Скажи мне

Сухой солнечный свет пригревал голову, дорожная пыль витала в воздухе и делала его мутным, противным. Мертвые многоэтажки покрывались слоем грязи и плесени, тротуары были усыпаны обломками стекла и бетона. Бурые кровавые пятна то и дело попадались на глаза, снова напоминая о всех ужасах, которые могли твориться здесь до полного исчезновения людей из города. Может показаться, что для этого места наступили мирные времена, но почему-то отчетливый кошмарный запах никак не выветривался из воздуха. Это был запах смерти. И тишина. Тишина, тишина, тишина… Ни единой птицы, ни малейшего ветерка, а всё только голос в собственной голове и звуки поспешных шагов где-то внизу. Время здесь остановилось, причём как будто навсегда. Словно в один момент все люди внезапно пропали, бросив свои машины, свои дома, свою работу и всю свою жизнь. А может в какой-то степени так всё и было — апокалипсис стал для всех событием потрясающим, исключительным. Он заставил уничтожить всё, что было ценно, поменять правила, переписать историю. Родиться снова. Таким встретил НьюКрейм Канцлера — пустым и мёртвым, пыльным и обжигающим. Еле прорвав кольцо ходячих, она всё же смогла пробраться внутрь, даже особо не помяв бока. Внезапная тишина отдавала диким звоном в ушах, оглушала. А мысли были лишь об одном — шаги. Нужно только услышать человеческие шаги, и её сердце наконец перестанет так сильно колотиться. Сказать, сообщить, передать, а слова сами побегут, будто заученные. Можно даже в глаза не смотреть, она прекрасно знала, что тот, кого она ищет, в этом городе единственный. Оставалось лишь надеяться, что он не умудрился вырваться из города. Это будет катастрофа. И даже не потому что он будет потерян из поля зрения на какое-то время, а потому что в таком случае Канцлер прорывалась сюда просто зазря, потратив время и силы, а то и вовсе рискуя жизнью. С другой стороны, чего только не сделаешь ради тех, кто остался там, далеко в прошлом. Думать об этом было ни к чему — в районе сердца сразу начинало неприятно колоть. Почему-то Канцлер была уверена, что отыщет его здесь, хотя может она просто пыталась сама себя в этом убедить. Очень не хотелось, чтобы именно сейчас что-то пошло не так, её переживания и так были слишком велики: легион встретил Джека и Лейлу не то чтобы очень радушно, до этого девочка была ранена, а парень и так испытал слишком большой стресс. И это всё на фоне их крайне нестабильных отношений. Задание становится всё сложнее и сложнее. До темноты поиски не приносили никаких результатов, попалась лишь пара-тройка ходячих. Наконец слегка похолодало, и дышать стало легче, только вот Канцлер всё равно выбивалась из сил. Пройдя примерно треть города, она еле волочила ноги и присматривала место, где можно хотя бы немного отдохнуть — ночевать здесь она не собиралась. Завернув за угол, она стала осматривать попавшийся ей на пути широкий проспект, который был, по всей видимости, одним из центральных в городе. Приостановившись, она заметила на асфальте тёмный невзрачный силуэт какого-то предмета. Шаг навстречу, ещё один. Канцлер поднимает с земли пыльный пистолет без патрон. А вокруг тишина, тишина… Тьма убаюкала мёртвый НьюКрейм, оставив липкие следы на остатках разума всех его, пусть и временных, обитателей. Канцлер укрыла плечи тонкой простынёй и закрыла глаза, лежа на холодном кафеле одинокого супермаркета. Через несколько часов поиски нужно будет продолжить, пусть это и будет не так просто с её беспокойством на душе. Умереть сегодня было бы очень глупо.

***

Запах хвои освежал голову, согревал и успокаивал. Пусть в природе жизнь поутихла, наслаждаться ею всё так же приятно и неповторимо. Особенно когда это единственное, что защищает от смерти. Джек крепко потянулся и потёр виски, пытаясь угомонить лёгкую боль в голове. Он не мог хорошо спать ночью — то и дело ему казалось, что Лейла, спящая у противоположной стены комнаты, где их поселили, начинает громко дышать от подступающей боли или поднявшейся температуры. Или же наоборот, что её дыхание вдруг прекратилось совсем. Сейчас было раннее утро, и он решил немного проветриться перед началом нового дня. Нужно было отвлечься от событий недавнего времени, подуспокоить тревожную душу и быть готовым к чему-то новому. Недавний срыв не мог не волновать или даже раздражать Джека, особенно сейчас, когда невольное чувство ответственности за Лейлу вдруг взгромоздилось на плечи. Раньше он мог позволить себе немного выплёскивать эмоции, но тогда шансы быть замеченным сводились к нулю, да и нахождение Ричарда рядом давало больше уверенности в себе. Друг прекрасно понимал, насколько для него эмоции были непростой темой. Джек глянул на здание легиона, убаюканное мягкими лучами раннего солнца. Даже в такой тихой обстановке оно казалось мрачным, пугающим. Покрытое многочисленными трещинами и следами от перестрелок, оно сохраняло массивный вид, давая защиту тем, кто в нем укроется, и отпугивая неприятелей. А окружение в виде высокого леса делало его даже в какой-то мере неприступным. Джек предпочитал не попадаться на глаза легионерам, чувствуя себя в какой-то мере обузой для них. С другой стороны, что бы он мог сделать? Нужно просто перетерпеть это неприятное чувство и ждать времени, когда покинуть легион станет безопасно. А пока остается лишь надеяться на Канцлера и её скорейшее возвращение. Желательно с хорошими новостями. Дни начали тянуться медленно без всякого занятия, поэтому большую часть времени Джек проводил в раздумьях. Лейла даже вроде как подражала ему: не имея особой возможности передвигаться, она постоянно молчала и всё смотрела на сиреневого оттенка небо, а её глаза в такие моменты мутнели, темнели и наполнялись каким-то отчаянием. Такое поведение было вполне понятно, ведь, будучи жаждущей жить особой, Лейла не могла и думать о том, что смерть способна подобраться так близко. И теперь она здесь практически одна — не потому что находится в незнакомом легионе с коротышом-придурком, а потому что постепенно теряет саму себя. Джек мало говорил с ней, может из-за каких-то сомнений о её прошлых поступках, может из-за нежелания копать слишком глубоко ей в душу. Он только уходил где-то в полдень из их общей комнаты, пропадал на полчаса или больше, а возвращался с крайне недовольным лицом и слегка дрожащими пальцами. И покоцанной банкой консервов. Канцлер появилась позже, чем Джек предполагал. Он ждал её каждый день по вечерам в тихом месте под стенами легиона, и в какой-то момент уже хотел оставить эту затею, но она объявилась глубокой ночью одного дня, потрепанная и раздраженная. Пусть особо сильно этого и не показывала. Джек смотрел на неё с надеждой, какой не испытывал уже очень давно, пытался увидеть её глаза, а она никак не могла выкинуть из головы страшных картин. Она смотрела на Джека проницательно, долго, слегка тревожно и все теребила пальцами пистолет за поясом. Передать, сказать, сообщить… Почему сделать это так тяжело? Почему именно сейчас? - С Ричардом всё хорошо? — мнёт края куртки. Ричард. Имя, которое так и вертелось на языке всё это время. Имя, которое яркими огоньками светилось в его глазах. - Да, порядок. Я всё передала, — руку отвела от пояса. Слова как-то сами слетели с губ. Тысяча внезапно обрушившихся на Канцлера звуков благодарности уже почти что свели её с ума, когда она покидала окрестности легиона. Ей уже показалось, что он лишь притворяется и на самом деле тревога в глазах выдала её с потрохами. Однако Джек лишь попросил немного медикаментов для Лейлы — легионеры наотрез отказывались делиться своими и так почти что исчерпанными запасами. Уговоров хватало лишь на немного еды. Канцлер ушла с твёрдым обещанием доставить аптечку как можно скорее. И что же произошло там, у стен легиона? Срыв задания? Наивная глупость? А может, простое человеческое сострадание? Но с чего бы? После всего того, через что Канцлер прошла за время своего членства в Ордене, она научилась испытывать к подопечным лишь холодность и равнодушие. Конечно, эта «работа» стала некой отдушиной для того одиночества, которое она испытывала. И обычно, помогая людям вновь встретить друг друга, она не могла не впадать в это ужасное подавленное состояние, когда кажется, что лишь для тебя одного судьба уготовила всю свою несправедливость. Однако, Джек стал для неё чем-то особенным. Видя его наивную, но благородную доброту, заботу, его надежду, она не могла не радоваться. Почему-то ей хотелось, чтобы с ним всё было хорошо, чтобы он смог уберечь свою тревожную душу от всякого горя, чтобы девочка могла довериться ему, чтобы… Дыхание перехватило. А ведь не будет у него этого третьего «чтобы». Не будет. И в этом она виновата. И снова слышна лишь тишина. Тишина, тишина, тишина… Канцлер мотнула головой, выбрасывая из неё навязчивые мысли. Чего теперь жалеть. Она просто устала, растерялась, вот чувства и лезут изнутри, словно змеи из тесного гнезда. Отсюда и странное ощущение радости, отсюда и жалость, и утомление. Одна цель оказалась недосягаемой — значит нужно просто обозначить новую и двигаться дальше, как и всегда, без всякого рода додумок и дурацких «а если бы…». У неё сейчас есть такая цель: необходимо принести аптечку для Лейлы, иначе всё может обернуться хуже. Ещё хуже… Канцлер не смогла сдержать себя и остановилась отдохнуть на окраине леса. Эмоции начали подозрительно сильно утомлять её, особенно после встречи с Джеком. Она пыталась сосредоточиться на чём-то, но от этого её сразу тянуло в сон, а позволять мыслям заполнить голову было слишком невыносимо. Они и так скользили по разуму, как слизняки, вгрызались в душу голодной хваткой, оставляя мерзлявую дрожь в коленях и локтях. Она довольно долго рассматривала потертый пистолет, не могла не представлять, как он окажется в его руках и как скоро покинет их, брошенный куда-нибудь или просто отложенный в сторону трясущимися пальцами. Никогда подобные картины не приходили ей в голову, и опять она не могла достоверно объяснить их причину. Она посмотрела в небо — тусклая звёздочка пристыживающе глядела на неё, холодея.

***

- Пойдём на крышу. Там и отдашь, — это предложение стало внезапным, но Канцлер согласилась. В темноте, под густой кроной деревьев, было и правда не очень уютно, да и вести разговор в такой обстановке желание было минимальное. А поговорить хотелось. Джек отложил выданный ему белый грязноватый ящик к лестнице и присел на бортик крыши, устало вздыхая. Вид его оставлял желать лучшего: лицо посерело, потемнели глаза и участки вокруг них, воротник на куртке оказался совсем переворочен, да и на макушке появилась еще парочка выцветших волосков. Он пытался сохранить хоть немного хорошее расположение духа, но от этого выглядел ещё более растрепанным и уставшим. Он пригласил Канцлера присесть рядом с ним. - Как она? — вопрос слегка подпортил ему настроение. - Не очень. Рана у неё начинает кровить при каждом неудачном движении. Я уже скоро от рук отобьюсь, последние ночи почти не спал. - Оно и видно, — Канцлер невесело усмехнулась. - Неужели настолько сильно? — Джек смущенно почесал макушку. Канцлер хмыкнула, наконец пересилив себя и оторвав взгляд от собственной обуви. Теперь она и правда убедилась, что недосып Джека виден даже невооруженным глазом. А учитывая, что сейчас было довольно темно, думать об этом становилось тревожно — страшно даже представить, как выглядит бедняга при нормальном освещении. И снова это щемящее сострадание, снова это восхищение, эта радость за то, что у Джека есть, о ком заботиться, пусть даже и за счёт таких жертв — она была уверена, что он сможет это преодолеть. В свете тусклых звезд она наблюдала за складками на его потрепанной куртке, и её внимание привлёк перекошенный воротник. Джек хотел было что-то сказать, но Канцлер протянула руку к его шее, нащупала пальцами край воротника и медленно поправила, не поднимая взгляда на парня. В воздухе повисла тишина, то ли от неловкости, то ли нелепости, но никто из двоих на крыше не двигался, оставаясь при своих мыслях. - Довольно-таки, — произнесла Канцлер негромко. Джек поджал губы, пребывая в странном смущении, и потер ладонью на шее то место, где пару секунд назад пальцы Канцлера случайно коснулись её. Было спокойно, даже несмотря на всю странность ситуации. Хотя, чего здесь странного — совершенно обычный жест от человека, который хочет помочь. И эта маленькая помощь могла быть сейчас очень кстати, может даже полезней принесённого Канцлером ящика. Не потому, что Джек вдруг почувствовал себя последним эгоистом, а потому, что лично для него лучшей помощью могла быть вот такая поддержка. Незначительная, почти неощутимая, но отдающая в душе приятным теплом. Они болтали примерно час, даже не заметив, как пролетело время. Их остановил только тот факт, что Джек вспомнил о Лейле и о том, что оставлять её одну надолго — плохая идея. Мало ли что может понадобиться девочке, до которой никому в легионе нет дела. Джек сердечно поблагодарил Канцлера, даже одарил её своей мимолётной, но искренней улыбкой и поспешно спустился с крыши, оставляя после себя в воздухе частичку чего-то приподнято-радостного. Канцлер тихонько вздохнула, словно пытаясь уловить эту частичку, и неспеша направилась прочь, поглядев напоследок на тусклую звезду. Пистолет за поясом молчаливо чернел в темноте. Тишина отступала. Громче, громче, громче…

***

Лейла не посмотрела на Джека, когда тот тихо вошел в комнату, думая, что девочка спит. Он позвал её, присаживаясь рядом, но она даже не шевельнулась. Скорее всего, боль снова подступила, не иначе как поэтому у неё на лбу появилась легкая испарина, а губы невольно приоткрылись, пытаясь хватать воздух в и так душной комнате. Тонкий матрас, на котором она лежала, после долгих дней пропитался кровью и пропах ею, рваное одеяло было смято Лейлиными пальцами. В комнате пахло чем-то мрачным, безнадёжным, тихим и пустым. Словно бездной. - Я принес тебе аптечку. Давай обработаем рану, — Джек слегка потянул за край одеяла, как бы намекая, что он в любом случае намерен разобраться с этим. Лейла глянула на него пустыми глазами, потянув ослабленной рукой одеяло назад. Пятна на её щеках неприятно блеснули в свете лампы, но Джек не хотел отступать. В любом случае, он знал, что девочка сейчас слаба и вряд ли сможет оказать сильное сопротивление, хотя очень не хотел применять силу. Он взял одеяло за оба края и стащил его с Лейлы целиком, стараясь не показывать тревогу. Мало ли что может пойти не так. - Пристрелить бы тебя, идиота такого, — сказала Лейла хриплым тихим голосом, на что Джек даже усмехнулся. Было радостно видеть от девочки даже малейшую реакцию. - Не упрямься. Мало ли какая зараза может попасть. Давай, приподними кофту. - Как будто ты уверен, что зараза всё ещё не во мне, — её голос заметно помрачнел. - А ну прекрати. Чем дольше ты упираешься, тем больше шанс, что станет слишком поздно. Лейла раздраженно прикрыла глаза, выпуская воздух сквозь нос. И всё же, нарочно не торопясь, она позволила Джеку увидеть рану — она была прикрыта каким-то тряпьём только лишь для остановки крови. Да и это видимо не особо спасало, раз ткань полностью побагровела, и определить её первоначальный цвет было практически невозможным. Джек принёс воды, выбросил злосчастные тряпки и принялся за дело, сопровождаемый бранью Лейлы и дрожанием её конечностей. Он видел, насколько неприятной была для девочки процедура — да и сам Джек уже испытывал головокружение из-за острого солёного запаха и вида алых пятен на своих руках. Потирая вспотевший лоб, он скорее сам для себя тихо приговаривал: - Всё хорошо, ещё немного. Уже почти… Как скоро всё на самом деле кончилось, никто из них сказать точно не мог. Когда Лейла одернула наконец кофту обратно, за окном уже занялись заревые сумерки, придавая очертаниям черных деревьев глубокую синеву. Девочка шумно выдохнула, претерпевая остатки острой боли. Джек смотрел на неё с долей гордости и благодарности, отмывая запачкавшиеся руки и лицо, и пытался унять колотящееся сердце, пережившее за последние пару часов довольно потрясений. Глаза сильно слипались, и тело уже буквально требовало сна, но Джек понимал, что не уснёт еще примерно ближайший час. Он помог Лейле перелечь на его матрас, чистый от крови и почти что даже не примятый. Сидя рядом с ней на полу, он видел, как боль в её глазах сменяется спокойствием, и они наконец начинают играть хоть какими-то красками. Аккуратно оттирая пальцем маленькое пятно крови с её лба, он поправил ей налипшую на лицо чёлку, распустил косу и укрыл, не произнося при этом ни слова. Грязный матрас он вынес из комнаты, а сам устроился на подоконнике, завернувшись в куртку. А из его головы всё никак не выходила Канцлер и тот факт, что только лишь её помощь смогла сохранить Лейле жизнь. Радостные мысли заволокли Джека, оторвали от остального мира, и он впервые за несколько дней заснул без тревоги, намереваясь спать долго, крепко, наслаждаясь сквозь сон ровным смиренным дыханием умирающей ночи.

***

Просыпаясь каждый новый день, Джек не мог не путаться в собственных чувствах. На это было, конечно, множество причин, но и их он трактовать мог всё реже и реже. На сердце скрежетало, причем горько, едко, отравляюще. Отчего бы? От сильного волнения за Лейлу? От всего безразличия, которым одаривают его легионеры? А может, от тревоги за судьбу лучшего друга? Или за чью-то ещё судьбу? И всё чаще гул в голове внезапно превращался в удушающую пустоту. От этого затишья он просыпался по ночам, заставлял себя ходить по комнате, перебирать вещи, греметь чем-то твердым, а иной раз и не поскупился выбежать на улицу и начать просто кричать с невероятной силой. «С катушек скоро съеду» — думал он про себя, а здравый смысл неугомонно вопил, что в чём-то Джек был виноват, и виноват крупно. Лейле он своих ощущений раскрывать не хотел, да и не должен был, по сути. Почему-то он так думал. Тем не менее, он начал больше говорить с ней, даже на какие-то пустые темы, порой пропуская мимо ушей суть многих слов. Лишь бы унять эти провалы в чувствах, наполнить шумом мысли и не срывать снова голос по ночам. Не слышать тишины. По этой и многим другим причинам новый визит Канцлера стал довольно неожиданным, но вполне необходимым событием. Он был искренне рад её приходу, даже упустив из виду её лёгкую растерянность. Она не стала говорить, зачем пришла, особенно в самый разгар вечера, но Джек и без этого принялся рассказывать ей последние новости, не упуская ни одной детали, заполняя пропуски прямо по ходу повествования, и говорил часто о вещах совсем бессмысленных, хотя внутри себя, конечно, придавал им огромный смысл. - Может, помолчишь хоть минуту? — шутливо приостановила Канцлер нескончаемый поток мыслей своего собеседника. Джек засмеялся, извиняясь, и попытался сосредоточиться. Тяжесть в его душе приутихла, что не могло его не радовать, и он попытался просто насладиться моментом. Безмятежный ветерок гнал издалека серо-сиреневые облака, скрывая солнце за ними, и напевал что-то знакомое. Уходящие вдаль макушки деревьев провожали засыпающее светило, чернея в тени друг друга, будто бы жались к собственным стволам в ожидании ночного холода. И вот, целая композиция из различных звуков окружили сидящих на крыше, не понимавших, о чём можно начать новый разговор. Джек глянул в сторону Канцлера и задержал на ней взгляд. Длинные темнеющие к концам локоны слегка трепыхались, её крепкая, но всё же тоненькая фигурка красиво очерчивалась последними жёлтыми бликами, а сероватый отблеск на щеках как-то по-особенному вторил цвету её глаз, которые сейчас были скрыты от Джека из-за того, что Канцлер чуть наклоняла голову вперёд. Он никогда не думал о том, чтобы рассматривать её, размышлять о ней, но видимо всему своё время. Зацикленный на собственных горестях, он имел в голове скорее не саму её, а лишь какой-то полупустой образ, появляющийся из неоткуда и так же вникуда уходящий. А ведь вот она — прямо перед ним. Живой человек, с руками и ногами, со своими чувствами и тараканами в голове. Это чувство — присутствия, нужности человека — он уже испытывал, когда они разговаривали глубокой ночью в СезБурге. Только сейчас оно стало сильнее и значительнее, спасая его от пустоты и холода. Канцлер появлялась как лучик надежды на горизонте, к которому тянешься руками изо всех сил, желая ухватить как можно крепче. И Джек внезапно почувствовал, что действительно ухватился — прямо за её руку. Все случилось так быстро, что он даже не понял, чему изумился больше: самому факту такого жеста со своей стороны или тому, как сильно вздрогнула Канцлер и насколько холодными оказались её пальцы. Он пару секунд её подержал, но потом, чувствуя странную дрожь внутри неё, отпустил, ловя её взгляд из-под маски. Она незаметно провела рукой вдоль пояса, намереваясь что-то сказать, но, не решившись, глянула на Джека каким-то странным, незнакомым ему взглядом. Это не был взгляд отвращения или неприятия, нет. Скорее какого-то виноватого мрачного равнодушия. И в глубине души Джек надеялся, даже верил, что Канцлер так ответить ему не может, раз это всё сработало лишь на уровне подсознания. Неужели это произошло только лишь из-за того, что Джеку было необходимо заполнить пустоту в сердце, а для неё это не имело никакого значения? Она молча встала, всё ещё держа руку на поясе, и так же молча удалилась. Джек в последнюю секунду заметил, что с крыши она в буквальном смысле убежала — её поспешные шаги ещё долго звучали эхом в его голове. Но не было больше никакой пустоты и тишины. Почему-то произошедшее не подавило Джека, а наоборот, взволновало, расшевелило. Столько новых мыслей зародилось в голове, что он стал даже путаться. Он оставался снаружи до темноты, ловя глазами отвлечённые картинки и будто снова ощущая на ладони холодное прикосновение. - Ты опять со своей девочкой-тайной тусуешься? — иронично заметила Лейла, когда Джек наконец вернулся к ней. - Ты просто смеешься или огрызаешься? - Я просто не могу понять, зачем мы доверяемся ей. Мало ли на кого она на самом деле работает. У Джека что-то шевельнулось в сердце. - Она спасла тебе жизнь, между прочим. Да и вообще, если бы не она, нас обоих давно не было бы здесь, — его голос стал строгим, даже страшным. Лейла только фыркнула в ответ, отвернувшись к стене. Возле её матраса Джек заметил наполовину опустошённую банку консервов с кривоватой ложкой внутри. Смиренно вздохнув, он взял её и отошёл в свой угол комнаты, постепенно успокаиваясь. К полуночи сон сморил его, и он уснул мирно, забываясь, не отрывая взгляда от тускнеющей лампы. Сон его был шумным, загадочным, и он всё ловил что-то руками, гнался за кем-то далёким и будто бы нереальным. Только в самом конце, когда сознание стало мутнеть и рассыпаться, он смог разглядеть тусклую фигуру — сначала рыже-серую, а потом, уже почти растворив её в небытии, какую-то новую, ещё более далекую и почему-то ярко-белобрысую. Только под утро, когда солнце уже пыталось разбудить его, он начал слышать крики — он очень хотел кричать во сне. Громче, громче, громче…