Я хороню сестру.

Клара никогда не думала, что её тело может быть таким тяжёлым. Девичьи пальцы крепко сжимают грязную, бесформенную ткань, в которую завёрнут труп. Самозванка кряхтит и громко сипит, волоча его по земле, сминая душную степную траву. Воздух – уже морозный, дело неуклонно движется к первому снегу и первые притоки Горхона уже даже покрылись тонким льдом. Тащить тело, благо, приходится недолго, и вот Клара отпускает свою тяжёлую ношу, растирая уставшие и замёрзшие пальцы. Из подшитого внутреннего кармана достаётся непочатая бутылка твирину – хорошо, что Грифа даже не спросила, зачем, когда продавала. Горько пахнущий алкоголь выливается на грязные тряпки, запах засохшей травы пьяно щекочет ноздри. Остатки – пара капель на дне грязно-зелёной бутылки – бережно закупориваются и прячутся обратно. Ощущение неправильности всего происходящего преследует Клару, пока она чиркает спичкой, подносит к мокрой ткани огонь и наблюдает, как пламя захватывает завёрнутое тело. Ласка говорит, что те, кого сожгут – не вернутся. И потому Клара следит, чтобы оно сгорело дотла. Жар ударяет в лицо, а от запаха горелого мяса и палёной ткани начинает тошнить. Это всё кажется – ощущается отвратительно-мерзким. Душный, пряный запах трав и алкоголя взвивается в небо клубами вместе с дымом, огонь трещит – слишком много влаги. Девочка морщится, наклоняется – её всё же тошнит. Отвратительное ощущение. Горько, душно и жарко. Когда пламя потихоньку унимается, Клара опускается на колени, смывает мутной водой грязь с рук, фырчит, умывая лицо и вытирая его рукавом. Холодная вода хоть немного освежает мысли и унимает жар щёк. Всё закончено – теперь-то точно, и всё что хочется Кларе – завалиться спать, что бы в итоге всё произошедшее просто исчезло из головы, словно того и небыло никогда. Самозванка устала так сильно – она даже и не запомнила, как доковыляла до Оспининой ночлежки, как отмахнулась от её слов и буквально упала на жёсткий лежак. Холодный воздух Степи уже не навевал безумные, полупророческие сны, но Кларе всё равно кажется что она ни капли не отдохнула, веки словно не выдерживали тяжести ресниц, так и норовя вновь слипнуться. У лежака мерцает почти оправившаяся свечка – утро за полуразбитыми окнами едва ещё вступило в свои права. - Ты ещё не проснулась, - у Оспины, как всегда, странная интонация – то ли утверждает, то ли спрашивает, но, скорее всего просто озвучивает истину. Клара сонно лупает глазами, кивая в подтверждении этого факта. Всё ещё не покидает ощущение того, что это всего лишь сон или полуреальность, девочке уже с трудом удаётся вспомнить запах огня, плоти, обжигающе-холодную, мутную воду Горхона. - Наверное, да. – У Клары взгляд ещё рассредоточенный, она смотрит на то, как по стеклу сползают капли начинающегося дождя. Всё такое тяжёлое и холодное. Смерть ушла, но всё уже кажется умершим – чёрные от сажи дома, пустые, разорённые улицы, люди – оболочки самих себя. Мор прошёл грязно-чёрной чертой, разделив жизни тысяч людей на «до» и «после». Но у Клары не было этого «до» и она плохо представляет своё «после». Вышла она из могилы, девочка – без роду-племени. Кому она останется нужна – проигравшая, уставшая ребёнка? Оспина без лишних слов поднимается, тихо куда-то уходит, даже не спрашивая дальше. Наверное – и так всё знает, может даже больше самой Клары. Город встречает лже-святую негостеприимно. Девочка застывает, садится у колонки, смотрит как люди выносят остатки мебели, свои пожитки. Город-машина совсем обескровлен и потому почти непригоден для жизни. У людей лица – скорбные и уставшие – словно бы у мёртвых. Поезд прибудет не скоро – через неделю, но люди уже собираются, покидают те дома, которые совершенно непригодны для того, что бы оставаться там – стены черны от огня, в воздухе до сих пор словно витают клубы зловонных остатков болезни. Город остался стоять, но что с того, если люди покидают его, если из и так умершего тела утекает последняя кровь? Проходя мимо Стержня Клара чувствует – словно внутри толкается чувство вора, которого ещё каким-то чудом не поймали, но всё равно все знают, что о ней – её страшном поступке – шепчутся прохожие за спиной. Ощущение это мерзкое настолько, что хочется броситься прочь, спрятаться от внимательных, пристальных, каменных глаз Сабурова. Клара всё же поддаётся панике, уходит быстрыми шагами – прочь. Куда? Ей всё равно, наверное. Можно податься в Приют, хоть ненадолго, вряд ли Лара будет против. А можно – тоскливо мотаться по улицам, не ища ничего и не надеясь найти даже, без смысла – просто пытаться заполнить собою пустоту. Язва ушла, но хаос – продолжается. Люди – по инерции, не умея остановиться сию же минуту – продолжают вламываться в дома, надеясь поживиться последними крохами, вынести – любую мелочь, продолжают – поджидать отчаявшихся, сжимая в огрубевших ладонях всё, что оружие. Бурах нашла лекарство от язвы, но кто же излечит теперь людей от голода, потерь, кто, как опытный настройщик вновь отладит шарниры и шестерёнки всего Города? Новая менху утверждает – она победила язву. Новая менху верит в то, что скоро всё наладится. Но Клара знает – они все трое проиграли, и теперь Город – обглоданная до обгорелых костей туша. Это была не игра, а если даже и была, то никто не вышел из неё победительницей. Ничего не наладится – возможно у Бурах сердце грубое, она и не чувствует, но что за зияющая дыра в груди у всех прохожих? Они все сломанные, вот что, Клара – тоже сломанная, только вот она совсем не понимает, как. То ли сердце нет, то ли души, то ли переломала руки-ноги в паутине собственной лжи. Мысли мечутся всё больше, уводя Самозванку дальше от происходящего вокруг. Рассеянно бьются в голове отблики идей, рассуждений и Клара не замечает – ноги опять выносят её к Стержню. Словно тянет её туда, словно нужно прийти и повиниться, опустив голову, в преступлении, рассказать всю свою вину до капли – ведь это её вина? Кларе нужно приложить усилие воли, что бы одёрнуть себя, оторвать взгляд от монотонности серого камня. Её сердце переполнено виной, так и хочется вытянуть руки, просить – наказания, утешить таким образом эту странную боль. Каждый шаг прочь даётся тяжело – хочется одновременно и остаться и уйти как можно дальше, к разбитому и кровоточащему чуду, зарыться в стеклянную плоть пальцами, что бы та оставила на локтях длинные шрамы. Можно ли найти утешение сквозь боль или же Клара просто отчаялась уже – не знает ведь, куда даться, мечется в пустоте Города. Кажется всё – звенит. Не так как звенят обычно бубенцы – как звенит колокол без языка, пустота внутри – настолько, что голова начинает лопаться. Не ходит по улицам больше дух дикой Нины – её железная воля заточена в камень, не дышат больше дворы Викторииным дыханием – её вольная душа сковалась сама собой, словно бы. Осиротели, осиротели они совсем, и совсем никто этого не чувствует – только если Каины да Стаматины, и то – потому что Чудо своё потеряли. Всё сводится к одному – дальше ничего не будет. Особенно – для Клары. Она сама ведь умрёт – она знает что долго её жизнь вряд ли продлится. Кому она теперь нужна, девочка-лгунья, спасительница и святая – но при том же и убийца. Нет теперь сестры и теперь не ясно – а была ли вообще она? Или она – всего лишь продолжение лжи? Тревожные мысли всегда звучали в голове её голосом. Смех и всегда – укор. У них одно лицо, да и голос один, запутаться легко – самой, единственный способ вспомнить кто ты точно – посмотреть в осколок зеркала, выхватить взгляд собственных глаз, изгиб губ – убедится что это всё ещё её, не украденное. Тревога – такой червь. Клара видела, что он делает с человекой, как она разлагает ужасом и трусостью. И внезапно – так остро ей становится жалко саму себя – обнять бы и плакать, поливая шаль слезами, растирая их по грязным щекам. Хочется найти утешения в других людях, распылиться них – словно в этом придёт ответ на все её вопросы. Но теперь всё это неточно, как-то неуверенно. Встречи – приятные, а может - и нет – на сегодняшний день не заканчиваются. Конечно, последняя, кого ожидала увидеть Самозванка на детской площадке – это Аглаю Лилич. Она сидит на скамейке, опираясь локтями на колени, и нервно сминает сигарету между пальцами. В глазах её всё та же привычная злая сосредоточенность. Размышления явно – нелёгкие, неприятные – аж в пальцах покалывает. Клара садится рядом, не решаясь прерывать некие серьёзные размышления, которые были в голове инквизитрессы. Это всё ощущалось как-то слишком уж неловко и Аглая решается первой разорвать неуютное – малодружелюбное молчание. Она выбрасывает замусоленную сигарету в мусорку, тяжело вздыхает и пристально смотрит на собеседницу. - Никогда не думала, что буду рада видеть тебя, Клара. – Голос хриплый – от морозного воздуха- ли? – Я как раз думала о том, как тебя найти. - Взаимно. - Самозванка говорит отрешённо, перебирает складки потёртой юбки. – Начинает холодать, да? Разговор не нуждается в продолжении, но почему–то они обе пытаются подкинуть в затухающий костер как растопку – слова. Может, потому что им обеим сейчас одиноко и потерянно? Им обеим это вроде и не очень нужно, и всё это вообще кажется бессмысленным. - Да, начинает. Лужи уже замерзают. Они обе констатируют факты, не решаясь продолжить разговор – кажется, важный для них обеих в равной степени. - И что же тебе вдруг стало нужно от меня? – Самозванка смотрит недоверчивым волчонком. Что инквизиторе вообще может быть от неё нужно? Она уже потерпела поражение, что от неё ещё теперь может быть нужно? Аглая словно знала, что именно об этом девочка и думала. - Ты никогда не думала о том, что будет с тобой дальше? Ты ещё не задумывалась, как будешь жить дальше? – То, что говорит Лилич сейчас, совсем не похоже на первую их встречу, хотя это тоже в какой-то степени допрос. Клара таких вопросов явно не ожидала. Некоторое время она даже молчит, прикусывая обветрившуюся губу. Серьёзно обдумывает поставленный перед ней вопрос. Она никогда ведь об этом действительно не задумывалась. Будущего словно не существовало – не для неё так точно. Будущее было – оно должно же быть – и ведь все чётко всё знали – что будет потом, когда всё это кончится, но только не она. - Не-а. – Самозванка, кажется, с трудом выдавливает из себя правду. – Если быть честной, я, кажется, теперь совсем ничего о себе не знаю. Тихая усмешка леди Лилич – ей кажется это ироничным – девочка, которая могла узнать всё и обо всех сейчас говорит, что не знает ничего о себе. Хотя, наверное, на самом деле это невероятно грустно – внезапно понять что ты - это вовсе и не ты, а вероятно кто – то другая, надевшая случайно найденную маску. - А ты хотела что-то мне предложить? – Клара идёт в нападение, словно это лучшая стратегия – а может, потому что это поможет быстрее поставить точку в разговоре, который уже заставил чувствовать себя максимально неловко. Но вопрос получается злым, обиженным – словно бы ей хотелось выпустить шипы. - Возможно, и хотела. И, возможно, предложу прямо сейчас. – Аглая расправляет плечи, поднимает глаза в небо. Собирается с мыслями, подбирает правильные слова. Возможно, будь у неё больше времени, она бы действовала осторожнее, но времени у неё сейчас было мало - так что приходится идти напролом. – Ты, Клара, девочка, буду честна – талантливая. Не хочу сейчас уходить в рассуждения, врождённое это у тебя, или же дар Божий – вряд ли сейчас это что-то решит. Не знаю, будет ли будущее у тебя тут, но я могу предложить тебе шанс вырваться из этого города. - Дайте угадаю,- Клара перебивает бесцеремонно. Она уже всё поняла, зачем говорить дальше? – Вы затребуете что-то взамен на то, что увезёте меня отсюда и дадите то, что вы бы могли сосчитать за „достойное будущее“. Скорее всего, Вы попросите от меня лояльности или чего-то в этом роде, разве нет? Аглая улыбается благосклонно, как улыбаются ребёнкам, которые, не смотря на кажущуюся свою глупость, изрекают что-то умное. - Вполне логично, разве нет? Ты - мне, а я – тебе. Повисает молчание, Клара хмуро осматривает Аглаю, пытаясь нащупать подвох. Его словно бы и нет. - А с чего я вообще могу доверять тебе? С чего мне знать, что я не стану очередной пешкой в твоей игре? - Я не говорю, чтобы ты доверяла мне. Доверие – непозволительная роскошь в наше время. К тому же, откуда мне знать, что я могу доверять тебе? В итоге всё получается честно – мы не доверяем подруга подруге, однако каждая из нас может помочь другой. - Справедливо. – Доводы Лилич звучат убедительно. Клара не может с ними не согласиться – ведь, в конце концов, она сомневается, что сама может доверять себе. – И какую же помощь вы ожидаете от меня? - Я ожидаю от тебя одного – сотрудничества со мной. Можно сказать - определённых гарантий, насколько это возможно. Инквизитресса достаёт очередную сигарету из нагрудного кармана, сквозь зубы ругается на отсыревшие спички. Нужно бы выгнать ненужную тревогу – да только как? В итоге повисает бессмысленное молчание. Клара думает о словах Лилич, о её предложении, о всем том, что вообще происходит с ней. - Мне бы хотелось всё узнать, что именно ты предлагаешь мне. – Предложение Аглаи на самом деле и так понятно, но Кларе хотелось бы услышать это из первых уст. Аглая делает затяжку, чуть морщится. - Словно ты не догадываешься. Я предлагаю тебе пойти в инквизицию. Не потому, чувствую к тебе симпатию, а потому что у тебя есть поразительные таланты, которые могут сыграть на руку как тебе, так и мне. Так как ты ещё слишком юна, что бы служить в Инквизиции, сначала ты получишь нормальное образование, а затем уже, завершив обучение поступишь на службу. - Ты предлагаешь это мне. Ты не любишь меня, однако предлагаешь такую сделку. Почему? – это всё же похоже на какую-то подставу, на какой-то жестокий обман, огромную схему, которую сама Клара не может визуализировать в своей голове. - Да, я не испытываю к тебе тёплых чувств. И, давай будем честны – это вероятно взаимно и навсегда. Я использую тебя для своих целей а ты, в свою очередь, получаешь путёвку в какую-никакую, но хорошую жизнь. Вот так просто – а чего, в общем-то, скрывать? Шила в мешка не утаишь, а чувств – в голове. И Клара понимает справедливость слов инквизитрессы. Наверное, цели Лилич действительно важнее, чем чувства, которые могут остыть, тогда как планы останутся неизменными. - Так или иначе, я понимаю. Я начала слишком резко. У тебя есть время – пока поезд не прибудет. Я буду ждать твоего решения. Аглая сминает недокуренную сигарету, тушит её о землю и поднимается со скамейки. Разговор завершён – завершён пока, и госпожа Лилич покидает Клару, оставляя её наедине с мыслями.