Я хороню сестру.

Клара сидит на скамейке ещё долгое время, глядя то бледно-жёлтое небо, то просто перед собой. Пора, наверное, было уже встать и пойти дальше, да только вот некуда - да и желания вставать совсем не было. Улетают, пронзительно крича, последние птицы – в темнеющем небе лишь чёрные силуэты. Почему-то хочется даже не плакать, а выть. Она чувствовала себя словно почти мёртвым от ран зверем – сил не хватает даже на то, чтобы чувствовать боль. Бессмысленная попытка – Самозванка тыкает в подушечки пальцев тонкой веткой, в надежде почувствовать хоть какую-то боль. Боль не приходит. Не чувствуется ничего, но это всего лишь как-то досадно. Никуда теперь не нужно спешить, никому больше не нужно спасения – все уже спасены, а она сама уже не нужна. Может, принять приглашение Аглаи? Уехать туда, где у неё нет никого, в поисках призрачного счастья – это как-то слишком глупо, самонадеянно и даже бессмысленно. Но и тут ждать ей нечего и эти метания в итоге ничего не принесут. Кажется – лучше исчезнуть насовсем, что бы больше и никогда никому не принести боли и разочарования – в первую очередь себе, свернуться в самом центре остывающей степи, чтобы их дыхания остановились в один момент – и проспать, может быть и тысячу лет. Встать всё же приходится. Темнеет и холодает, нужно найти кров – хотя бы на тревожные часа три сна. К Оспине не хочется, а Лара… примет ли её? Нет. Кларе не на кого надеяться, она была нужна всем только будучи Чудотворицей – а теперь что уж? Всё кончилось и никому не нужна одинокая девочка-беспризорница, которая ничего кроме сомнительных чудес предложить и не могла. Все так или иначе нужны, у каждой – своё дело, но только не у неё. Она стучится в дома, но никто не хочет впускать в дом беду, её даже не удостаивают ответом. Обидно и горько. В итоге Клара забирается в одну из оставленных квартир, сворачивается там так, чтобы не нашли, даже если бы искали. Ткани, в которых Клара прячется от холода, пахнут смертью, болезнью, кровью – но выбора ей не предлагали. Правда от холода не спасают ни стены, ни то, что когда-то было одеялом – приходится прибегнуть к остаткам твирина. Пить в одиночестве – отвратительная идея. - Твоё здоровье. – Кажется, голос знакомый. Послышалось ли? Странно – в бутылке ведь было дай Бог – на один глоток, столького для опьянения не хватит. А может всё это просто от усталости. Но алкоголь своё дело сделал – согрел все кости, сжал лёгкие, навеял сны – наконец спокойные. Небесная сеть, раскинутая от одного края небосвода до другого, ловя косяки мыслей, слов и снов. Всё это смешивается, сети натягиваются и рвутся, огромные потоки образов срываются прямо на неё, Клара захлёбывается во всём этом. Пробуждение – иглами по всему затёкшему тему. Открывать глаза совсем не хочется, от собственной слабости – или от голода – сводит скулы от тошноты. Вокруг – тишина. Прошло всего-навсего часа полтора, и она не выспалась, но сон больше не возвращается. Клара кутается в свою курточку, забирается на подоконник, смотрит в небо – серое и пресное. Руки её почему-то пахнут кровью. Они все… в каких-то шрамах? Оттого и пахнут так, наверное. Не хочется совсем ничего – непривычное ощущение – оно не похоже на простую хандру – это похоже на бесконечную пустоту, холодную вину. Оно противно Каре. Необходимо встать, откинуть всё бесполезное и идти… Идти куда? Идти… зачем? Ей некуда идти, незачем спешить. Она осталась в одиночестве. Хочется кричать, выть – я всё ещё тут, существующая и живая. К кому пойти ей, у кого найти утешение? Нет теперь никого. Мысль Аглаи казалась всё более привлекательной. Уехать туда, где она будет хоть каплю нужна. Утро наступает неожиданно – солнечные лучи слепо ударяются о мутные окна, Самозванка щурится, прикрывает пятернёй глаза, в которые словно насыпали песка. Нужно было поспать дольше, но разве она думала об этом? Начинается очередной день, не наполненный ничем, кроме пустого шатания по улицам. Зачем всё это, зачем выходить вообще? Девочка опускается на грязный матрас и тихо сипит – странное желание – завернуться в своих чувствах, так чтобы остался один неподвижный кокон. К сожалению, так сделать нельзя. Нужно занять себя хоть чем-то. На улицах стало холоднее, люди пытаются не задерживаться снаружи. Изо рта Клары вырываются маленькие облака пара. Мёрзнут ноги, щёки и нос – не до дрожи, но достаточно неприятно. Хотелось бы одеться потеплее – да только не будет же она красть – стыдно всё же. Безмятежное утро быстро разбилось о реальность. - Клара, а, Клара? – её хватает за рукав девочка, лет одиннадцати, явно из Ноткиновской компании, - Тебя того, Бурах ищет. - Что такое? – Клара от неожиданности подпрыгивает, смотрит напуганным зверем. – Что-то снова не так? И почему сразу если что-то не так – сразу я? - Откуда я-то знаю? – двоедушница пожимает плечами. – Сказала, мол, если увидим – сказать тебе что бы подошла, а что и зачем – не моего дела ум. – Она поворачивается на пятках и уходит дальше. Бурах не может искать её просто так – во время Вспышки эта врачея избегала её, как прокажённую, обходила за три квартала. Так что вряд ли сейчас она её ждёт, чтобы поблагодарить за всё то сотрудничество, что было между ними. Да и сотрудничества ведь не было как такового – только пара просьб – и то Клара больше просила. Дверь в «берлогу» Бурах тяжёлая, ржавая, поддаётся нехотя, Клара тихо сипит, наваливаясь всем весом, что бы открыть её. Неужели Самозванка так ослабла? - А я думала, ты постыдишься возвращаться на место преступления. – Артемия горько усмехается и делает пол-шага назад. Взгляду Самозванки предстаёт страшная картина – деревянный пол залит горько-пахнущей светло-бежевой жидкостью. - Я поняла, что случилось, но я-то тут при чём? – она всё ещё искренне не понимает. Хорошо, понятно, Артемия очень зла и это понятно – ведь столько жизней можно было уже спасти. Но почему как что так сразу Клара самая крайняя? Она вообще к убежищу Бурах и на километр не приближалась… Артемия хмурится, становясь ещё более грозной, нависая над девочкой. - - А вот при чём, - в большой, сильной руке гаруспини – крючок. Тот самый – с ручкой из кости, которые цепляет Клара на свою потрёпанную шаль. Самозванка в шоке замолкает, пятится спиной, поднимая серые глаза на Бурах. - Артемия, ты же знаешь, я бы не стала этого делать, совсем? Зачем мне это делать? – голос её давно не хитрый и не нахальный, он умоляющий. – Смотри мне в глаза, всю душу наизнанку выверни – не трогала я их! - Кто бы ещё мог оставить этот крючок? Только не говори что твоя сестра, я уже не поверю в это. Да и мне видно – у тебя пальцы изрезаны. – Кажется, Артемия не хочет разбираться в том, кто на самом деле сделал это. - Почему ты так несправедлива, я же не хочу зла вам! Никому не хочу, а вы… вы так… Её голос вздрагивает, но она мужественно прикусывает губы, сдерживая злые слёзы. Её никто не послушает, конечно же… Артемия отворачивается от неё, привычным движением расставляет бутылки. - Хорошо, допустим. Допустим, это сделала не ты. – Артемия пытается быть спокойной. – Тогда есть два вопроса – откуда тут – именно твой крючок, и от чего у тебя пальцы в ранах? Самозванка грустно вздыхает и всхлипывает, вытирая грязный нос таким же грязным рукавом. - Да откуда мне знать? Всё моё – у меня, ничего не теряла, никому своё – не отдавала. А шрамы откуда – не знаю. Просто взяли и появились. – Она не знает, действительно, хотя понимает, что это как раз и звучит подозрительно. - Чёрт с тобой, иди, золотая рыбка. И чтобы не появлялась здесь рядом больше, понятно тебе? Молчание повисает тяжёлое. Клара не понимает – почему именно она. В чём её вина? Неужели её ещё и возненавидят? Эти мысли не дают покоя, Клара думает их, не замечая что выходит глубоко в степь. Она ложится там, прямо посреди, сворачивается калачиком, поджимая колени к груди, и позволяет себе выплакать всю эту несправедливость, всю боль. Земля холодная, твёрдая, вряд ли теперь её услышит. Вот бы замёрзнуть и уснуть вместе с ней – только если земля проснётся по весне, то Кларе бы хотелось не просыпаться никогда. Небо пустеет – ни облаков, ни звёзд, а солнце то ли встало, то ли уже зашло. Время словно бы остановилось или перестало существовать вовсе. Ей не верят – наверное, это справедливо и всё же заслуженно. Вдруг это она действительно разбила панацею и просто забыла об этом? А может все просто решили, что можно вести себя несправедливо по отношению к ней – ведь она лже-святая, она не оправдала стольких надежд и дала так много пустых обещаний. Это ведь, получается, заслуженно? Но всё равно в груди от того кровоточит сильно и чувствуется буквально детская обида, от которой хочется топать и кричать, торговаться, и, стуча кулаком в стену, заявлять о несправедливости. Но Клара уже взрослая, и потому она поднимается с холодной земли, вытирает последние слёзы и идёт в сторону Города, который от неё стыдливо отворачивается, как от юродивой. Люди, конечно, не сторонятся, но за спиной шепчутся дети – а их мнения намного важнее, и если отвернутся дети, то Город перемелет да пыль выплюнет. Она лжёт сама себе, правда ведь? Она не уснёт этой осенью, и не уснёт ещё множество осеней после – ей не дадут такую лёгкую смерть. Нужно просто встать и пойти, так почему не получается? Быть нормальной вроде как совсем просто, так почему же не получается? Врасти корнями не получается, но и подняться невозможно. Звезды над головой такие яркие, чистые, звонкие. Клара закидывает голову, разглядывая их. Нет в них ни судьбы, ни смысла – они сияют, но так пусто… Данковская говорила постоянно что у звезд – мёртвый свет. Самозванка раньше не понимала, что это значит – а теперь, кажется, поняла. Мёртвый – потому что бесполезный. Значит, получается, Клара тоже мертва? Как же всё непонятно. Рядом с ней чувствуется чьё-то присутсвие. Слишком чужое, родное, неживое.