Террор

      Сначала она пыталась выбить стекло. Быстро очухалась: Кагыр пожалел, что не пристегнул её к сиденью. Она металась по салону и пыталась что-то кричать охрипшим от крика и дыма голосом — привлекала внимание. Она пыталась дотянуться до приборной панели, Кагыр отпихнул её рукой и резко вдавил педаль газа — её отбросило назад на сиденье. А когда она через подголовник накинула ему на шею цепочку от наручников, Кагыр свернул на обочину.       «Эскалейд» встаёт, как вкопанный, словно жеребец, которому резко натянули поводья — Кагыр едва не влетает лбом в руль, зато Цири, въехав лицом в кресло водителя, ослабляет хватку, и Кагыр, соскользнув вниз по сиденью — благо, что места много, его длинные ноги вмещались только во внедорожники — высвобождается.       — Достала... — зло выплёвывает он, распахивая пассажирскую дверь.       Кагыр работает на автомате, убавляет эмоции на минимум: в ход идут строительные стяжки, провод и кляп: Кагыр обматывает её, словно куклу вуду, и вытаскивает на улицу.       — Ты не тронешь меня...       Неужели она боится, что он её изнасилует?       — Захочешь обратно в салон — постучи три раза.       Он сваливает её в багажник, лёгкую, как пушинку, грубее, чем собирался — психанул — и тут же жалеет об этом. Когда он захлопывал крышку, то на миг провалился в её бездоннные зелёные глаза, полные ужаса. Она его ненавидела, она его боялась. А он... Впервые Кагыр не ощущал от чужого страха триумфа, впервые чужой страх его тяготил. Кагыру хотелось скорее выполнить эту выблядскую миссию, которая сожрала ему все нервы, а там будь, что будет. Только вот это «скорее» затягивалось.       Эмгыр дал ему странные указания насчёт девчонки: передвигаться наземным транспортом, избегать крупных магистралей, отослать свою кавалерию на разведку, везти её одному и самолично, быть на связи 24/7. Стефан Скеллен — главный по внешнему наблюдению в «Нильфгаарде», который связался с ним часом позже, был чуть более многословен: по краям границ сфер влияния активизировались «северные», и, кроме того, кто-то вёл их след в след. Скеллен ничего больше не добавил, но Кагыр понял, что этого кого-то Эмгыр — большой мастер многоходовок — собирается взять. И взять на живца. С этим условием уровень сложности задания резко взлетел вверх. И его мнения, конечно же, никто не спросил.       Кагыр не проехал и двух миль, когда услышал сзади три едва различимых стука. Она сдалась.       Растрёпанная, испуганная, с красными, мокрыми глазами, Цири пытается укусить его, когда он выдёргивает из её рта кляп.       — Чем ты меня накачал, меня тошнит.       Она не говорит, а рявкает: отрывисто, грубо, сухо. Виноват, конечно же, кляп и дымовые шашки, которыми Кагыр выкуривал «Крыс», и это её рычание ему словно наждаком вдоль позвоночника. Ему до сих пор не верится, что она вот, на расстоянии вытянутой руки, связанная и беззащитная — такой он уже видел её в одном из своих бредовых снов, там под тремя ярдами земли, да только ситуация была немного... иной.       Он со стыдом отводит от неё глаза.       — Могу химическую формулу назвать, тебе это как-то поможет?       — У меня озноб.       — Скоро пройдёт, — Кагыр тянется к дорожной сумке на переднем сиденье, достаёт бутылку и отворачивает ей крышку, с хрустом, словно чью-то шею, подносит к её лицу. — Выпей воды, полегчает.       Она брезгливо отворачивается, подаётся назад. Боится.       — Я ничего из твоих рук не возьму. Заедешь в магазин так, чтобы я видела...       — Цири, пей. У нас чёткий маршрут, никаких остановок...       — Да класть я хотела на ваш маршрут...       Кагыр молча толкает её обратно к багажнику, берёт за плечи и пытается насильно усадить на кромку его раскрытой пасти. Её близость отчего-то нервирует, будоражит, её одежда даже статическим током бьётся — Кагыр даже вздрагивает от неожиданности, думая, что она себе какое-то хитрое оружие вшила под кожу. А ещё она в одних пижамных штанах и в одной футболке, и от холода у неё соски вздыбились под майкой... Не смотреть вниз. Он бы предложил ей куртку, да разве она согласится? «Самая опасная убийца континента» сейчас всего лишь ёж в лисьей пасти — всё ещё колючая, но пойманная без единого шанса спастись, если только лис — Кагыр — не допустит какой-нибудь дурацкой ошибки. А он не допустит.       — Не надо! Там дышать нечем! — она балансирует на краю, пытается сопротивляться, а в мокрых глазах плещется  страх напополам с плохо скрываемым отчаянием...       — Тогда веди себя нормально, обещаешь?       — Да, чёрт тебя дери! — кричит она прямо в склонённое над ней лицо, глядя прямо в глаза. Зрачки её расширяются — Кагыр замечает — перекрывая болотистую зелень радужки. Она боится его. И Кагыру это отчего-то ни хрена не нравится.

***

      — Зачем я вам нужна? Выкуп? Не у кого выкупать.       Цири борется с медикаментозным сном, во рту привкус химической блевотины, у неё кружится голова, а перед глазами муть и мошки, и крылья на его загривке, кажется, хлопают в полёте. Хищная птица кружит над добычей, планирует и летит камнем вниз, а после взмывает в небо с дёргающейся добычей в остром изогнутом клюве — Цири ловит цветастый глюк при одном взгляде на его открытую шею.       — Эмгыр хочет поговорить с тобой.       Она видит его в прогале между передними сиденьями, прикованная наручниками к противоположной, конечно же, заблокированной двери. Она видит его и отмечает, что он похож на неё, на эту хищную птицу. Цири таких лиц никогда не видела, хоть и перевидала за свою короткую жизнь немало: вытянутое, скуластое, с широкими нахмуренными бровями. Глаза в отражении зеркала заднего вида кажутся ей тёмными провалами, а в глубине — блеск льдисто-голубого льда, холодного до ожога, острого, словно лезвие.       — О чём?       Он взглянул на неё, и Цири, вспыхнув, резко отвела глаза.       — Я не знаю.       Он худой, но жилистый. Высокий. Сильный. Он изучил её, он просчитывал её действия на два шага вперёд. Её преимущество в бою было мнимым. Он был хитрее и расчётливее. Она не справилась бы. Ведь не справилась бы?       — Пытать меня будет?       — Я не знаю.       — Что ты вообще знаешь?! Тупая шестёрка. Тупая, безмозглая псина...       От бессилия она взрывается, а после прячет злые слёзы и замолкает, чтобы не выдать дрожью в голосе своего состояния. Потому что такому, как он, бесполезно давить на жалость.       — Можешь крыть меня сколько угодно и как угодно, если тебе от этого легче.       Ей хочется огреть его бутылкой по башке, вот тогда ей точно полегчает. Но у неё связаны и руки, и ноги, да и во рту недавно был кусок вонючей тряпки — её обложили со всех сторон, и от этого отчаяние встаёт комом в горле, не даёт дышать. Ох, Геральт, папа, единственный, последний родной человек, хорошо что ты не знаешь, что все твои уроки пошли псу под хвост...       Темнеет. Оранжевый круг солнца торчит над землёй ополовиненный, с востока надвигается синюшная туча — опять быть дождю. Цири крепче прижимает локти к корпусу, колени друг к другу и шмыгает носом. «Нильфгаардец» включает в салоне обогрев, сиденье под ней стремительно теплеет, колючий холодный воздух становится комфортнее. Цири вжимается в диван и дальше, насколько это возможно, отворачивает лицо, чувствуя себя бабочкой под лупой — он втихую наблюдает за ней, иначе это проявление «заботы» объяснить нечем.       — Через час у нас остановка. У тебя будет еда и тёплая одежда.       Цири хочется плюнуть ему в ответ что-нибудь о его охренеть какой доброте и заботливости, и что от этой доброты и заботливости у неё до сих пор ноет запястье и спина и узлом сворачивается желудок. Но у Цири словно бы закончился яд, и усталость свалилась на неё и придавила бетонной плитой. Отчаяние и страх выпили из неё силы, да и страх почти ушёл, оставив после себя пустое и гулкое «насрать».       — Может, просто отпустишь меня, а?       — Прости, но этого не могу.       Сейчас у неё нет сил бороться, но она найдёт выход, обязательно найдёт, и этот хищный профиль с неким подобием кривой примирительной полуулыбки больше не будет в такой опасной, до одури пугающей близости.