Я хороню сестру.

Хочет ли она? Хочет ли она этого взаправду? Клара обнимает себя за тонкие колени. Ей нужно решить, понять… неужели поезд приехал так скоро? Неужели ей нужно решать? Она сейчас в тишине и покое. В столице будет шумно, её будут дёргать, она будет всем должна и, в конце концов, её разорвут на тысячи ошмётков голодные зубы безразличия и брусчатых улиц. А если она останется тут? Чего ей ждать? В этом-то мёртвом и пустом городе, выжженным до пепелища, разграбленным болезнью, где никому она не нужна вовсе. Она мечется, как птица, между стеною и пожаром, не зная – то ли разбиться, то ли сгореть. Решения этой загадки словно бы и не существует. - И что делать собираешься? Капля. Двойник. Словно кто-то вышла из зеркала и сейчас смотрит на Клару мёртвыми глазами. Она сидит напротив, поджав подранные где-то колени. - Уходи. Тебя не существует. – Клара обнимает себя за плечи и смотрит хмуро и тяжело. - Не существует? – тихое хихиканье, отраженье прижимает рукав к губам, что бы заглушить его. – Значит, это ты панацею разбила? Значит всё, что ты валила на меня – на самом деле твоя вина? Столько смертей, столько крови и всё вот… на твоих руках. – девочка перебирает её пальцы, хитро искривляя губы в жутковатом оскале. - Я… я… - Клара застывает, пытается вырвать руку – ан нет, сестра так крепко сжимает пальцы – они аж белеют. - Не сбежишь. От всех сбежишь – не от меня. Отвечай. – Это приказ. Он говорится тихо, но зло – цедится сквозь зубы. – Это твоя вина? Вина… вина. Да, это её вина, правда ведь? И Катерина – её вина, и все смерти, и весь тот ужас, который она сваливала на сестру, и даже сама её сестра. Она сходит с ума? Да? Она просто ненормальная, и тогда всё становится понятным. Боже, какая она жалкая… и за что она боролась вообще? За идею? За то, что бы спасти всех? Ведь, главное, не спасла совсем. Никого. Ржавые шестерёнки тихо скрепят, щёлкают. Не смазанные никем они не могут больше давать жизнь всему этому пятну посреди бескрайней Степи. - Получается, моя… По грязным щекам стекает слезинка. Как нелепо, как жалко и больно. В горле перекрывает рыдания, не получается сделать вдох. Чтобы слёз больше не было, Клара чуть приподнимает голову и пытается сделать глоток воздуха. Вдох получается судорожным, грудная клетка нехотя раздвигается, судорожно, оставляя ощущение скованности. Не вдохнуть-не выдохнуть, чувствуется рыбой, выброшенной на берег и с исступлением смотрящей стеклянным глазом. - Ну и к чему эти слёзы? Себя, что ли, жалко? Ну, ну… неужели ты заслуживаешь жалости к себе, подведя всех. Катерина помрёт от морфия, Артемия потонет в болоте местных ритуалов… зачем переводить ценные цвета на серый, жалкий, всеми забытый городишко? Тут никто никому не нужен. Клара пытается вдохнуть и из горла вырывается тихое рыдание. - Других… жалко-о-о… - одна рука немеет а второй девочка пытается вытереть слёзы. Размазывает их ещё больше и пачкает рукав соплями. - Ну кого ты обманываешь, м? Тебе только себя и жалко. Твоя жизнь просто зазря потеряна и растрачена на других. Ты раздеребанила своё сердце на других, но ты вовсе не пеликан. Твои старания оказались бесполезными. Катерина отравит себя морфием – жалкое зрелище, она уже выглядит, как труп. Глаза впали, кожа уже давно серая. Интересно… скоро её закопают под землю? А Сабуров потом сопьётся, точно тебе говорю. Он слишком жалок, даже так, а после того как Катерина помрёт, совсем сломается. Грифа? Ты посмотри на неё. Её кончина – с пером в боку, в какой-нибудь пьяной стычке. Её потуги выглядеть грозной бандиткой просто жалки. И смерть её будет такой же. Лара же просто возьмёт и сгниёт и ничего от неё не останется по следующей весне… и ты всё ещё пытаешься спасти кого из них? Никого ты не спасёшь, мнимая чудотворица. Ты уже тонешь. Клара вырывает наконец запястье, покрасневшее, плавно перетекающие в мертвенно-белые кончики пальцев. Растирает кожу, пытаясь восстановить кровоток. Пальцы поддаются разуму лишь через несколько минут. - Больно? - Нет… - Клара понимает. Она не чувствует боли. В удивлении подбирает осколок стекла и бьёт себя по руке. Рука дёргается, стекло окрашивается кровью, но Клара

не чувствует

боли.

Совсем. Словно что-то отрубило все чувства. - Что со мной? – Голос девочки внезапно вздрагивает, она закрывает своё лицо ладонями, начиная тихо и протяжно выть. - А вдруг это ты умерла, а я ещё жива? И всё это лишь игра твоего сознания. - Но я сожгла тебя. – Клара пытается придать голосу решительности. - Но, как видишь, я тут. Я материальна. Материальна. Об этом напоминает покрасневшая кожа. - Тогда я отправлюсь в Столицу. Прочь отсюда, как можно дальше, сквозь Степь… - Клара сама в это не верит, но сейчас она хочет доказать самой себе что есть ещё какие-то жалкие причины продолжать бултыхаться. Ведь иначе она захлебнётся в чёрном потоке отчаянья. - Разве? – Самозванка тихо хихикает, укрывая свою ухмылку ладонью. Ей смешно, или безразлично. Ей нравится не то, что сестра захлёбывается в истерике, а то, что она высказывает все потаённые мысли, которые Клара пыталась затолкать как можно дальше в подкорку сознания. – Ты веришь в слова инквизитессы? А зря… и она полагается на тебя зря. Ты ей ничем не поможешь, и в конце концов её вздёрнут, или расстреляют. Или отравят – кто знает эти подпольные игры в инквизиции. Прими это, наконец. Ты – Самозванка, раздеребаненная и никем нелюбимая кукла. Столице ты совсем не нужна, она тебя перемелет, как мелкий песок, и кинет в океан такого же песка. Ты растворишься, забудешься. Ты не нужна там никому. Девочка без имени, без возраста, без образования. И без своих хвалёных «чудес».

Клара застывает.

Все её мысли, все её страхи, всё это вскрывается, как гнойные нарывы под скальпелем хирурга-недоучки. Безжалостно давит сестра, сжимает горло непроходимым отчаяньем, перекрывавшим весь беспомощный вой. Оно выплёскивается в судорожной дрожи и ощущением того, что кто-то затолкал твири в лёгкие. В голове ярость и ненависть, чистые, захлёбывающиеся в бесконечной и болезненной агонии. Клара знает только один выход. Это её вина, и она должна понести наказания. Удар, удар и ещё удар, они приходятся хаотично то на руки, то на ноги, но не один крик боли не вырвался из нутра. Она словно не чувствует всё в злости на себя. Уроборос, который, в приступе беспомощности давится собственным хвостом, и пытается не задохнуться. Слабость сковывает конечности, девочка устало сползает и отпускает окровавленный осколок. Беззвучно открывает рот, судорожно хрипит, лёгкие распирают вцепившиеся зубами рёбра, сердце хочет то ли остановиться, то ли разорваться. Звук исходит из самого нутра, жалобно так, раздирая воздухом гортань. - Ну что, проплакалась? У отражение лицо всё такое же спокойное. Безразличное. И голос не злорадный, не весёлый, не сочувствующий. Клара пытается подняться, слабо кивает. - Угу… Ответ какой-то никакой. Безразличный. Девочка опирается спиной о стену, закрывает глаза, и делает первый спокойный, глубокий выход. Холодно. - Не знаю. Не знаю, куда дальше идти и что делать. - Не знаешь? Посмотри. У тебя есть выход, и ты его видишь. Дуло револьвера заманчиво выглядывает из платка, на краю которого аккуратно вышиты инициалы «К.С». Клара касается обжигающего подлунным светом металла.

Выход?

Она его поднимает. Тяжёлый, кисть болезненно выгибается, пальцы чуть дрожат, удерживая его. - Сколько патронов? – Самозванка вытягивает шею, по-змеиному вытягивая руку, пытаясь прикоснуться. - Не знаю. Такое простое устройство. Барабан, дуло, рукоять. Оно нажатие, на которое Кларе потребуется сделать усилие, и всё. Орудие убийства, беспощадное и точное – в руках умельца. Наверное, это оружие Александра… было. - Посмотри. Что бы наверняка. - Нет, пусть так. Дуло. нажатие на курок

Выстрел.