановке.
— Даже преступники? — недоверчиво спросила Джоанна.
— Даже преступники, — отозвался Кейдж, хотя, его голос как будто потерял толику полноты и уверенности.
— Бог, ставящий театральную драму… Вы говорите, как проповедник. Или как циркач, дразнящий людей опасными и острыми мыслями. Не пойму, — Джоанна подняла глаза и пожала плечами, разворачивая их. Пиво начало действовать, девушка ощутила намёк на расслабление. Трудно было отрицать, что один из важнейших факторов этого расслабления — Кейдж, сидящий на тумбе рядом.
— Во мне что-то есть и от проповедника, и от комедианта, — Джимми пожал плечами с лёгкой полуулыбкой. — Хотя, до духовного лица мне — как от Спрингвуда до Рингленда пешком. Что до остроты моих мыслей, я надеюсь, что сердце Всесоздателя достаточно велико и благородно, чтобы вместить в себя и меня с моими маленькими парадоксами.
— Вы говорите красивыми словами, мистер Кейдж, — согнула указующий пальчик Джоанна. — Я не удивлена, почему вы избрали стезю барда и композитора, и почему ваши песни так… завораживают. Знаете, после того, как я послушала пару ваших песен, понятное дело не в вашем исполнении, они меня так увлекли, что я даже купила небольшой сборник стихов вашего авторства. Читала перед сном. Выучила наизусть целиком. Они давали мне надежду и веру… — девушка улыбнулась беззащитно. — Это, наверное, так по-детски, да? Подростковое увлечение?
Кейдж прижал руку ко лбу и утомлённо вытер его. «Да», — согласно и печально подумала Джоанна. — «Ему впору утомляться — наверняка, он уже устал слушать такие признания от всяких дур».
— Нет ничего зазорного в том, чтобы восхищаться хорошими стихами и обретать от них собственные, обращаю ваше внимание — собственные, крылья, — отозвался Кейдж. — Я уже говорил, что это дар от Всесоздателя, а не земная драгоценность. Вы же восхищаетесь облаками, закатом, лесом… Моя поэзия — то же самое. Красивое природное явление, если хотите.
— Неплохо сказано, — заторможенно протянула Джоанна. Мысли улетучились из её головы. Девушка была определённо пьяна — но пьяна не алкоголем, а присутствием Джимми. Осознав это, Джоанна испугалась, что Кейдж сочтёт её неинтересной собеседницей, обидится и уйдёт. Поэтому она живенько собрала остатки идей и выдала их в той форме, которую они сами приобрели: — Почему так грустно?
— Что? — глаза Кейджа оставались трезвыми и внимательными.
— У вас… не только Всесоздатель, — с трудом выдавила Джоанна, ощущая в горле горький комок. — У вас… кровь… месть… данс-макабр, кладбищенская ирония… Вы же живой человек! Откуда в вас рождается это… могильное, мёртвое, разрушительное? Что в вас… болит?
Кейдж осмотрел девушку. Достал папиросу и закурил.
— Разверните мысль, — предложил он, раскуривая.
— И одеты вы в чёрное! — почти с упрёком и обидой указала Джоанна, игнорируя просьбу. — Я хотела бы видеть вас счастливым… светлым…
— Эт-то невозможно, — механически улыбнувшись, Кейдж опустил голову, затягиваясь снова. — В нашем мире нельзя быть счастливым. Посмотрите, что нас окружает. Несправедливое распределение богатств, дискриминация нелюдей, цветных и женщин, дети враждуют с родителями, удушаемые средой… Рабочие трудятся по двенадцать часов за гроши, а потом идут домой, где пьют алкоголь и бьют жену с детьми. Тюрьмы полны невинно осуждённых, на улице — беспризорники, об образовании и здоровье которых никто не заботится… Вырубаются леса, загрязняются реки, на горизонте сгущаются тучи скорой войны, а люди вместо объединения становятся всё безразличнее друг к другу…
— Да! — почти крикнула Джоанна, заставив бармена и посетителей испуганно обернуться. — Но вы-то — не беспризорник, не рабочий, не заключённый!
— Я — это они все, — бессветно опустил голову Кейдж. — Знаете, когда я слышу или читаю, что кому-то плохо, я… как будто ощущаю набат колоколов ужаса в моей душе. Меня охватывает паника, как будто это я — на их месте, и их бедствия — угрожают лично мне… Тем более, — он понизил голос, — что некоторые бедствия… действительно угрожают. Любой может быть невинно осуждён или убит по произволу, например.
— То есть… вы страдаете, потому что вы тонкая творческая личность? — Джоанна ляпнула это, не подумав, и сразу поняла, что, должно быть, обидела поэта. Тот действительно замер и лицо его как будто обратилось в железную маску.
— Даже если бы мне ничего не угрожало, — отозвался он, — я не могу носить белое, пока стольким людям плохо. Это всё равно что плясать на похоронах. «В жизни есть место тризне — на гроб пиво брызни, чтоб размножались слизни». И когда я пою про плохое… я пою не потому, что наслаждаюсь злом, воспеваю зло, желаю ему вечной жизни. Наоборот. Оно как будто изживается… через мои песни. Видно, такой ролью наделил меня Всесоздатель.
— Что-о-о ж… — протянула Джоанна. — Это мудрый ответ, мистер Кейдж. Даже не ожидала, что существуют люди подобной глубины. И… вы так альтруистичны…
— Я — не — альтруистичен, — отрезал Кейдж с некоей злостью. — Я закоренелый эгоист! Это правда, и я могу в этом признаться.
— Хорошо, хорошо, — забормотала Джоанна, испуганная этим выплеском. — Может быть, даже и эгоист, тратящий почти все средства на благотворительность, но всё равно — человек хороший. Я это сердцем чувствую.
— Сердцем, — усмехнулся Кейдж, заметно польщённый и сконфуженный. — Об этом нужно написать песню. Только, сдаётся мне, это у вас — сердце из золота. И потому вы…
— …Мистер Кейдж! — к музыканту подбежал паникующий служитель сцены. — Ваша смена уже почти отыграла, вас ждут, пожалуйста, на сцену!
— Сей момент, — поднял палец Кейдж. — Итак, мэм, я очень рад встрече с вами… Надеюсь, я не был вам в тягость.
— Ну, что вы, — пискнула Джоанна не своим голосом.
— Как бы то ни было, сейчас я должен заниматься работой. Я буду очень польщён, если вы останетесь. Не потому, что я высокого мнения о своих песнях…
— …Конечно, они замечательные! — Джоанна слезла со стула и была готова прыгать, как девчонка. Кейдж улыбнулся снова, как улыбаются красивой щебечущей птичке.
— Мне хочется показать вам кое-что. То, что вы ещё не видели. В моём номере, — Кейдж улыбнулся снова, махнул ладонью и удалился в сторону сцены. Через некоторое время оттуда снова донеслись какие-то адвертисменты, гипнотические струнные переборы… Джоанна не слушала. Она сидела за стойкой, уткнув красное, как помидор, лицо в руки.
Ей предложили пойти в номер. Показать. Понятно, что показать. Но неужели Кейдж действительно такой похабник? Неужели он просто спаивает, а потом тащит на кушетку каждую смазливую поклонницу?
«Он может себе это позволить», — вдруг с каким-то холодком подумала девушка. — «У него есть сила — его талант… Она даёт ему право — поступать с нами как угодно…» Она поняла, что всерьёз думает: может, действительно пойти? Ведь такой случай подворачивается лишь раз в жизни. Да, ей воспользуются, а потом она будет отброшена. Но она не оскорбит их отношений недоверием. Она до конца будет делать вид, что не понимает, зачем её позвали, и безропотно позволит сделать с собой всё, что допускает подлость соблазнителя в маске прекрасного принца. Только бы это не было слишком больно… Только бы не вышло потом ещё большего греха…
Джоанна переместилась в кресло у стены. Пылая и ощущая волны мороза, девушка не замечала, как летит время, и очнулась лишь когда перед ней раздался знакомый голос:
— Ну вот, положенные три песни отыграл. Кстати, как ваше имя? А то говорим, говорим, а я всё — мэм, да мэм…
«Хорошо, что спросил», — Джоанне хотелось дрожать, как от лютого мороза. — «Ведь мог бы и так… безымянную…»
— Джоанна Крушински, мистер Кейдж. — отозвалась она осипшим от холодного пива голосом. — Двадцать один год. — От девушки не укрылось, что музыкант молчаливо вскинул брови, удивлённый циничным тоном, смахивающим на военный доклад.
— Джоанна? Та-самая? — уточнил певец с пиететом во взоре. Затем рассмеялся, всплеснув руками. — Я должен был догадаться. Ведь плакаты с вашими именами и лицами до сих пор висят в Нью-Шорсе. Вы осторожнее там…
— Вы и в Нью-Шорсе выступали? — не удержалась от удивления Джоанна. — И как оно, удачно?
— Так себе, — отозвался певец. — Почти такое же захолустье, как и тут. Знаете… Пора прекращать эти покатушки по местам, где набирается четверть зала полусветской публики. Можете назвать это звёздной болезнью, но на севере меня больше ценят.
— Так это же вас не знают пока, — улыбнулась Джоанна. — Как узнают — так и побегут… И не такое уж у нас захолустье, — обиженно надула губки она. — У нас есть театры, музеи… и, конечно, люди, которые будут рады попытке облагородить их души высоким искусством!
— Простите, — торопливо поклонился Кейдж, — говоря «захолустье» я вовсе не пытался обидеть людей, живущих окрест. Причина моего неуспеха тут проста, если не сказать — механистична. Позвольте пригласить вас в номер и представить вещь, которая делает меня знаменитым… так сказать, возносит в эмпиреи.
— В номер… — холодея, повторила Джоанна, и двинула в бой «последний резерв». — А у вас не будет неприятностей от того… что вы… ну, то есть, в номере… с посторонней?
Прозвучало это довольно-таки абсурдно.
— Я — Кейдж, — веско парировал Джимми. — Я могу делать, что угодно.
«Как я и думала», — уныло пронеслось в голове у Джоанны.
И она пошла. Кейдж с невероятной куртуазностью подавал ей руку, помогая подниматься по ступенькам, но девушку это уже не грело — она понимала, ради чего всё это, и что её ждёт. «Какие подонки все мужчины», — думала она, и гнев на Мэта, Мика, Джимми — накладывался, перемешиваясь в одну гремучую массу. В какой-то момент эта масса даже стала перевешивать, и на пороге комнаты Кейджа Джоанна поняла, что вот-вот сбежит. Однако музыкант, предложив ей входить, бросил Джоанну, а сам с неким азартом пошёл к шкафу. Крушински смотрела на него, стоя на пороге.
— Вот, — произнёс победно Джимми, извлекая и кладя на стол некий твёрдый бумажный прямоугольник. На куске бумаги было написано «Джимми Кейдж, Блюз лунной пыли», и под надписью — отштампованная мутноватая фотография, изображающая суровое лицо артиста.
— Это что? — растеряно спрсила в ответ Джоанна. «Плакат? Большая визитка?» — метались в её голове предположения.
— Это, — заговорщицки усмехнулся певец, — моя песня в твёрдом варианте. Называется — «граммофонная пластинка».
— Как? В каком смысле? — Джоанна всё ещё пребывала в уверенности, что её пытаются запутать в лабиринте парадоксов, загадок без ответа.
— А сейчас мы заведём граммофон, и вы сами…
Предложение «завести граммофон» укололо и шокировало Джоанну — она не знала этого термина, а значит, он наверняка значил что-то нехорошее. Кейдж куда-то исчез внутри апартаментов, раздалось жужжание, затем треск, шум… и по воздуху поплыли не вполне ровные, как бы слегка колышущиеся, звуки знакомого Джоанне романса. Зачарованная, она вступила внутрь и сделала несколько шагов. Звуки издавала странная машинка в виде узорчатой коробки из дорогого синего дерева, с крутящимся по центру диском и кривой расширяющейся трубой сверху.
— Это, не побоюсь предположить, единственный граммофон в этом городе, — с затаённым пиететом и гордостью молвил Джимми. — Он мой, личный. Я взял его с собой в турне по югу, из глупой надежды, что найду здесь пластинки неизвестных мне местных исполнителей… Увы, эти земли с успехами звукозаписи ещё не знакомы.
Дальше они молчали, стоя и слушая блюз — пока композиция не закончилась.
— Через десять лет, — важно и тихо сказал Кейдж, — помяните моё слово — в каждом доме будет стоять такой красавец.
— Но он же стоит, наверное, целое состояние, — выдохнула Джоанна.
— Сейчас — да. Я отдал за это чудо семьсот клинтов — не самая дешёвая модель, сами видите по материалу и украшениям. Но это только потому, что товар — штучный. В грядущем, я верю, таких красавцев станут производить мануфактурным способом. Возможно что и для бедноты. Пусть в каждом доме грянет музыка!
— Поверить не могу… — прошептала девушка. — Как он работает?
Кейдж задумался. К его стыду, он и сам не разбирался в технике, зная лишь поверхностные принципы работы проигрывателя.
— Ну, смотрите, мисс Крушински, вот здесь, — Кейдж выдвинул отсек из проигрывателя, — камень с рунами, который питает аппарат и дает ему энергию. Этот камень нужно менять через какое-то время, как действие руны иссякнет. Вот, кстати, еще одна причина весьма неспешного распространения проигрывателей в частности и передовой техники в целом по Республике. Отношение к магии. Магов у нас просто не любят, считая как бы представителями иной расы, а на юге за это, например, даже и предать смерти могут. Как по мне, подобное отношение к тем, кто делает нашу жизнь лучше, отвратительно, — Кейдж поморщился. — Ну, я отвлекся. Вот сюда нужно установить пластику, на этот шпиндель. И поджать эту иглу. Если тянуть за эти пимпочки, можно регулировать громкость.
Джоанна смотрела на Кейджа с восхищением. Нечасто она общалась с мужчинами, по-настоящему культурными, образованными, куртуазными. Если точней, мужчина, претендующий на все эти добродетели, был один — лысый, старый, толстый… и притом — навязчиво предлагающий Джоанне своё общество. Джоанна даже не могла сказать, что именно её в пожилом рейнджере отталкивает. Что-то тревожило. Что-то кололо глаз. Как дерево, в котором таится дупло, полное поганок. Наверное потому, что общение с людьми гораздо старшего возраста вообще оставляет мерзкий осадочек — уж слишком они «уверены» в положении вещей, и даже когда делают вид, что слушают тебя, это притворство, поскольку своим мнением они не поступятся и на пол-пальца. Порой же наоборот — жизненные вопросы, казалось бы, не подразумевающие двух толкований, пожилых людей заставляют мямлить, колебаться, демонстрировать отвратительное соглашательство.
Кейдж был другим. Он тоже «окутывал» девушку, старался занять каждый сантиметр её пространства, но при этом слушал её, жадно внимал каждому её проявлению. Это было удивительно комфортное ощущение. И впрямь, как мягкое одеяло в холодную погоду.
Окончательно отойти от обид и подозрений Джоанна, впрочем, не могла. Чтобы выиграть время и разобраться в своих эмоциях, она попросила:
— Давайте поставим пластинку ещё раз.
— Эту же? — удивлённо спросил Кейдж. — У меня есть другие.
— Эту же, — кивнула Джоанна, сглотнув. — Я хочу… распробовать.
На самом деле, ей уже стала дорога эта музыка — музыка, которая оставила их наедине. Поэтому девушка была готова слушать, слушать и слушать её… Пластинка уже стояла в проигрывателе, Джимми осталось лишь включить его.
Все тело в диком жаре, а настроенья нет,
И в голове как будто стреляет пистолет,
Но вот на стол насыпал я свой маленький секрет!
И сразу стало лучше, рука вцепилась в пушку,
Схватился за оружье, пошёл на развлекушку — ну, то есть в город.
Стрелял я по бутылкам, вопил, пугая сов,
На кулачках махался, разбил мильон носов,
И голыми руками накидывал аркан на кабано-о-о-в. Оу е.
От рассвета до заката светит мне луна,
И в ноздри мне пускает пыль — волшебная она…
Кейдж на пластинке пел, а точнее, рассказывал историю своего отрицательного героя-буяна. Бодрый бас певца говорил о приподнятом, даже чересчур нарочито приподнятом настроении, невидимая рука не перебирала, а буквально рвала струны на припеве. В общем, Джимми постарался, чтобы характер наркомана-бунтаря был передан не только словами — бард буквально влез в шкуру своего малосимпатичного, комического и придурковатого персонажа… Как же причудливо, удивительно этот человек мыслит — проживая сразу миллион жизней!
Джоанна невольно улыбалась. Сейчас ей было всё равно, о чём песня. Повторное прослушивание как бы вскрыло для девушки обертона и послевкусия. Прежде всего, звук из аппарата был далеко не настолько чистым, как если бы играли и пели вживую. Как это она сначала не заметила? Живой Джимми — гораздо лучше. Гораздо. Впрочем, если Джимми далеко — наверное, и в самом деле было бы сладко хранить запись его голоса. Девушка не заметила, как прижала к груди подобранную для изучения обложку пластинки, и закачалась с закрытыми глазами, баюкая её. И, ах, да, к пластинке ещё ведь нужен этот… граммофон…
…И в тот же самый миг я понял: денег нет,
Но на меня уже направлен пистолет,
И всё, что я успел сказать: «Постойте, ми…»
Закладку вынули из холодеющей руки.
Кейдж не мог не заметить отношения поклонницы к его записи, но понял это по-своему. Глаза музыканта стали серьёзны.
— Знаете, мисс Крушински, далеко не все находят в моих песнях смысл, который я вкладываю в них. Я ведь пою не просто о героях и злодеях, меня интересуют не драмы и не комедии человеческого бытия. Всё это, конечно, забавно, поучительно, но смысл нашего бытия — гораздо глубже… Понимаете ли вы меня? Чувствуете ли не выражаемые словами потаённые созвучия? Мне кажется, что да. Ваше сердце достаточно чисто и тонко.
Джоанна не ответила, глядя на Кейджа глазами с поволокой, продолжая прижимать конверт. Джимми протянул за ним руку. Джоанна взяла его за эту руку. Музыканта это неожиданно сильно смутило — он опустил голову, не зная, куда девать глаза. А затем вдруг скосился на часы. Джоанна вообще заметила, что за время их встречи он регулярно проверял, сколько времени.
— Куда-то торопитесь? — с внутренним страданием спросила она. — Опять концерты?
— Опять, — выдавил Кейдж с неожиданной бледностью. — Простите, но… У меня действительно дела. Пока я не закончил их — это подвергнет нас обоих опасности, а я не хочу…
— За вами гонятся? — в глазах Джоанны мелькнули опасные огоньки защитницы.
— Наоборот, — блекло улыбнулся певац. — Крайне настаивают, чтобы я пришёл сам.
— Если у вас проблемы, я… — пальцы Джоанны потянулись к кобуре.
— Никаких проблем, — отстранился и поднял руки Кейдж. — Всего дел — отыграть и вернуться. После этого я свободен и вновь в вашем распоряжении.
— А куда, если не секрет, вы направляетесь? — нахмурилась Джоанна, чуть оскалив зубки с огоньком ревности.
— Не на свидание, нет, — отшутился Джимми, точно угадав подозрения собеседницы. — Собственно, место, в который я направляюсь, считается респектабельным. Дом в престижном районе города, с колоннами, садом. Вряд ли меня там обидят.
— Стейны, — голосом раздражённой кошки прошипела Джоанна. Затем перевела глаза на Кейджа, как-то по-новому, с упрёком и недоверием. — Позорно — ублажать Стейнов.
— Я знаю, но двадцати вооружённым людям не отказывают, — отозвался Джимми — безмятежно, хотя, лицо его оставалось замёрзшим и пустым. — И они вручили мне задаток. Если я не явлюсь — получится, что я их обокрал.
— Подонки!.. — Джоанна заметалась. — Тогда я буду сопровождать вас. Я отлично стреляю, я не дам этим мерзавцам обидеть беззащитного…
— Ну, право, не такого уж и беззащитного. — Джимми с улыбкой ткнул пальцем в револьвер, лежащий на тумбе, — Я, конечно, не такой же известный на всю Республику контрабандист, как вы, мисс Крушински, но в обиду себя не дам.
— Всё равно, — вдруг переменила курс Джоанна. — Можно же сбежать! Сесть на дилижанс, уехать… Всяко лучше, чем пресмыкаться — такому великому человеку — перед сворой бандитов!
— Стейны могущественны и злопамятны, — пожал плечами гитарист. — Если я покажу им хотя бы тень неприязни, они испортят мне жизнь всюду, и на севере в том числе. Уже нельзя будет говорить о спокойных выступлениях. К тому же… — Кейдж заговорил неохотно и медленнее, — певец — это как доктор, он ходит и в лачуги, и в притоны, и во дворцы. Возможно, что-то в моих песнях заронит ростки добра в их чёрные души, заставит их задуматься о пагубности принятого ими пути.
— О-о-о… — обожающе прошептала Джоанна. — Об этом не подумала…
— Как бы то ни было, — Джимми вновь вымученно улыбнулся, — весь этот цирк начнётся вечером, даже ночью. У нас ещё много времени, а мне тоже не помешало бы развеяться, забыть о проблемах… о страхах перед будущим. С вами это отлично получается.
— Погуляем? — подмигнула Джоанна, хихикнув.
— Погуляем, — Кейдж взял её за руку. — Вы говорили, тут — театры и музеи?..
— О-о-о, ну-у-у… — лицо Джоанны задумчиво вытянулось. На самом деле, она думала вовсе не о театрах.
— Как бы то ни было, куда бы мы ни собирались, я бы сначала предпочёл оторваться от слежки Стейнов, — заговорщицки склонил голову Джимми. — Поэтому для начала пройдёмся по окраинам и заброшенным местам. Надеюсь, тут есть такие?
— Есть! — сияя, закивала девушка. Джимми нежданно-негаданно угодил «в десяточку» — Джоанне сейчас отчаянно хотелось побыть с Кейджем в каком-нибудь глухом месте, наедине, где их никто бы не трогал, где не было бы слышно человеческого гомона — только птицы, только солнце и шум ветра…
— Покажешь? — прищурился Кейдж, незаметно переходя на «ты».
— Ага! — дёрнула головой мисс Крушински, умирая от счастья.
И они пошли по городу — неторопливо уклоняясь в сторону окраин. Улицы пустели, дома начали демонстрировать признаки разрухи, а люд, ютившися в них, выглядел не столько нище, сколько запущенно — как грустные бродячие псы, облюбовавшие руины.
— Вот пример одного из печальных зрелищ нашего времени, о которых я говорил, — пробормотал под нос Джимми, одновременно морща оный — до певца долетали неприятные запахи. Впрочем, он не побрезговал отсыпать монет нищему, сидящему прямо посреди дороги с медной тарелкой.
— Вы так говорите, как будто в другие времена такого не было, — возразила Джоанна. Кейдж долго молчал, затем молвил:
— Вероятно, и в прошлом было, и в будущем будет так же. Натура человека слишком дурна, чтобы создать что-то великое и чистое надолго.
— Я думаю, у меня есть нечто, что поколеблет ваше неверие, — усмехнулась Джоанна. — Осталось совсем немного…
Действительно, свернув в переулок и пройдя пару поворотов, они вышли на окраинную площадь. Заброшенные дома окружали и её, но за ними проглядывали обширные загородные луга и горы Гринпик. А впереди — высилась заброшенная часовая башня старой башмачной мануфактуры.
— Посмотрите, — сентиментально вытянула руку Джоанна. — Разве она не величественна?
В этот миг — поодаль раздался отчаянно-предупреждающий детский крик, и ещё один. Джоанна и Кейдж переглянулись и, не сговариваясь, бросились на звуки.
Прибежав на место, они увидели плачущего мальчика, топчущегося посреди улицы и в страхе глядящего на двери фабрики. В нём явно боролись противоречивые желания: бежать к этим дверям — и спасаться бегством.
— Мистер! Мисс! — закричал пацан первым, оглянувшись на топот сапог и бросился ко взрослым, — Спасите! Сестрёнка… Они украли её…
— Где, кто? — Кейдж вынул и взвёл револьвер, оглядывая слепые окна фабрики.
С трудом извлекая из путанных всхипываний мальчишки подробности, Джоанна и Джимми выяснили, что дети забрались в заброшенные районы, куда родители запрещали им ходить. И здесь девочку украли…
— …Мелкие! Зелёные! Вот с такими мордочками! И глаза змеиные!
— Гремлины, — тяжело бросил Кейдж. — Не было печали.
— Вы ведь поможете нам? — хлюпнул парнишка. Вместо ответа Джим отстранил мальчишку рукой, посылая назад. Сунул нож в ножнах.
— Жди тут. Нападут — отбивайся. Мы быстро. Будут проблемы — кричи.
Взгляд, которым ребёнок проводил мужчину, был обожающим.
— Ты уверена, что тебе туда надо? — у входа Кейдж слегка сдвинулся, перегораживая проход и не позволяя Джоанне пройти.
— Я же говорила, что отлично стреляю, — сухо парировала девушка, тоже держа пистолет наготове. Кейдж поднял брови в расстройстве, но двинулся дальше. Джоанна последовала за ним.
Судя по отсутствию погадок, мусора, тряпья и соломы, идущих на постройку гнёзд, гремлины обжили башню не так давно. Тем не менее, их «лапа» чувствовалась повсюду — достаточно было взглянуть на бессмысленно разрушенную обстановку, погрызенные мелкими зубками перила и осколки костей. Сверху тянуло дымком — палили дерево и какой-то мусор. Нескоро, очень нескоро ещё должны были появятся здесь признаки настоящего логова гремлинов — многоэтажные соты-стеллажи для сна, крысиные загоны, ящики с «сокровищами» и заготовками. Будучи, на первый взгляд, сами чем-то вроде говорящих крыс, гремлины испытывали странную тягу к сложным механизмам людей, копаясь в них, разбирая на части и используя эти части для изготовления собственных поделок. Продукция зубастых малышей почти всегда демонстрировала гениальную смесь простоты и вредоносности. Один из таких «подарочков» Кейдж обнаружил за очередной дверью — вынужденный отстраниться назад, когда когда деревянная рама, рухнувшая от потолка, овеяла его поднятым ветром и грохнулась о косяк — ржавые гвозди замерли в трёх дюймах от кейджева лица. Мелкая тень со злобным бесовским хихиканьем бросилась вверх по лестнице. Ловушка оказалась не последней — далее был капкан, искусно замаскированный под плиты пола и зажавший бы ногу Джима между иззубренных камней, если бы мужчина не потрогал перед собой подозрительный пол для начала мыском сапога. На лестнице попадались качающиеся шары-маятники, явно снятые с башенных часов; наконец, какой-то широкомордый гремлин в очках швырнул через пролёт в сторону идущих склянкой с подозрительной жидкостью. Зелёная желеобразная дрянь, источающая светящийся дым, брызнула на плащ Джима — которым он прикрыл себя и даму. Плащ тут же пришлось выбросить, потому что жижа, растекаясь по ткани, с шипением её проедала. Кейдж попытался выцелить «алхимика» из револьвера, но тварь, оценив угрозу, благоразумно предпочла скрыться.
— Они и такими бывают? — в голосе Джоанны начала прорезаться паника, она судорожно оглядывалась на зелёную кляксу кислоты.
— Это же бывшая башмачная фабрика. Тут мог оставаться купорос, дубильные смеси… А если стая гремлинов натыкается на реагенты, у гостей шансы получить в лицо взрывчатку, или трансмутаген, или просто жидкость, привлекающую насекомых со всей округи. — неохотно отозвался Кейдж. — Именно поэтому я и не хотел тебя брать.
— Как же у них получается? — прошептала Джоанна. — Ведь алхимия требует ума, её в университетах изучают, а гремлины тупы, как пробки.
— Разумеется. Они смешивают вещества наугад, так что множество гибнет от взрывов и вредоносных паров. К несчастью, размножаются эти твари молниеносно. А ещё они лишены страха смерти и сострадания к сородичам, так что «научные провалы» их не останавливают.
— Ты столько знаешь, столько знаешь! — восхищённо прошептала Джоанна, прижимаясь к Джиму плотнее, но не забывая держать револьвер наготове.
— У нас, на севере, производство лучше развито, так что гремлины — своеобычны. Когда их долго игнорируют, они доходят до того, что запускают испорченные часовые башни, переделывают мельницы и производственные линии в брошенных мануфактурах. Смысл этого, правда, туманен — получаются огромные механизмы, которые тикают, шкворчат и крутятся, не принося ни вреда, ни пользы. Вероятно, это самая конструктивная вещь из того, что получается у гремлинов, — Джим ободряюще улыбнулся Джоанне и вдруг замер. — Слышишь?
Джоанна и сама услышала — плач и хрипы маленькой девочки. Герои кинулись наверх со всех ног, и влетели впопыхах в зал верхнего этажа.
Зал этот был весьма велик. И весь он был покрыт шевелящимся ковром из гремлинов. Большую их часть скрывал полог сумрака, ярче всего выделялась группа, пляшущая и размахивающая лапками у костра. Костёр, судя по перекладине над ним, разожгли для приготовления пищи. Не требовалось большой фантазии, чтобы понять, кто именно является будущей «пищей» — рядом с костром корчилась связанная девочка. Именно она — издавала те-самые жалобные звуки, которые привлекли спасителей: визжала, хныкала, пыталась отбиваться ножками, когда очередное маленькое чудовище ощупывало пленницу.
— Они что, дошли до использования огня? — почти в ужасе отметила Джоанна.
— Только когда надо запугать «еду», — процедил Кейдж, идя вперёд и расшвыривая подвернувшуюся мелюзгу пинками. Вскоре он достиг костра. — Итак, зелёные засранцы-недопакваджи, — поднял руки певец и повернулся кругом, — Исключительно из почтения к великой цивилизации, безмозглыми наследниками знаний которой вы являетесь — я предлагаю вам убираться отсюда живьём.
— А то что? — спросил дряхлый, но улыбающийся в сотню зубов-игл гремлин с клюкой. — Перестреляешь нас, человек?
Гремлины сдвинулись. Из темноты показались горящие глаза, оскаленные зубы, злорадные морды.
— Боже, как их много, — прошептала Крушински. — Их тут сотни!
— Да ладно, видали и побольше, — скривился Кейдж.
— На ваш век хватит, человек, — просипел другой гремлин, — И спасибо тебе, мы надеялись на одного детёныша, а ты привёл себя и ещё целую самку! Обе-е-ед, славный обе-е-ед… — он погладил ногу Крушински, та взвизгнула и, тряхнув ногой, пинком отправила его через костёр.
— Некультурно, — булькнул гремлин в полёте, а затем впечатался головой в стенку и замер с вращающимися, как у куклы глазами.
— Второй раз повторяю, третий — не буду: или вы идёте в ту задницу, которая вас родила, или мы проверяем, хорошо ли вы летаете с башен.
Гремлины захихикали. В Кейджа полетел камень, потом ещё один. Передние гремлины двинулись вороватой поползкой вперёд, их пришлось отбрасывать ногами. Большого вреда всё это пока не причиняло ввиду слабосильности мелюзги, но позади первой волны Джим видел умельцев с какими-то конструкциями…
— Так, я предупредил, — коротко сказал он и сорвал с плеча гитару. Что-то передёрнув на деке, он положил скрюченные пальцы струны и ударил по ним. Дикий, неземной аккорд пронёсся по залу. Гремлины попятились. — Мало? — уточнил Кейдж, — Тогда — так, — он хлопнул по тыльной стороне гитары и дёрнул струны опять. От нового звука с потолка посыпалась пыль и выбило воздушной волной запертые ставни. Маленькие тела закружило, словно в водовороте. — И, наконец, так! — новый аккорд вымел мелких злобных монстров через окна на улицу так, что они осыпались чёрным дождём. В зале осталось лишь несколько монстров, застрявших среди неровностей, но они не подавали признаков жизни.
Джоанна уже стояла у девочки и резала её путы, озираясь.
— Пойдём. Пойдём, маленькая. Твой братик прислал нас…
Та едва верила нежданному спасению. Второпях двое взрослых и спасённая выбежали из страшной часовой башни — только для того. чтобы услышать возмущённые крики и увидеть группу гремлинов, окружившую мальчишку. Тот отмахивался ножом и пинался ногами, так что приблизившиеся к нему твари отлетали или отползали.
— А ну, стоять! — рявкнул Кейдж, переходя на бег. Гремлины, оглянувшись, не выдержали и бросились врассыпную. Певец ухмыльнулся, отдуваясь.
— Вот, малец. Твоя сестричка. Больше не гуляйте в таких местах. Пойдём, мы отведём вас к маме… А сюда нужно направить отряд рейнджеров с «антигремом».
Идя по переулкам обратно к населённым местам, парень и девушка молчали. Дети бежали впереди, торопясь поскорей покинуть навевающий ужасные воспоминания район. Наконец, они с радостными криками прибавили ходу и побежали к крыльцу дома, на котором стояла встрёпанная обеспокоенная женщина.
Певец глянул на Джоанну. Её пошатывало, поэтому Джим подставил ей плечо. Обвиснув на нём с выражением покоя и счастья, Джоанна пролепетала:
— Поверить не могу, что мы это сделали, мистер Кейдж. Мы спасли их! Вы — спасли их!
— Джимми. Можно просто Джимми. Или Джим, или Джимбо — как угодно, только хватит уже «мистеров Кейджей».
— Пусть будет Джимбо, — кокетливо ответила Джоанна, глядя, как мать вдали заключает детей в объятия.
— Больше не боишься? — глаза Кейджа были ласковы.
— Нет, Джи, с тобой — я не боюсь.
— Тогда… — Кейдж отстранился. — пойдём, потушим костёр. У этих мерзавчиков совершенно нет чувства самосохранения, а в башне — деревянные перекрытия. Прогорит — потом мэрии восстановление влетит в копеечку.
— Если эту башню кто-то вообще будет восстанавливать. И почему здесь вообще столько заброшенного? — тоскливо спросила Крушински. — Сколько блага можно было бы сотворить, отстроив всё это заново, отдав кому-нибудь завод, починив дома…
— Последствия войны, — пожал плечами певец. — Юг принял на себя основной удар, здесь это до сих пор чувствуется.
Они вернулись на площадь. Вся она была усыпана точечками отброшенных и рухнувших с высоты гремлиновых тел. Некоторые шевелились и отползали, как сонные мухи.
— Скажи мне, милый Джим, как у тебя это получилось? — молвила Джоанна Кейджу почти в ухо. — У тебя необычная гитара.
Кейдж ухмыльнулся, отстранился, вынул гитару и извлёк из дверцы в деке уже известный Джоанне кристалл со значком энергии. Покрутил его в пальцах, вставил обратно.
— Мне приходится выступать на больших концертных площадках. Чтобы не рвать пальцы и голос, я немножко смошенничал — обзавёлся магией, которая усиливает звук. Заодно она может сделать звучание струны… очень долгим. Практически бесконечным. Это, не побоюсь сказать, воплощение мечты певца — о том, чтобы его музыка была вечной… Если я заменю батарейки, — лукаво подмигнул Кейдж, поднимаясь впереди Джоанны по лестнице.
— А гремлины? Их так мотало… Ты вызвал настоящий шторм!
— О, это особый случай, поднял палец Кейдж. — У каждого существа есть… как бы это сказать, тональность. Если струну настроить в унисон с этой тональностью и ударить посильней, мелких тварей просто начнёт рвать на куски. Ты знаешь, как оперные певцы раскалывают бокалы своим голосом, выводя одну-единственную ноту?
— Ой… — у Джоанны просто кружилась голова от изобилия научных подробностей. — Ты их убил?
— Нет, — Кейдж пожал плечами. — Но ходить ровно они не смогут ещё долго.
— В смысле?
Джим смутился, затаптывая костёр.
— Я… в общем, я так подобрал аккорд, что им разорвало тестикулы. Они теперь бесплодны.
— Что — разорвало? — не поняла наивная Джоанна.
— Ну… — Джим криво улыбнулся, глядя вниз. — То, что нужно мужчине или самцу животного для размножения. У каждого — есть такие… шарики в мешочке.
— Можно посмотреть? — вдруг спросила Джоанна, сглотнув. Видя, что Джим безмолвствует, ошеломлённый, оглушённый, она пояснила: — Я… никогда не видела… как там у мужчин всё устроено…
— Ты уверена? — хрипло спросил Джим.
— Мгм, — кивнула Джоанна, глядя на парня почти молитвенно. Кейдж помедлил и стал резкими, судорожными движениями расстёгивать брюки, стараясь не глядеть на девушку. На полпути он остановился.
— Мы же даже не целовались, — с каким-то сожалением произнёс он. Джоанна издала призрачный смешок, подходя и кладя Джиму руки на плечи.
— Ну так целуй… пока есть время.
Кейдж сделал движение навстречу, потом огляделся, морщась, и указал на лестницу.
— Знаешь, если всё так складывается… давай поднимемся на колокольню. Там воздух свежий.
Суетливо они вскарабкались по на площадку, огороженную бортиками… и оказались «посреди небес». Вокруг плыли облака, синева проливалась в душу и заполняла её. Вдали хорошо просматривались горы. Здесь действительно не было ни намёка на гремлиновую вонь. Не желая медлить, Кейдж набросился на Джоанну, привалив её к краю, и принялся целовать, раздевая. У него определённо был опыт в этом деле — в отличие от Джоанны, которая просто отдалась потоку страсти, подняв руки, туманно улыбаясь и подставив своё тело ласкам.
Небеса закрыли глаза свои, чтобы не смотреть на счастье двух бродячих душ. Только стоны и ласковый шёпот говорили о том, что на последнем ярусе часовой башни творится чудо нежданно зародившейся любви.
***
Часы в башне стояли, поэтому двое любовников не знали, сколько времени они провели вместе. Судя по положению солнца, которому осталось лишь четверть пути до горизонта, было не менее пяти вечера. Джим и Джоанна не могли, а точнее, не видели причин, ни одеваться, ни отрываться друг от друга. Когда после нескольких «приступов» вожделение оставило их, они просто полулежали, подложив под себя одежду, по большей части молча, держась за руки и соприкасаясь телами, иногда — говорили. Джоанна читала Кейджу его стихи — тот улыбался, словно его душу купали в потоке мёда. Наконец, ветер стал холоден, и тела задубели от твёрдого ложа. Не сговариваясь, Кейдж с Джоанной поднялись на корточки и принялись одеваться — так, чтобы их не видели снизу. Затем — молча полезли вниз. Молча — пошли по лестнице. Пищали, разбегаясь, крысы — судя по всему, возвращающиеся на прежние места… — Ну… — уже не так уверенно обратился к Джоанне Кейдж. — Тебе понравилось со мной? — Не знаю, Джимми… — почти беззвучно отозвалась та. — Нет, нет, не подумай, — она схватила его за руки, — ты — замечательный. Это я… Я совершила ошибку. — Почему?! — во взгляде Кейджа читалась боль — впечатление от неё усиливалось стократ ввиду того, что после «марафона» Кейдж выглядел растрёпанным, сонным, и на его лице очертились складки. — Просто… есть нечто жуткое и злое в том, что мы ублажали себя… в то время как мои друзья, быть может, умирают под пулями… Джим остановил девушку и взял за руки. — Послушай, Джо… Я понимаю макабрический символизм этого совпадения, но вспомни — мы же и пришли сюда, потому что нас загнала в этот угол охотница-жизнь, мы хотели обрести друг в друге силы для противления будущим бедам… А от этого выиграют и твои друзья. Послушай, ты доставила мне радость, какой у меня не было никогда. Ты такая горячая, такая бурная… Всесоздатель, я как будто в тёплую ванну окунулся посреди страшной, бесконечной зимы… — видя, что Джоанна молчит, Кейдж с усмешкой добавил вполоборота, с поднятым пальцем: — Как минимум, можешь считать, что твои усилия в чём-то увенчались успехом. Полагаю, я уже не буду писать таких грустных песен. Если ты не уйдёшь, — он вдруг оказался совсем рядом, приобняв Джоанну за пояс. — Как ты меня назвал? — переспросила тихим невнятным голосом девушка. — Джо. Тебе не нравится? Джоанна хихикнула. — Нет, нравится. Так меня ещё никто не называл… «Ковбойка Джо», что-то в этом есть, — Джоанна вырвалась из объятий музыканта и закружилась по площадке. Запнулась, пошатнувшись над пролётом. Кейдж тут же оказался рядом, ласково поймав её под поясницу. — И это вполне соответствует духу времени, — важно добавил он. — Женщины должны смело идти вперёд по жизни, рука об руку с мужчинами. Это называется эмансипация, и мне это по душе. — Кейдж, — Джоанна вдруг отстранилась, приотставив руки, как бы вызывая Джима на серьёзный и скорбный разговор. — Скажи, зачем я тебе? Ты — музыкант, ты колесишь по всему миру… Наверняка, в каждом городе у тебя тысячи поклонниц… И наверняка они куда больше меня… «эмансипированы». Джим склонил голову, отстранённо глядя в сторону. — Не поверишь, я один. Ни жены, ни невесты, ни даже подходящих кандидатур. Да, верно, на публике я общительный и обходительный. Но в личной жизни мне дороже тишина и одиночество, нежели персоны с улицы, беспокоящие меня и лишающие уюта… Криво объясняю, наверное? Ты первая, с кем мне не приходится зажиматься, уклоняясь от углов и выступов твоего характера. Ты оберегаешь. Ты греешь. Это так ценно, что я не могу поверить в свою удачу. Мы как части мозаики, которые легли впритык. — Джоанна издала неопределённый звук, который можно было воспринять и как «да», и как «ой», и как «не верю». — А ты этого разве не чувствуешь? — Навереное… чувствую, — Джоанна неуверенно приложила руки к животу… а затем в нём ощутимо заурчало. Джоанна и Кейдж засмеялись. — То, что я сейчас точно чувствую, это голод, — игриво сказала она. — В самом деле! — спохватился Кейдж. — Мы здесь уже несколько часов, тебе пора подкрепиться. Да и мне не мешает набраться сил перед выступлением у Трёхрукого Вильгельма. Пойдём, я знаю здесь замечательную забегаловку, не ту, которая «Йелоуфилд», а где подают настоящую, горячую еду! — Это было бы замечательно, — с предвкушением прошептала Джоанна. И они сбежали с лестницы, выйдя из гремлиновской башни на улицу. Джоанну по пути что-то явно мучило. Она кривилась и кусала губку. Кейдж это замечал и косился на неё. — Трёхрукий, — наконец, сказала она, — кто это такой, и почему его так зовут? — Стейн. Старший. Никогда не выходит из поместья, по слухам, ему больше ста лет. — А откуда такое прозвище? Он что, очень жадный? Тремя руками за своё держится? — Это неизвестно, — сумрачно и туманно отозвался Кейдж. — Кто-то говорит — потому что он сунул свои руки во все сферы жизни города, кто-то — потому что носит при себе засушенную руку. А иные утверждают, что это просто кунсткамерный урод, обиженный природой, у которого в самом деле растёт из спины третья рука. Как бы то ни было, Вильгельма Трёхрукого никто не видел, а кто видел, не возвращались назад, чтобы рассказать об этом. Хотя некоторые оставались живы — их видели среди прислужников Стейнов… Джоанна кинула на Кейджа острый взгляд. — И ты не боишься идти к ним? Музыкант пожал плечами. — Я — персона известная. Похитить меня они не могут. А вот предложить служить себе — вполне, и этого я, признаться, боюсь. Впрочем, остаётся шанс отбрехаться… Погоди, — Кейдж чутка обогнал Джоанну и встал в джентльменскую позу: — Мадам, не соизволите ли вы сделать мне маленькое одолжение? — Какое же, сэр? — галантно, в тон ему, отозвалась Джоанна, подав ручку. — Закройте глаза на полминуты. — Хорошо-о-о… Романтически вздохнув, Джоанна закрыла глаза. — Теперь открыть можно? — спросила она у Кейджа. — Еще чуть-чуть! — послышался его голос издалека. — Ух! Все! — голос Джимми стремительно приближался. — Разжмуривайся. Перед Джоанной стоял тяжело дышащий Кейдж с букетом цветов руке. — Ого! — удивленно воскликнула Джоанна, забирая цветы. — Да ты настоящий фокусник. Как? — Маленький секрет, — подмигнул музыкант. Затем сжалился и признался: — Там, за углом, цветочница. Я запомнил и решил сделать тебе маленький подарок. — Не такой уж маленький, — пробормотала Джоанна, принимая букет и утопая лицом в нежных белых и жёлтых лепестках. Она с горечью вспомнила, как Мэт как-то раз пытался ее удивить похожим образом, только вместо цветов, открыв глаза, она увидела пьяного в хлам Эндрюса с надписью на лбу «сучка Мэтью Робертса». Остальные присутствующие — глупо хихикали… Пара пошла дальше, и вечер их был замечателен. И был ужин, и были карусели в парке на Лемонс Стрит, а потом — двое влюблённых стояли, подпрыгивая от нетерпения, в толпе на шоу у Кэпитал Скуэр… Джим поймал карманника, сыпал шутками и комплиментами, выдумывал на ходу стихи — в общем, Джоанна была счастлива. И ей действительно удалось на время забыть о той чёрной угрожающей туче, которая нависла над ними всеми.
