Террор

      За пять часов в пути Цири пыталась сбежать дважды: на заправке возле туалета взяла в заложницы девчонку, мывшую сортир, и потом, в тихой придорожной закусочной, когда украла со стола вилку. И как только он не заметил... Впрочем, оба раза ему удавалось выйти из положения, благо, в полицию никто не обращался — они были на «своей» территории, а вилка в конце концов уступила всё тому же пистолету. Цири успела ткнуть его в запястье, но тем только разозлила — Кагыр со стыдом вспоминает, с каким наслаждением вжимал ей дуло в висок и как сильно стягивал её тонкую шею в сгибе локтя. А ещё со стыдом он вспоминает её маленькое, но твёрдое, жилистое тело, которое он чувствовал каждой клеткой организма, каждым нервом... После, руля два часа кряду, Кагыр расчесал себе плечо почти до крови, рядом с тем местом, куда Цири ранила его два года назад, словно тик какой словил. Рядом с ней и не такое возможно — Кагыр поклялся сам себе, что больше ни под каким предлогом не снимет с неё наручники.       Цири равнодушно смотрела в боковое стекло, провожая взглядом стекающие капли — пейзажа не было видно из-за ливня, Кагыр сам едва видел дорогу, несмотря на то, что дворники работали, как ненормальные.       — Надо остановиться переждать.       — Ты моего мнения спрашиваешь или перед фактом ставишь?       Кагыр вопрос-вызов игнорирует. Ему нужно отдохнуть, он не спал больше суток, но он плохо представляет, как это сделать в такой люто напряжной компании. Вели Император переправить её самолётом, Кагыр бы уже валялся в собственной постели, пребывая в глубоком, безмятежном сне... Хотя — он почти уверен в этом — ему снова бы снилась эта чёртова девчонка.       — Я бы предпочла разбиться к чёртовой матери.       От неё разит смертью, она смерть притягивает, суеверие Фрингильи вдруг возникает в голове колодой карт Таро. Кагыр злится, Кагыр разбиваться к чёртовой матери не собирается, поэтому через полмили сворачивает к первой попавшейся табличке «Мотель».       Конечно, можно было не рассчитывать на отдельный номер, однако, перспектива провести полночи в компании нильфгаардского ублюдка и огромной двуспальной кровати стала для Цири тем ещё испытанием. В голове гуляли разные мысли, одна дурнее другой, Цири пыталась поймать за хвост хоть одну, но они разбегались, словно потревоженные насекомые.       Она вспомнила, как Мистле пытала её болью и унижением, лишая невинности. Словно мясник, она потрошила её вагину пальцами, утверждая, что эта дурацкая плёнка ещё один, дополнительный способ мужичья поиздеваться над женским полом. Мистле была убедительна и Цири не сопротивлялась, но где-то в глубине подсознания отдавала себе отчёт, что Мистле просто проецирует на неё свою историю. Но эту боль и кровь на её пальцах запомнила навсегда.       Вспоминая это, Цири чувствовала себя голой, хоть была в джинсах и толстовке с ещё не отрезанным ценником.       Она вспоминала, как отпросилась у «нильфа» в туалет, чтобы переодеться и как потом схватила уборщицу и пригрозила свернуть той шею, если он её не отпустит. В его глазах тогда не было злости, только усталость и разочарование от того, что она так отвечает на его заботу. А ведь он пытался облегчить её плен, как мог.       Она вспоминала, как он размякал, когда она слишком долго смотрела ему в глаза — а она научилась смотреть, преодолевая страх — и как сглаживались его хищные черты, когда она вела себя, как пай-девочка. Быть может, с ним сработает иная стратегия? Быть может, у этого выблядка ещё сохранились остатки совести?       — Скажи мне... скажи, что сам думаешь. Зачем я ему?       Она пристаёт с вопросами, когда он ворошит дорожную сумку, предусмотрительно пристегнув Цири наручниками к жестяной спинке кровати.       — Он сказал, что у нас есть для тебя вакансия.       — Ха, буду резать котят?       — По-твоему в «Нильфгаарде» режут котят?       Он бросает на неё укоризненный взгляд и возвращается к сумке. На столе взблёскивает чёрный пистолет и четыре обоймы. В «Нильфгаарде» не режут котят, там режут людей, и да, её навыки могли бы им сгодиться, только вот...       — А если я не захочу?       — Эмгыр умеет быть убедительным.       Он раскладывает оружие с дотошной правильностью отличника. Цири бы на его месте всё покидала, куда попало, Геральт всегда на это ругался...       — А что, если эта вакансия в его спальне? Я слышала, про него говорят, он конченый. У него пыточная своя под землёй. А если он меня свяжет и...       Она замечает, как на лице его дрогнул мускул и зло блеснули глаза. Он зависает над столом, глядя в пустоту, а после возвращается к своей монотонной работе. Значит, не всё равно. Стоит попытаться продавить его психически, раз отбиться кулаками не выходит.       Эта жажда жизни у неё в подкорку вшита, она умеет приспоспосабливаться, и если надо, даже паразитировать, у неё чертовски устойчивая психика, либо она не замечает деформаций, потому что они встраиваются в неё автоматически. «До последней капли крови», — так любила говорить она. Бабушка. Северная Королева. Глава крупнейшей ОПГ по ту сторону континента. Как жаль, что Цири так мало её знала, Калантэ могла бы многому её научить.       — Тебе меня не жаль?       — Я знаю про пыточную в подвале. И больше туда не хочу.       Тишина заползает в уши ватой, оседает на плечах тяжёлой глыбой. Что она вообще о нём знает, об этом «нильфгаардце» с татуировкой хищной птицы на перекрестье шеи и плеч? Ничего, даже имени. Он никто, всего лишь пешка в чьих-то грандиозных планах. Эмгыр — вот кто его руками сломал ей жизнь, и это его она должна ненавидеть. А этому парню... Сочувствовать? Дерьмо собачье, не иначе, как башкой ударилась. Он делал и делает всё со знанием дела, он заслуживает огнестрельной дыры в груди, а не сочувствия.       — Тогда принеси мне выпить. Хотя бы.       Он выпрямляется, осматривает комнату, бросает взгляд на Цири. Достаёт из сумки пару стяжек, направляется к ней. Цири вся подбирается, когда он садится перед ней на колени. Когда он осторожно касается её кожи чуть холодными пальцами. Она чувствует, как пластиковый шнур стягивает ей щиколотки, и жалеет, что вообще открыла рот. Кагыр уходит, оставляя её наедине с неизвестностью. А после возвращается с бутылкой виски и двумя стаканами.