Скажи мне

Рука перебирала пальцами на бегу, локти задевали жесткие ветки, ноги то и дело подкашивались, боясь в темноте наткнуться на камень или кочку. Зачем бежать? Было совершенно неясно. Куда бежать? Прочь от чернеющего громадного легиона. И больше сюда не возвращаться, даже если так тянуло. Канцлер не улавливала даже ритма своего дыхания. На какое-то время тело перестало контактировать с разумом, и перед глазами мелькали лишь страшные силуэты деревьев. Она клялась себе, что сегодня ему всё станет известно, но вот опять чуткое сердце дало слабину. Что же происходит? Обрубок ветки горячо полоснул прямо по щеке, Канцлер почти что упала, разбуженная всплеском боли. В уши с грохотом отдавало сердцебиение, грудь сдавило словно чем-то тяжелым. Канцлер остановилась, держась рукой за ближайший ствол и утерла ладонью кровь — она тут же размазалась по лицу, отдавая в нос резким запахом. «Повезло, что это не глаз», — пробежала в голове мысль. Канцлер обернулась на отдалённый легион и попыталась переварить произошедшее. Всё пошло совсем не так, как она себе представляла в эту встречу, и это совершенно сбило её с ног. Моменты, секунды, в которые можно было бы всё изменить, потерялись среди каких-то обломков непонимания. Но её смущал отнюдь не поступок Джека. Она не могла понять, почему сама поступает так, как поступает. Вина. Разъедающая сердце вина, и ничего больше. Этого она добивалась? Конечно же нет. Ей хотелось уберечь Джека от того, что происходит, хотелось быть посланником лишь хороших вестей. Потому что она решила, что имеет право заботиться. Потому что решила, что имеет право на самодеятельность. Потому что решила, что эти чувства направят её на правильный путь. И чем дольше она поддаётся им, тем больнее будет потом ему. Как посмотрит в глаза? Какими высокими словами пошлёт её прочь? Насколько сильно будет разрываться у него сердце? А в ответ снова и снова лишь тишина. Тишина, тишина, тишина! Не может такое чувство приносить боль, как она думала. Конечно нет, ведь больно делало не оно, а поступки самой Канцлера. Каждое слово и каждый шажочек — и всё не в том направлении, всё не про то, что нужно. А ему нужна правда. Она убьёт его, разрушит его душу, заставит выть в темноту, но она ему необходима. Нет, она этого не вынесет. Кто угодно, хоть самый крайний человек, но только не ей предстоит продолжить это дело. Она больше не может носить в своем сердце эту тяжесть — не может носить за поясом потертый пистолет.  Канцлер очень быстро поняла, какой выбор ей предстоит сделать — либо все продолжается, как и сейчас, либо за это задание берётся кто-то другой. 

***

Шажок, ещё один, и так неспеша вдоль коридора. Лейла приморщивалась, но не была намерена останавливаться, пытаясь не взирать на то, что Джек держал её за плечи обеими руками. Первые серьёзные движения со дня, когда они прибыли сюда, были очень значимым, и кажется не для одной только Лейлы. После визита Канцлера девочка начала скорее поправляться, даже как будто и выглядеть стала лучше.  Вместе с тем пропала и атмосфера отстраненности и равнодушия. Конечно, легионерам было неудобно от нахождения рядом странного парня без пальца и раненой девочки у него под боком, но возможно именно поэтому сейчас, идя по коридору вместе, они ловили на себе взгляды радостные, поддерживающие. Все же, многие понимали, что сейчас чувствует эта парочка, и таких как они здесь наверняка было немало. И словно весь легион от вида такого простого, но важного действия, как-то посветлел, ожил.  Лейла часто пыталась ходить по легиону сама, пока Джек спал или уходил куда-то, но обычно не знала меру, и её, с кровавым пятнами на кофте, приходилось приносить в комнату легионерам, или сам Джек успевал найти её среди коридоров, либо случайно натыкался на неё, проходя по ним. Такое рвение к долгожданной независимости было хоть и похвально и сильно, но притормаживало выздоровление и не могло не вызывать тревогу у Джека. На то было две причины: сам факт несознательности и импульсивности Лейлы и почти что опустошенная аптечка.  Первый выход Лейлы из стен легиона был для Джека событием почти небывалым. И как будто специально, день этот был ясным и светлым, одним из тех солнечных дней, когда пахнет летом и теплом, когда тебе самому на душе радостно только потому что ты можешь видеть ясное небо, под которым сверкает зелень деревьев.  — Чего ты со мной как с инвалидом? Пусти, я сама могу, — возмущалась Лейла, желавшая наконец передвигаться без чужой помощи Она ступала по земле уверенно, ощупывая ботинком мягкую траву и мох. Первым делом она поломала пару веток, собрала их в охапку, пораскидывала, стругала ножом по деревьям. Потом, уставшая, ложилась в тени раскидистой хвои, ощущая под пальцами раскрытых ладоней нетвёрдую почву и мелкие камни. Она поглядывала и на Джека. Тот стоял неподалёку, подставив мордашку под солнечный свет и согреваясь. Руки он схоронил в карманах, а всем остальным корпусом зачем-то покачивался в медленном такте, словно в голове у него играла какая-то забытая мелодия. А может, это просто ветер раскачивал его из стороны в сторону, как бумажный кораблик. Как бы там ни было, он выглядел даже счастливым — очевидно, что голова у него была забита какими-то приятными мыслями. Пусть лицо и не выражало никаких ярких эмоций, глаза у него улыбались, отражая в своей тихой глубине светлоту неба. Хоть Лейле и не было до Джека особого дела, она не могла не заметить, как он изменился за последние дни. Почему-то она чувствовала из-за этого… понимание. И с какой-то стороны это не было удивительно. Она практически умирала от дикой боли, иссыхала, а он измучивал себя, только чтобы попытаться хоть как-то эти муки прекратить. Сейчас же, когда она активно идёт на поправку, для него мир вновь играет красками, появляются цели, причины. Хотя, может всему этому есть и другое объяснение. Конечно, Лейла отчасти понимала, что творится у Джека в сердце, но для неё всё это было слишком далёким и непонятным. Она знала, что ничем хорошим это не закончится, но заставить индюка просто взять и забыть эти чувства, ясное дело, было невозможным. Собственно, её такие дела и не заботили. Если Джек пропадёт, у неё останется временное безопасное укрытие в виде легиона, а потом она сама решит, что делать. Главное — жить, хотеть жить и жизнь эту хранить как зеницу ока. Джек и Лейла вернулись в комнату спустя несколько часов, и каждый находился в своих особенных мыслях. Легкий полуденный свет проникал внутрь, поднимая пыль и отбрасывая изгибающиеся тени на пол, стены и потрескавшуюся тумбу. Мягким теплом Лейлу сморило, и она провалилась в дремоту, лёжа, скрючившись, на матрасе, расположив голову на скомканной кучке одеяла. Безмятежная, но не губительная тишина позволила вслушаться в какие-то отдалённые голоса, звуки ветра, поскрипывание стёкол в окнах, почти неслышное сопение спящей девочки. Джек, сидя между Лейлой и собственным местом для сна, перебирал свои пальцы, вспоминая события последней встречи с Канцлером. Он до конца не мог понять, что именно случилось, но почему-то был уверен, что она отвергнуть его не пыталась. В её мимолётном, секундном взгляде он видел что-то горькое, туманное и бесконечно извиняющееся. Она не могла сделать этого, потому что орден запрещает ей? Или же она сама не может понять до конца, что для неё все эти события и все эти чувства? Он поторопился? Оказался ослеплён этим неясным светом? Ему было беспокойно, и в первую очередь он волновался за состояние Канцлера. Она ушла, ничего не сказав, и создавалось ощущение, что возвращаться в ближайшее время для неё будет слишком неловко и неоднозначно. Конечно, искать её самому было глупо — попробуй найти такую. Скорее всего, нужно просто выждать, когда она будет готова поговорить об этом. И тогда они вместе со всем этим разберутся, тогда пропадёт наконец непонимание, и может Джек перестанет бояться, что страшная тишина вернётся в его сердце. Может, тогда он найдёт ответы на всё, что так долго искал.

***

Джек осторожно перекрутил резинку трижды, оставляя наконец в покое Лейлины волосы. Видеть её без косы ему было чересчур непривычно, так что он умудрился уговорить девочку на то, чтобы заплести её заново. Наверное, Лейла просто оказалась в хорошем расположении духа после дневного сна, и Джеку действительно повезло. Под вечереющим солнцем они сидели молча, тем не менее неловкости не ощущалось. Наверное, за столько дней совместной жизни они подпривыкли друг к другу, без особого на то желания, конечно, но легче мириться с тем, что есть и принимать это, чем постоянно чувствовать дискомфорт от нахождения рядом. К тому же, Лейла где-то в глубине души понимала, что по сути дела Джек спас ей жизнь. Когда стало практически совсем темно, Джеку почему-то захотелось прогуляться по легиону. Он, скорее всего, думал познакомиться с кем-то, может даже завести дружбу с главой. Он чувствовал, что может попытаться расположить их к себе, всё же наверняка они люди не плохие, а просто довольно строгие, к тому же вряд ли он и Лейла очень скоро покинут это место. Как только Джек ушёл, Лейла начала готовиться ко сну. После дневного отдыха она выходила наружу ещё раз, так что усталость её была вполне оправдана. Она закинула в рот остатки еды со дна банки, которые Джек не осилил, посидела немного молча, приглаживая ровненькую косу, а потом осторожно приподняла кофту и стала рассматривать рану. Тёмные пятна окружали её со всех сторон, но на самом деле выглядело это намного лучше, чем, например, неделю назад. Сняв бинт целиком, она вдруг поняла, что в аптечке больше ничего не осталось. Долго размышляя, Лейла оставила в покое использованный испачканный бинт и решила, что в принципе ничего страшного в этом нет, и скоро она выздоровеет и так. Джек шёл по длинным коридорам, но никак не мог понять, почему в них так тихо в это время. Обычно часть легионеров оставалась в дозоре на ночь, и они частенько не скупились немного шуметь. Неужели уснули? Смешно, с какой-то стороны. Джек прислушивался к тишине, пытался уловить звуки голосов или хотя бы возню отдыхающих в своих комнатах легионеров. Бродя долго, он не смог найти абсолютно никого, и вскоре сам не заметил, как оказался в неизвестной ему части огромного здания. Он шёл всё дальше и дальше, стараясь запомнить обратную дорогу или приметить хотя бы выход на улицу. До его ушей донеслись первые звуки, лишь когда он прошел, наверное, все коридоры вдоль и поперёк. Отчётливо стали слышны громкие и весёлые голоса легионеров, которые доносились из глубин здания. Джек, следуя им, набрёл на вход в какой-то громадный зал с побитыми окнами до потолка. Здесь были раскиданы кучи всякого оружия, коробки, мешки, одежда, даже разложены матрасы. По всей видимости, здесь легион хранил все свои запасы, и кому-то приходилось ночевать здесь даже несмотря на то, что остальное здание было огромным. Хотя, может быть добрая часть комнат тоже была оборудована под склады, просто здесь легион принимал гостей или покупателей. Голоса раздавались где-то из угла, как раз в том месте, где было окно. Прислушавшись, Джек понял, что легионеры не просто разговаривали — они пели! И пели не просто так, наугад, что попало. Кто-то из них явно сопровождал пение ловкой игрой на гитаре. Джек издалека разглядел, что небольшая группа сидела на сваленных досках, расставив вокруг горящие лампы, ибо весь зал никак не освещался. Легионеры пели что-то своё, но подпевали друг другу дружно, весело. Песня, по всей видимости, уже подходила к концу, когда Джек оказался совсем рядом, заворожённый мелодичными звуками и общей атмосферой. Среди поющих были и парни, и девушки, даже парочка подростков, а с гитарой колдовал никто иной, как сам глава легиона. Он-то и заметил Джека, робко стоящего неподалёку и не пытающего даже пошевелиться — он явно застрял где-то в собственных мыслях. Легионеры позвали его присоединиться, освободили место, даже предложили чаю. Джек сначала слегка смутился, но вскоре проникся дружелюбием этих людей. Он немного рассказал о себе, о Лейле, не вдаваясь в подробности насчёт ситуации с Ренди, не нужно это было сейчас. Легионеры в свою очередь высказались о Джеке довольно лестно — их восхищала его выдержка и самоотдача, которые они видели, пока он ухаживал за болеющей Лейлой. Словом, общий язык нашёлся довольно быстро. Кто-то предложил спеть снова. - Что петь-то? Уже всё перебрали, — отозвался другой. - А давайте «С тобой останусь». Знаешь же её? — обратились к главе из толпы. Многие поддержали выбор, а держащий гитару призадумался, вспоминая нужные аккорды. У Джека замерло сердце. Мысли его вдруг заняли отчётливые воспоминания о том, как они с Ричардом играли когда-то вместе. Джек не был силён в пении, конечно, но вот в игре на гитаре он тогда ещё был плох совсем, поэтому этим занимался друг. Джек видел, как пальцы главы легли на струны — так же когда-то пальцы Ричарда бегали по грифу, создавая волшебные звуки. Ребята не играли особенно сложных песен, но это и не было нужно. Самых простых, но и потому самых откровенных хватало с головой, чтобы буквально проживать песню раз за разом, как будто заново её создавая. Джек слушал спокойную душевную мелодию, наслаждаясь моментом. Легионеры запели негромко, что очень подходило под музыку, слова поплыли между поющими плавной рекой.

Спасла меня, и я Теперь верю в это. Исправила меня. Наверно, ты причина, что дышу я. Знаю лишь, до конца Там где ты, там и я.

В голове начали возникать новые образы, промелькали недавние события. Неудивительно, что незамысловатая песня так зацепила — именно это он и чувствовал сейчас. Какой-то чудесный образ, единственная надежда на то, что он сможет жить ещё хотя бы день.

Пытался полюбить, Но вместо чувств снова Я слышал пустоту. Не мог моих дорог Найти в путях тёмных. Ты знаешь, как мир живёт — Всё что пришло, то уйдёт.

Джек поднял голову на окно, всматриваясь в тихие звёзды, глядевшие на легион со своей высоты. Нет, ведь всё это было не зря. Он знает, что всё так, как и должно быть. Тишина… Она больше не страшна. Он знает — она тоже здесь ради этого. Джек подхватил общее пение, повторяя припев.

О, сколько лет Искали мы путь к нашим лучшим дням. Скажи слезам нет. Я клянусь, Я навсегда с тобой останусь.

Песня закончилась чьим-то протяжным соло, но Джек уже кажется не обращал внимания на поющих. Он слышал лишь саму музыку и кого-то ещё, далёкого, но очень нужного. Легионеры смотрели на него с умилёнными улыбками, смеялись, когда из-за своих мыслей он не слышал, как к нему обращались, приглашали петь ещё. А он лишь и мог думать, как было бы здорово сейчас оказаться рядом с кем-то очень близким, любимым. Легионеры пели ещё долгие часы, то расходясь, то просто болтая. Кто-то отправился отдыхать, кому-то пришлось сменить пришедших — оказалось, что ребята отбивались от стада, которое внезапно оказалось поблизости. Лампы легионеры расставили по всей площади зала, чтобы было удобнее передвигаться по нему, тем не менее уюта помещение не потеряло. По крайней мере, в рамках огромного склада с высоченными потолками.

***

Легионеры спали по углам зала, только некоторые из них ещё тихонько разговаривали, греясь под собственной одеждой или обрывками штор. Они оставили несколько ламп горящими, чтобы помещение не погрязло в полной темноте, и от этого воздух окрашивался в какие-то оранжево-синие цвета. Отражаясь от оконных стёкол, огни посвечивали на потолок и стены, делая неузнаваемой серость их бетона. Джек разглядывал мутное светлеющее небо через громадное окно, находясь в странном полусне от переполняющих мыслей. Из-за набежавших туч лес казался молочно-серым, каким-то усыхающим. Тем не менее, настроение было приподнятым, безмятежным. Ещё не утихшие звуки мелодии отзывались из глубин сознания. Такая прекрасная, спокойная ночь растворялась сейчас на его глазах, которые он старался не закрывать. Только он было думал вернуться к себе или уже пойти наружу, среди тёмных стволов промелькнула до дрожи знакомая фигура. Серо-рыжим пятном она мелькала, словно неспокойная, металась туда-сюда, но вскоре направилась в сторону лестницы. Джек потряс головой, пытаясь понять, кажется ему всё это или нет. Если туманный силуэт и правда пробежал мимо и сейчас направляется наверх, стоит поторопиться. Джек спрыгнул с подоконника, накинул на ходу куртку и помчался на улицу. Снаружи пахло сыро, с верхушек деревьев туман опускался на землю ватным тяжелым облаком. Ещё не ушедшие сумерки плыли густой чернотой между массивных стволов, и в темноте они сливались с бетонными стенами легиона. Казалось, будто эта темнота опутывает всё тело и не даёт пройти дальше. Лестницу пришлось искать на ощупь, хотя как только Джек поднялся на пару перекладин, тени деревьев слегка отступили, и стало довольно неплохо видно остальной путь. Мокрое холодное железо студило пальцы, но Джек пытался не обращать на это внимания и просто следил за тем, чтобы ноги не соскользнули вниз. Рывок, ещё один — и вот руки уже цепляются за поверхность крыши. Канцлер стояла у самого края бортика, приобнимая себя ладонями и глядя в ту сторону, откуда из-за горизонта пробивался утренний тусклый свет. Полоска бирюзово-белого неба проглядывала сквозь деревья, но тут же исчезала под тяжестью туч. Плотный воздух сдавил дыхание, заставляя вздыхать глубже, и было ощущение, что на виски что-то очень сильно давит. Джек отдышался после бега и попытался узнать, в каком состоянии находилась стоящая напротив него девушка. Канцлер сильно вздрогнула, когда Джек появился на крыше, но на него почти не посмотрела, лишь бросила взгляд в его сторону. До его ушей донеслось тихое «Боже ж ты мой», и он, подходя немного ближе, заметил серость её лица и дрожь её пальцев. Она как будто мёрзла, но его больше смущал факт того, что она совсем на него не смотрела. Было не похоже, что это происходит от неловкости или смущения — у неё были чуть сгорблены плечи, голова вжата в них, а губы то и дело поджимались, как будто сдерживая желающие вырваться наружу слова. - Всё в порядке? — спросил Джек, подойдя к ней на достаточное расстояние. Она немного опустила голову. - Нормально, я разберусь. Это… — она запнулась. - Это не должно меня касаться? — продолжил Джек с опаской, но всё же желая выяснить хоть какие-то подробности. Тревога подкрадывалась очень стремительно. Канцлер прикусила язык, медленно опуская руку. Она подобрала пальцами край повязанного на поясе платка и сжала его рукой. - В общем… Когда я была в НьюКрейме… — она не смотрела на Джека. Тот испытал дрожь. - Что-то с Ричардом? — он шагнул в её сторону. Канцлер не шевелилась. Её лица было совершенно не видно, но Джек отчетливо заметил тихую мрачность на нём. Ему было неясно, что происходит с Канцлером, но каждая его клеточка хотела как-то подобраться к ответу. - Ричарда нет, — сказала она одними губами. Очень тихо. - Как нет? Он смог выбраться из города? — Джек потянулся к её руке. - В том и дело. Он ничего не смог, — её полный холода взгляд встретил его, но опять он был обращен как будто не к Джеку, чья рука сразу замерла на полпути. Последние слова Канцлер почти что шептала. Но этот взгляд сказал всё. Его мёртвый холод прошёлся лезвием по сердцу, отдавая острой болью из самой глубины. В ушах был словно слышен скрип, который плотным комом заволок горло, не давая ни закричать, ни сказать, ни прошептать. Вот она — его надежда — стоит перед ним, окутанная чёрной темнотой, не глядит на него, вынося приговор. Вырывает душу изнутри, как палач. Холодной дрожью заволокло всё тело. Это, наверное, просто какая-то злобная шутка. Джек ведь просто спит. Уснул на огромном окне среди отдыхающих легионеров, которые не торопятся его будить. Это просто маленькое недоразумение, о котором он забудет утром. Он снова выйдет на солнце, будет вдыхать хвойный тёплый запах, слушать мелодию ветерка, которую тот поёт, гуляя в верхушках деревьев. Он снова посмотрит на недовольную всем Лейлу, они будут ходить среди коридоров. Он снова споёт под волшебную игру главы легиона, и кто-то обязательно подпоёт ему, может даже кто-то, кто не будет сидеть рядом. И он будет знать, почему всё это происходит. Но сон не проходил. Не получалось проснуться. И было невыносимо холодно. Какими-то рваными обрывками боль словно отрывала от сердца по кусочку, не жалея ни сантиметра. Канцлер приподняла глаза, сдерживая ком в горле. Она осторожно достала что-то из-за пояса, сделала крохотный шажок навстречу Джеку и протянула ему небольшой предмет. Джек сквозь пелену посмотрел на руки Канцлера — они держали старенький потёртый пистолет. В нём совсем не было патрон. Джек, конечно, знал его. Видел каждый день, слышал выстрелы из него, порой сам перезаряжал. Канцлер сказала что-то про последний патрон, выстрел от которого и стал причиной… этому. Джек, почти не чувствуя собственных рук, подрагивающими пальцами взял пистолет, не отрывая от него взгляда. Никогда он не мог подумать, что придется держать это оружие таким вот образом, только представляя, что с ним делал бедный Ричард. Не стало ни тёмного леса, ни грязного серого неба, ни громадного легиона, ни Канцлера. Всё это растворилось, унеслось, забылось, будто никогда и не существовало. Был лишь он. Лежащий на широком проспекте, с покрытой чёрной кровью светловолосой головой, мёртвыми молящими о помощи глазами. И страшным укусом на руке. И была тишина. Тишина…Тишина… Ни звука среди осколков недавно певшего сердца. Всё то, что он чувствовал раньше, было лживым обманом, просто способом забыть что-то настоящее, но приносящее боль. Мёртв. Он был мёртв всё то время, пока ему по ночам снилась она. Он был мёртв, пока для неё сердце нашло укромный уголок, позабыв об остальном. Он погибал не просто один — он был забыт тем, кто клялся никогда не забыть. Он был убит тем, кто обещал быть рядом, что бы не случилось. Убит с холодом, с равнодушием. И сейчас остался лишь этот холод. Каждый новый вздох был словно последний, и Джек уже даже не чувствовал, как дышал. Сжимая в руке пистолет друга, он медленно опустился на бортик крыши, не поднимая головы. Отблески от прохладного металла слепили глаза, царапинки на рукояти и следы от крови напоминали о чем-то, но уже никаких эмоций и быть не могло. Кто придумал, что люди плачут в такое время? Кто придумал, что все эти чувства ещё что-то значат? Канцлер смотрела на то, как неаккуратная челка от ветра мелко бегает по бледному лбу Джека и всё ждала от него хоть каких-то слов. Она не могла видеть его лица, но ей казалось, что она непременно должна что-то сделать. Ведь всё, что произошло — лишь её вина. Она прекрасно понимала, что будет так, но сейчас, когда это и правда происходит, она растерялась. Может, это был неправильный выбор? Почему для неё было так важно рассказать ему правду? Потому что она его уважает? Или же, наоборот, ей на него совершенно плевать? Канцлер попыталась прикоснуться к голове Джека, в надежде утешить или успокоить, но тот по-мёртвому сухо отрезал: «Уходи». Ну конечно, чего ещё было ожидать от человека, которого она буквально предала. От бедняги не осталось ничего, а она глупо пытается собрать осколки заново. А какое она имеет право? Она разрушила его душу. Она столкнула его обратно в пропасть, из которой он так долго выбирался, спасаясь лишь тем светом, который она же ему давала. Теперь всё кончено, не так ли? Забытые богом, они сгниют в этом мире поодиночке, не вспоминая друг о друге. Они оба знали, к чему это может привести, хотя именно Канцлер подвела к этому. Вполне очевидные вопросы не находили отклика из её души, в которой сразу стало так пусто и одиноко. Нужно было лишь сказать, ещё тогда, при первой встрече, что произошло, и они бы справились с этим вместе, она бы вытащила его из этого горя, и он бы не стал её ненавидеть. А теперь сильнее его ненавидит только она сама себя. Жалкая, трусливая, бестолковая лицемерка — это всё про неё. Уходя, она не смотрела на Джека. И она знала, что вряд ли увидит его ещё раз. Таким он и останется в её памяти: убитым ею же, кинутым на произвол судьбы, с поседевшими на макушке волосами, с пистолетом в неподвижной руке. И с перекошенным воротником. Лес темнел вокруг неё, словно пристыжая, идти было почти что невозможно — хотелось или обернуться, или бежать обратно. Но зачем напрашиваться? Она и так натворила дел. Там, одному, ему будет легче пережить это, просто забывая каждый день по кусочку. Столько времени она была одна, и кажется, душу ей ничего не тяготило. Значит, и ему очень скоро станет легче. Главное, чтобы эти мысли не были просто попыткой пожалеть или утешить себя. Она ведь тоже слышит эту убивающую тишину. Лишь только тишину.

***

Лейла сквозь сон услышала скрип двери и хотела было его проигнорировать, но в приоткрытые глаза тут же кольнуло утренним светом, и ей пришлось проснуться окончательно. От двери пошли тихие неспешные шаги, и Лейла смогла увидеть, как Джек подошёл к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу. В руке у него буквально висела потрёпанная пушка, и казалось, что он сейчас уронит её. Серость неба заволокла комнату, и где-то из её глубины Лейла могла почувствовать атмосферу чего-то неживого, потерянного. Конечно, она не до конца осознавала происходящее, но что-то подсказывало ей, что Джек вернулся в их жилище настолько рано не просто так. Она попыталась приподняться, но в бок сразу ударило острой болью. Она схватилась руками за локти и тут же ощутила, как всё её тело окутало жаром и спазмом. В голову полезли страшные мысли, но Лейла попыталась сосредоточиться, чтобы встать. Она сегодня планировала уйти куда-нибудь подальше — главное, чтобы Джек за ней не уплёлся, иначе ничего не выйдет. В конце концов, расслабляться нельзя ни в коем случае, ведь в любой момент может появиться необходимость бежать из легиона или хотя бы обороняться. Пока Лейла собиралась, Джек ни разу не пошевелился, даже звука никакого не издал. «Поругался наверное со своей шпионкой» — решила она и удалилась. Туман постепенно начал растворяться, когда Джек обнаружил себя лежащим на матрасе без куртки и без обуви. Рука всё так же сжимала пистолет и не пыталась отпустить, а глаза то и дело заволакивало странной дымкой. Ни голода, ни жажды Джек не чувствовал, да и шевелиться особо не было сил. Отсутствие Лейлы его ничуть не смущало, да и если бы даже она была здесь, никакой разницы он бы не ощутил. Думать было не о чем — пустота, которая настигла его, украла все звуки и чувства. Она украла их. Серый потрескавшийся потолок смотрел на Джека равнодушно, насмехаясь. Словно никто и не сомневался, что так будет. Один лишь Джек оказался в дураках, как глупый мальчишка, до сих пор веривший в какие-то там высокие чувства, в доброту людей, в их совесть. Даже Лейла ещё с самого начала говорила ему, что доверять никому нельзя, особенно Канцлеру. И что теперь? Он совершенно один, как будто никого никогда рядом и не было. Каждая новая минута, прожитая им в этом мире, просто приближала его к неизбежному концу. Да что там говорить — уже всё равно, когда этот конец наступит. Для Джека не осталось никакой надежды, она пропала среди пустоты и тишины. Джек поднялся с матраса, пытаясь определить, как много времени прошло. Лес за окном чернел, словно неспокойный. Куртка была брошена где-то посреди комнаты и валялась на полу небрежной кучкой, никому не нужная. Сумки Лейлы тоже не было, как и самой девочки, впрочем. Джек оглядывал комнату довольно долго и вышел из неё, оставив всё как есть. Легион был полон жизни, как и всегда, и никто особо не заметил неспеша идущего по коридору Джека, который почти что вдвое сгорбил спину и прятал руки в карманах. С ним здоровались, но ответа, очевидно, не получали — и никому не пришло в голову лезть бедняге в душу. Было ясно, что случилось что-то непоправимое. Ноги принесли Джека в зал с высокими окнами, где только вчера он проводил безмятежный вечер с легионерами. Пустое помещение больше не казалось завораживающим, только давило на виски своими размерами. Слишком пусто. Джек неспеша пошел среди небрежно накиданных вещей, то и дело спотыкался, даже разок упал. Лежал с минуту и поднялся снова, не заметивший, что скорее всего поставил на руках несколько синяков. Огромный зал напоминал ему об очень многом, и конечно эти воспоминания не могли быть не связаны с Ричардом. Каждой клеточкой Джек пытался почувствовать его присутствие, вспомнить его голос, то, как он выглядел. Мелькающие образы как будто бы заполняли пустоту, но тут же забывались и исчезали. Вот Ричи вместе с ним носится по заброшкам, вот они прячутся в кладовке от преподавателей в колледже, вот наконец находят своё первое укрытие от ходячих. И в следующую секунду всё пропадает и больше не возвращается. В самом конце пути Джек увидел одиноко стоящую в углу гитару главы легиона. Она была аккуратно поставлена на коробку и ждала своего часа. Её было не так просто разглядеть в тени, но она всё же очень сильно выделялась среди всех тех вещей, которые здесь лежали. Джек подошёл к ней, положил руку на гриф и остался в таком положении на какое-то время. Потом опустил руку чуть ниже и пальцем провёл по струнам — они звонко всхлипнули и замолчали. Он бы играл сейчас без остановки, если бы в принципе имел такую возможность, а ещё если бы помнил хотя бы одну песню. Может, он смог бы сыграть что-то для… Почему она вдруг возвращается в его голову? Это от боли? Или от чего-то ещё? Он не может её простить? Или, наоборот, очень этого хочет? Нет, конечно нет, но мысли о ней промелькают, словно видения. Он не может поверить, что она делала всё это нарочно. Ищет оправдания, догадки, а между тем исчез последний близкий ему человек. - Нет, это ведь ты во всём виновата! — он со всей силы ударил кулаком по стеклу — Тогда, почему же… Холод от окна пополз вдоль пальцев, обжигая. Крик вышел хриплым, глухим, тем не менее Джек надеялся, что его никто не слышал. Да, он не мог отрицать того, что не хочет винить Канцлера ни в чём, но не винить не мог — слишком тяжёлую утрату ему пришлось потерпеть. Он в отчаянии, он потерян, сломлен. А что ей? Она уйдёт, станет помогать кому-то другому. Станет смотреть ему в глаза, не боясь, будет улыбаться, смеяться. И не вспомнит про бедного белобрысого парнишку и его друга, брошенного умирать среди совершенно чужих ему людей. До вечера Лейла не вернулась. Когда Джек лежал на полу в их комнате, засыпая, её тоже не было. Утром она спала на своём месте, но было чувство, будто пришла она совсем недавно — с её угла комнаты пахло холодом и дождём.

***

Так они и проводили все дальнейшие дни в легионе — по одиночке. Джек забыл и о том, что Лейла нуждалась в аптечке, и о том, что ему стоило бы просто последить за ней. А девочке ничего не оставалось, кроме как руководствоваться лишь собственной помощью. Наверное, одни лишь легионеры могли заметить, что Лейла стала опять падать в коридорах, реже появлялась снаружи, и что Джеку не было совершенно никакого дела до девочки. Его в принципе мало кто видел — казалось, что скоро он просто тихо пропадёт из жизни легиона и не появится уже больше никогда. Лишь только одним утром Лейле удалось добиться от него хоть какого-то контакта. Подойдя к его матрасу, она поморщилась от вида серости его лица, желая отдать всё что угодно, лишь бы не начинать разговор с ним. - Эй ты, страдалец, — сказала она резко. Джек только посильнее сжал пистолет в своей руке. - Джек, — её голос совсем немного смягчился, но лежащий перед ней парень отреагировал, скорее всего именно на своё имя, приподняв голову — Тебе тут…передали. Она протянула ему небольшой сложенный пополам листок, слегка испачканный грязью. Джек долго смотрел на него, не решаясь, но потом всё же взял. На внутренней стороне бумажки были выведены несколько слов аккуратным, но немного дёрганым почерком: «Мне нужно тебя увидеть. Ночью, как только будешь готов» Джек горько усмехнулся. Она хочет видеть его? Зачем? Сказать, что уходит навсегда? Спасибо, и без этого на душе тошно до боли. Зачем какие-то слова, если он сам велел ей уходить? Всё кончено, Канцлер. Теперь он не слышит ничего. Ничего, кроме тишины. Джек медленно разорвал листок и сунул обрывки себе в карман. Потом оделся и ушёл, гонимый куда-то собственными ногами, не забыв зачем-то с собой взять пистолет Ричарда. Он не мог потом вспомнить, куда ходил, о чём думал, но к концу дня оказался в каком-то коридоре легиона с абсолютно онемевшими конечностями. Куртка его была насквозь мокрая, как и его голова, впрочем. На улице и правда лил дождь — это можно было бы понять даже по звуку постукивающих капель по стеклу. Идущего к комнате Джека окликнули откуда-то сзади. Случайный легионер подбежал к нему, запыхавшийся, и стал поспешно тянуть в обратную сторону. «Там это, девочка твоя!» — говорил он невнятно, пытаясь поторопить плохо соображавшего Джека. В ушах сразу начало звенеть, но он решил пойти с этим случайным человеком, внутренне надеясь, что его не пытаются разыграть или хотя бы не специально запутать. С другой стороны, о какой другой синеволосой девочке может идти речь? Они прибежали к самому выходу из здания, где их встретила небольшая кучка столпившихся легионеров. Джек не мог сначала понять, что происходит, но вскоре разглядел скорчившееся на полу тело Лейлы и склонившихся над ней людей. Он замер на месте, не зная что и предпринять. Девочка пыталась дышать, еле держала глаза открытыми, а небольшой участок пола под ней окрасился в бордово-алый цвет. Лейлу пытались напоить, заставляли сохранять себя в сознании, суетились, говорили. Прибежавшие откуда-то люди принесли несколько аккуратных кульков, запахло то ли спиртом, то ли чем-то еще, Лейла начала тихо кричать, дёргаться. Джек стоял и мог лишь наблюдать за тем, как легионеры спасают девочку. «Инфекция» — пронеслось среди толпящихся людей. Звуки и запахи перемешались, так что Джек немного упустил момент, когда Лейлу унесли, и коридор опустел. О произошедших событиях напоминало лишь тёмное пятно на полу. Её укусили? Или рана просто вдруг открылась снова, давая заразе проникнуть внутрь? Ответов у Джека не было. Ему хотелось поскорее забыть это всё и просто оставить в прошлом. Нет, ему не было всё равно на Лейлу. Но он никак не мог найти в себе силы вырваться хотя бы из собственного горя. Вина в конце концов начнёт разъедать его изнутри. Лейла не просыпалась довольно долго. Ночью Джек не мог не вспомнить их первые дни здесь, в легионе, когда девочка так же металась между жизнью и смертью. Её, как и тогда, пробивал жар, она не могла спать спокойно, но и проснуться не было в её силах. Джек слушал её тихие всхлипы и пытался забыться сном, но снова и снова глаза размыкались. В свете лампы он наблюдал за отблесками на потолке, и думал почему-то о звёздах. Их сейчас было не разглядеть на небе из-за туч, он Джеку просто было нужно знать, что они там есть. Тусклые, крохотные, но невероятно сильные, они всегда вдохновляли его. И вот, одна звезда пытается светиться всей своей волей, а другая давным-давно погасла. Легионеры сами заботились о Лейле, когда она очнулась, хотя Джек понятия не имел об этом — снова его тянуло уйти на целый день. У него где-то в самой глубине разума назревала мысль. Страшная, даже жуткая, но Джек не мог не думать о ней. Для него она стала каким-то долгом, чем-то вроде последнего желания. Да, так он и поступит. Терять ему больше нечего. И даже если задуманное не сбудется, он не сильно огорчится — по крайней мере будет не так больно принимать конец. Наверное, с самого начала он знал, чем кончит на этом свете: отчаявшийся, одинокий и оглушённый невыносимой пустотой. Когда Джек вечером вернулся в комнату, Лейла неподвижно лежала, отвернувшись к стене. К еде, которую ей оставили, она почти не притронулась. Радовало хотя бы то, что она могла быть в сознании. Кто знает, чем бы всё кончилось, если бы ей не помогли. Джек вытащил из-под тумбы позабытый рюкзак, бросил в него пистолет Ричарда, свой собственный и оставил в углу. Ещё раз подумал о том, что собирается сделать. Да, он сам вернётся в НьюКрейм, найдёт Ричарда, поступит с тем, что от него осталось, подобающим образом и останется выживать в одиноком городе. Вряд ли Ренди найдёт его там — кто в здравом уме будет соваться в это почти что мёртвое место. К тому же, скорее всего смерть найдёт Джека раньше, чем кто-либо другой. Не то чтобы ему этого так хотелось, но он просто не видел для себя таких уж обоснованных причин, почему он сможет выжить в одиночку, если почти никогда за эти два года этого не делал. Спал он недолго, хотел уйти как можно раньше. Разомкнув глаза, посмотрел на чуть поредевшую оболочку влажного тумана. Какое-то время он просто сидел, уже одетый и готовый, всё пытался осознать, что его ждёт в НьюКрейме. Он думал о том, действительно ли он этого хочет, или это всё глупые выдумки, ради которых не стоит рисковать? Нет, это сделать необходимо. Иначе он не сможет избавиться от этого щемящего чувства вины, которое не давало ему выбраться из пропасти отчаяния. На душе станет легче — и шансов выжить появится больше. Постепенно всё забудется, и он сможет принять произошедшее. Джек встал, подошёл уже было к двери, но обернулся на спящую Лейлу. Мирно отдыхая, она дышала ровно, хотя болезненный румянец вызывал тревогу. Здесь её окружают хорошие люди, и в конце концов она справится с этим, он был уверен. Конечно, многие её поступки ему не удалось принять, но и желать зла он ей не мог — это было просто не в его силах. Пальцами он осторожно поправил ей чёлку, ладонью накрыл макушку. От Лейлы веяло теплом и спокойствием, под пальцами он чувствовал мягкость её волос. Было интересно познакомиться с таким необычным человеком. Пусть и не самым счастливым. Но увы, не ему предстоит разрушить ту непроходимую стену, которая ограждает её душу от внешнего мира. Джек глубоко вздохнул, отодвинул мешающиеся локоны и, тихонько нагнувшись, коснулся губами горячего виска. Другого прощального жеста он придумать не сумел, но этого было достаточно. В конце концов, вряд ли Лейла будет вспоминать его с какими-то тёплыми чувствами. - Всё будет хорошо, — прошептал он ей и наконец поднялся. Лес встретил его дождливым запахом, чуть ясным светом и повсеместным звоном капель, падающих с веток. В грудь отдало какой-то тягостной свежестью, которая, хоть и заставляла дышать глубже, освободила голову от навязчивых мыслей. Джек пошёл, не торопясь, желая запечатлеть момент. Он почувствовал, что действительно отпустил всё то, что тяготило его. Это чувство было странным, даже сомнительным, но это было лучшее ощущение за последние пару недель. Уже никакие сомнения не должны остановить его — он в силах смириться со своей судьбой. Джек часто останавливался, оглядываясь, вспоминая прошедшие дни. Всё началось с простой вылазки в магазин — и вот наконец блудный путник вернётся домой. И вернётся уже совсем другим человеком, пережившим заново и смерть, и горе, и счастье, и… любовь. Конечно, боль не отступит так быстро, но время, непременно, всё залечит. А если и нет, он будет пытаться преодолеть её сам, как делали все те, кого он уважал и ценил в своей жизни. Все те, кто научил его оставаться человеком, когда люди — порой самые настоящие люди — обращаются в страшных монстров. Не успел Джек подумать о них, как где-то спереди услышал звуки приближающегося ходячего. Он оказался неожиданно близко, так что Джек сначала слегка попятился, а потом стал пытаться достать пистолет. В панике копоша рукой по поясу, он никак не мог нащупать его, и эта суета сбила его с ног. Он попытался залезть в рюкзак — молния никак не поддавалась трясущимся пальцам, а рычание ходячего, казалось, звучит у него в ушах. Растерявшийся, он споткнулся о кочку и полетел спиной вниз, успев только удержать лямку рюкзака. Ходячий был уже в полушаге от Джека, когда его лоб прошибло прилетевшей прямо в голову пулей. Джек ногой толкнул падающее на него тело в сторону и вскочил на ноги, переводя дыхание. Он бросил оценивающий взгляд на убитого заново монстра и обернулся, изумляясь ещё больше. Опираясь о ствол дерева, слегка дрожащей рукой Лейла держала направленный на ходячего пистолет, второй рукой держась за живот. Она морщилась, пытаясь держаться на ногах ровно, и выдохнула, когда Джек посмотрел на неё. Она тяжело дышала, как после бега, опустила руку с пистолетом и чуть согнулась. Джек не мог сообразить ничего ещё примерно минуту, а потом одним рывком подбежал к Лейле, придерживая её и закидывая её руку себе за плечи. - Ты чего здесь? - А ты, дурья твоя башка, зачем бинты мои унёс? Я их в твоём рюкзаке хранила, чтобы не промокли. Можно конечно и мокрыми, только вот жить больно хочется, — Лейла постепенно выравнивала дыхание — Не прижимай так сильно, идиот… Джек смотрел на девочку и не мог собрать мысли в кучу. Что-то в её словах кольнуло его прямо в сердце, пробуждая в нём забытые чувства. Хочется жить — вот что для неё стояло в приоритете. Никакие сомнения, догадки, а лишь острая потребность в том, чтобы быть способной дышать и видеть, думать и верить. Почему она пошла за ним, если у легионеров нашлись бы запасные медикаменты? Потому что она хватается за каждую возможность, пытается сохранить всё, что может в какой-то момент продлить ей жизнь ещё хоть на какое-то время. Джек оглянулся на глубь леса, в которую он направлялся. Оно стоит того? Здесь он сможет быть рядом с теми, в ком он нуждается и кто нуждается в нём. Здесь у него есть укрытие, защита, лишь здесь он будет жить с надеждой на лучший исход. Ричарду он уже не поможет, а вот держащейся сейчас за него девочке — очень даже. И вместе, как и полагается, они выберутся на поверхность этой бездны, в которую так необратимо падали в последнее время. Лейла окликнула задумавшегося Джека, и они вместе направились обратно в легион. С неба начал брызгать мелкий тёплый дождь, очищающий воздух и дающий вздохнуть полной грудью. Туча слегка посветлела, сбрасывая влагу, но было ясно, что она будет висеть над лесом ещё как минимум день. Джек и Лейла шли молча, но каждый из них понимал, что с этого утра начинается какой-то новый, неповторимый этап их жизни. Может, он будет сложнее предыдущего, возможно, ещё предостаточно горя им придётся испытать, но прошедшее наконец было очерчено. Что-то чудесное пел ветер могучим деревьям. Песня очень знакомая, но ненавязчивая, дающая насладиться спокойствием. Спокойствием и тишиной. Тишиной… Однако Джек знал, что у него осталось одно незаконченное дело. Кое-что, чего он ждёт уже слишком долго.

***

Вся насквозь одежда пропитывалась водой, ливень ручейками бежал по лицу, ладоням. Джек чувствовал текущую в волосах воду, от которой чёлка налипала ему на лоб. Чернота ночи заволакивала своим спокойствием, успокаивая предвкушающее сердце. Каждая капелька отзывалась теплом, оставляя за собой все слёзы и горести, неся свободу для этого долгожданного, неописуемого чувства. «Пора» — пронеслось в голове у Джека, и он направился в сторону лестницы. Канцлер сидела, сгорбившись, на бортике и не шевелилась. Её волосы блестели от влаги, по выбившимся локонам вниз стекала вода. Все прошлые ночи она ждала его, не прекращая надеяться, но сегодня её надежда значительно поугасла. Замерзая, Канцлер поджимала губы, заставляя себя наконец встать и уйти прочь. Он не придёт — это было очевидно с самого начала. Но вот шаги. Поспешные, звонкие перебирания ногами по железной лестнице. Всё громче и громче, секунда-две, и… Джек предстал перед ней, являя всё то, что он пережил за последние дни. Бледность лица, тёмные пятна в районе век и щёк, какая-то особенная глубина в уставших глазах, мятые следы на куртке — словом, каждая чёрточка на нём говорила слишком откровенно. Джек приподнял уголки губ, пытаясь отвлечь Канцлера от своего не очень хорошо выглядящего лица, но она лишь опустила глаза, слегка отвернувшись. Джек медленно подошёл к ней, до сих пор сидящей. Её сгорбленная спина, сжимающие локти пальцы и дрожащие плечи выдавали всё, что творилось в её сердце. Она не могла смотреть на него — слишком стыдно. Конечно, она ждала его, но теперь, когда он здесь, она не знает что делать. Всё равно ей нет прощения за её поступки, даже если они были совершены по доброй воле. Она сжала плечи сильнее, стараясь взять себя в руки, но никакие слова не шли с губ. Опять она молчит, опять всё закончится тем, с чего и началось. Она услышала тихое шевеление с его стороны, но как-то упустила тот момент, когда он оказался стоящим перед ней на одном колене. В таком положении его глаза были как раз на уровне её, и поэтому стало сложно прятать взгляд. Она стала смотреть на его мокрую футболку, налипшую на тело, на складки куртки, на воротник, но поднять глаза чуть выше сил никак не хватало. Рука Джека вдруг медленно потянулась вперёд и накрыла собой холодные пальцы Канцлера. - Ну же. Посмотри на меня, — попросил он тихо. Канцлер поджала губы. Нет, она должна это сделать. Ради правды. Она постоянно бежала от неё, проклинала её, но делать этого больше нельзя. Он сейчас так близко, и она просто не может делать это с ним снова. И именно потому что чувствует. Теперь она знает, куда на самом деле эти чувства направляли её. Она подняла глаза, наполненные тихой мольбой и бесконечным чувством вины. И вот, видя напротив себя его взгляд, не смогла опустить обратно. Эти два океана стали ей так дороги, и без них она могла бы, наверное, сойти с ума. Они улыбались ей через свою глубину, светились надеждой и не могли перестать любить. Джек чуть сжал её руку и приблизился, соприкасаясь с ней лбом. Дождь капал с их лиц, согревая, и всё шептал какие-то очень важные слова. - Прости меня, пожалуйста. За всё, — сказала Канцлер тихо, чтобы только Джек мог слышать. Она чувствовала, как волосы на его чёлке колют ей лоб, и от этого становилось как-то уютно и спокойно. - Прощаю, — Джек провёл пальцем по тёмной полоске на её щеке, которую не заметил при прошлой встрече. Это единственное слово, которое он прошептал ей, говорило гораздо большее, чем простое «извиняю». Она слышала, что Джек говорит не просто мыслями — слова шли прямо из его души, которую он сейчас перед ней раскрывал как в последний раз. Канцлер почувствовала, как в уголках глаз горячеет, и попыталась сосредоточиться на каком-то его прикосновении, но больше она не могла думать о об этом по частям. Ей нужен был он весь, какой есть, со всеми странностями и закидонами. Со всей добротой и лаской. Она чуть подалась вперёд, прикрывая глаза, и последнее, что, наверное, они оба помнили, была тихая песня ветра над их головами, которой вторил летний звонкий дождь.