Я хороню сестру.

Запястье сковывает боль от отдачи. Револьвер – не детское оружие - не для такой маленькой руки. За выстрелом последовал лишь оглушительный щелчок повернувшегося барабана. Висок покалывает запах пороха. Клара открывает глаза. Нет больше отражения, только тихий свет, пробивающийся сквозь пыльные занавески. Капли крови на полу. «Разломить» револьвер оказывается не так сложно, раны протягивают сквозь руки алые нити, заставляя пальцы судорожно подрагивать. Патроны есть. И следующий выстрел прострелил бы все её страхи, надежды и сомнения. Точка. Клара поставила в своей истории точку. Перевернула страницу, и начала новую главу. Если ещё поспешить, интересно, успеет ли она на поезд? Что-то внутри восторженно дрожит, заставляя броситься вперёд, не чувствуя того как иглами впивается боль от ран. Но не смотря на всё в голове так чисто, словно всю тину что обвила её внезапно некая сила извне смогла разорвать, распутать и силой вытянуть Самозванку на свет Божий. Всё кажется таким простым и понятным, словно бы и не стоившим всей её ненависти к себе и невероятной боли, что так долго не могла вырваться и бродила оттого до пьяного состояния. Боль настолько резкая, что Клара запинается пару раз, сдавленно сипя, покачиваясь и сцепляя зубы. В голове не сходится – почему она делала это? У неё же была причина, по которой она могла внезапно, в приступе слепой ярости причинить себе такую боль… неужели она правда верила что это поможет ей? Люди смотрят на неё в шоке. Действительно, она выглядит сейчас странно и непонятно, вся в крови, в ранах – глубоких и не очень. Да и чёрт с этими людьми, не их это ведь дело, а ей нужно спешить – по ощущениям времени совсем мало, а ведь его может быть и нет совсем – у Клары нет часов что бы свериться с ними. Улицы, тупики, проходы и арки – Клара знает их как линии на собственной руке, и потому не сбивается, не плутает, и камни под ногами словно сами по себе складываются так, что ведут её потоком к Станции – огромной, несуразной пуповине, к которой, так или иначе, стекается вся кровь Города. Сердце заходится в волнении – сладостном и тревожном – перед неизвестностью впереди. Огромный, тяжёлый механический зверь тяжело шипит, набирая воздуха в каждую свою холодную часть, что бы в следующую секунду дать им ходу, что бы они внезапно зашевелились, превратившись в одно целое. Уходит. Но сейчас хочется злобно вцепится руками и ногами в шанс – пусть даже и иллюзорный - внезапно сорваться в неизвестность. Вперёд, вперёд – подгонять себя, подстёгивать, отталкиваясь носками от шпал. Есть ещё шанс взять и заскочить. Мерный стук колёс о железо, словно разрубает сердце, покойное и сильное. Пальцы судорожно сцепляются о железо поручня. Теперь главное – не отпустить, быстро поднять ногу – зацепиться об ступень. Вторая нога поднимается, Клара опускает глаза – смотрит как всё быстрее начинает вертеться земля. Она успела. Самозванка подтягивается, позволяет себе отдышаться. Стук ускоряется, поезд начинает сильнее ходить из стороны в сторону и Клара последний раз бросает взгляд на Степь, которая начинает всё быстрее проноситься перед глазами.

***

Клара тихо тыкается носом в платок – последний крючочек в сердце из Города. Он пахнет испещрёнными морфием пальцами Катерины. Она немного тоскует и сильно скучает – думается написать письмо, длинное, тёплое, наполнить его всей своей заботой и волнением. Иногда острая железка, заграждающая один из клапанов сердечных дёргается, особенно часто – по ночам, когда снится небо – такое небо какое было только над пронзённой Иглою землёй, когда думается о той тяжёлой двери, что вела в половину Катерины, и о её пальцах, сухих но сильных. Голос, удивительно, почти забылся. Она никогда не думала что будет скучать – по крайней мере, так сильно. Не столь что хочется вернуться, нет, просто иногда будоражат сны, наполненные мутным кровавым Горхоном и запахом перезревшей твири. И просыпается она с распираемым сердцем, волнующейся кровью, качающей по венам сладостные воспоминания о многих вёснах и летах, которые словно и не принадлежат ей. Все свои мысли она записывала в письмах – сначала просто что бы выразить свои чувства, а потом она решилась послать их в Город. Ей ответили. Катерина стала присылать письма, в которых среди строчек читается усталость. Всё тише и тише звучит её голос – хрипловатый, словно ей всегда не хватает воды. Клара бы хотела слышать его лучше и обещает – на каникулах приехать. Хотя бы ненадолго, но просто увидеться. - А всё же, лучше было остаться. – Отражение опускает голову на стол, вздыхает. – Остаться и не шевелиться, застыть и перестать дышать. Голос её звучит меланхолично и так же тоскливо, как звучал бы Кларин голос. - Там ведь сейчас хорошо, наверное. И снег, и покой… - Угу… - Клара садится напротив, прикрывает глаза. Разливает чай, греет руки, задумчиво смотрит внутрь чашки, наблюдая за вихрем чаинок. – Всё спит, никто никуда не спешит… и можно самой провалиться в небытие. Катерина пишет, что всё постепенно стряхивает с себя сажу, и мне радостно от этого всё же. - А я думала, что тебе хотелось бы вытряхнуть всё это поскорее из себя. - Я думала, что ты оставишь меня в покое. – Клара тихо фыркает и делает глоток чая. Знает, что не оставит, что будет всегда так – безмолвной собеседницей, отражением чего-то что самой Кларе не понятно и не подвластно. – Но вот мы всё ещё тут, сидим и говорим. - Ты не хочешь меня видеть но и без меня не справишься. Скажи мне, ведь без меня ты просто не знаешь, как жить? Горькая правда. Клара понимает, что без близницы она была бы… просто нормальной человекой, но с другой стороны если бы внезапно всё это исчезло, стали бы бесполезны все те маленькие ритуалы что день ото дня запускают солнце по небосклону и запускают шаги по брусчатым улицам. И внезапная свобода от них внезапно ужасает. - Не будем об этом. Я не хочу об этом. Никак. Клара поднимается, отставляя чашку с недопитым чаем. Всё, что ей хочется сейчас – это просто завалиться и дать своей голове отдых. Не думать об учёбе, мысли о которой постоянно лезут – особенно о том, что сегодня она ничего не сделала из того, что необходимо. Но эту тревогу Клара как-то научилась мастерски игнорировать. Забраться с головой под одеяло и закрыть глаза, мысленно составляя текст письма, за которое она сядет завтра. Или тогда, когда выкроит время… «Всё хорошо. Всё стало лучше, и наверное, так, как сейчас – и правильно.» Клара сипит, переворачиваясь на другой бок, и вновь закрывает глаза. Сон наваливается тёплым войлоком и все мысли, которые хотелось или нужно было бы додумать вмиг обрываются тьмой сна утомлённой ребёнки.