когда корабли возвращаются домой

— Нет, — говорит Акааши. Как обрубает. Резко, равнодушно. Даже не отвлекается от накладной на музыкальное оборудование. — Почему нет, — начинает ныть Ойкава, — я вёл себя максимально прилично пятнадцать дней! — Достань голову из жопы и посмотри в лицо фактам, — отвечает Акааши, вздохнув. — Вздумаешь флиртовать с кем-то на вечеринке и тебя размажут тонким слоем по полу. Я тебя даже отскребать не стану. Врёт, конечно, но звучит угрожающе. Ойкава закидывает ноги на подлокотник кресла и подкуривает. Пытается делать кольца — пара видосов на ютубе, две статьи в интернете, — но ничего не получается. — Я могу делать, что захочу. — М. Удачи тебе с этим. — Ну же, Кейджи. Я не говорю, что собираюсь начать с кем-то встречаться. Я просто хочу, чтобы ты не мешал мне, например, танцевать. — Дома потанцуешь, — равнодушно обрубает Акааши. — Коноха! Иди сюда! У Конохи ещё более помятый вид, чем был у Ойкавы в Тот День. — Разорался, — бормочет Коноха. Конец его галстука закинут на плечо. Акааши мажет по нему внимательным взглядом и вздыхает. — Ты спал? — М, неа. Зато выпил американо. Четыре штуки, — бодро откликается Коноха и зевает. Ойкава продолжает пытаться сделать кольца из дыма. Он плохо спит последние две недели. Отвратительно даже. — Выглядишь ужасно, — сообщает Акааши, — поедешь сейчас насчёт гитар. Выясни, почему в накладной их пять, а по факту три. Тряси, кричи, хоть посуду бей, но узнай, какого хера нас пытаются обмануть. Коноха подходит к столу Акааши и склоняется над бумагами. Щурится. От него пахнет сигаретами и духами. Ойкава пытается понять, шанель это или нет. — Окей, съезжу, — Коноха вздыхает. Когда за ним закрывается дверь, Ойкава вновь говорит: — Мне нужно отвлечься. И если эта проклятая вечеринка единственный вариант, мне подходит. Акааши смотрит на него — густая, плотная усталость — брезентовая обречённость покрывалом на остывающий труп нормальной жизни, — и вздыхает: — Если облажаешься, я за тебя отвечать не буду. Ойкаве не нужно, чтобы за него отвечали. Ойкава хочет пожить для себя и забыть, что в груди что-то жжется — полынь и крапива, — чтобы жить дальше. /// Пока Микото и Куними делают ему укладку и лёгкий макияж — Акааши на фоне срется насчёт материала, из которого сделан костюм, — Ойкава листает соцсети. За последние две недели всё поутихло. Иногда, правда, Кихира выпускает восхитительные статьи с заголовком "новые подробности разрыва звёздной пары", но это терпимо. Возможно, ещё месяц или два — и всё будет нормально. — Тебя отвезёт Яхаба, — говорит Акааши. У него пот на висках. Челка дыбом стоит — не то от лака, не то из-за постоянного зачесывания пальцами назад. — Хорошо, — Ойкава пожимает плечами. За две недели он не написал ни строчки. Невыносимо хотелось выложить свою злость чернильным узором на бумагу — и не получалось. Он думал, что напишет целый альбом о них. Даже черновики были — листы рукописные, — и всё он сжёг в кастрюле на плите. Выглядело красиво. Горело — красиво. Наверное, он тоже по-своему красиво сейчас сгорает. Переговорив с Акааши насчёт выступлений осенью, Ойкава благодарит всех и идёт к машине. — Я подъеду через час после начала, — говорит Акааши, — постарайся не налажать. Ойкава закатывает глаза и хлопает дверью. Яхаба хмыкает. — Заебало? — интересуется он участливо. Ойкава устало улыбается ему. Не отвечает. — Поехали. /// После стандартного "покрасоваться на красной дорожке, пожать руки, поулыбаться, посмеяться, покивать" Ойкава наконец-то оказывается в главном зале. Первое, что навязчиво бросается в глаза — золотая люстра, инкрустированная крошечными бриллиантами. Ойкава приподнимает брови и хватает бокал с шампанским. Интересно. В центре стоят длинные ряды столов с угощениями — устрицы, креветки в кисло-сладком соусе, повидавшие жизнь улитки, равиоли, — и Ойкава морщится. Краем глаза он замечает Кисе и мрачнеет. Только его сейчас не хватает. Главное угощение вечера. Он ловит на себе несколько заинтересованных взглядов и очаровательно улыбается — трещит по швам изнутри как сломанный телевизор, — рычание застревает в горле. Ойкава успевает переговорить с Атсуму насчёт его последнего сингла — тот довольный и чуть ли не хвост павлином топорщит, — и с Сугаварой, который с несчастным видом смотрит на улиток. Сугавару он знает очень давно — даже дольше, чем Акааши, — ещё со времён учебы в университете, где Сугавара зачем-то пытался в педагогику на заочном. Потом жизнь расставила их по местам на шахматной доске — Ойкава ушел в музыку и писательство, а Сугавара со всем своим талантом к яду и добрым улыбкам пошёл в актерство. — Ты ненавидишь улиток, — замечает Ойкава, отпивая из пятого по счёту бокала. Он зорко следит за местонахождением Кисе. Мало ли что. — Я ненавижу такие мероприятия, — недовольно отзывается Сугавара. — Как ты? Ойкава в общих чертах и с присущим ему драматизмом рассказывает обо всём. Сугавара вздыхает. Его пытливым взглядом из-под небрежно залаченной челки можно убивать. — А я говорил, что Кисе тебе не пара. Ойкава практически булькает в свой бокал. — Ну да. Теперь я это вижу. Следующий момент он запоминает очень ясно — несмотря на не слишком ясное сознание, — потому что всё начинается именно в ту секунду. (тогда Ойкава этого не знал — но позднее, когда лето обнимет в приветствии осень и начнёт увядать цветами, поймет: всё началось тогда) — О, смотри, — удивлённо произносит Сугавара, — это же Иваизуми Хаджиме. — Кто? — Ойкава хмурится и оглядывается по сторонам, пытаясь уследить за направлением взгляда Сугавары. Получается с трудом. — Да, дорогой, ты совсем в своих четырёх стенах перестал воспринимать внешний мир, — Сугавара цокает языком. — Иваизуми Хаджиме, восходящая звезда в актёрской среде. Ото всех нас его отделяет пропасть, которую я называю природной честностью. Ужасное качество. Ойкава смеётся. Цепляется взглядом за небрежные тёмные волосы и слишком обычный чёрный костюм. Как банально, думает он. Иваизуми подходит к ним на минуту — кивает Ойкаве коротко, не желая, видимо, знакомиться так, как это делают люди, — и негромко разговаривает с Сугаварой о съёмках. — Ты бы хоть с моим другом поздоровался, — укоряет его Сугавара, а у самого в глазах веселье. Иваизуми смотрит на Ойкаву и вздыхает. — Всё в порядке, — он делает глоток. Шампанское начинает напоминать по вкусу подслащеную воду. — Я Ойкава Тоору, но сомневаюсь, что ты не знаешь меня. Иваизуми поджимает губы — эта губительная внимательность в лёгком прищуре, — и представляется: — Иваизуми Хаджиме. Я знаю тебя, ты прав. Увидимся, Сугавара. До свидания, Ойкава-сан. Через мгновение Иваизуми Хаджиме пропадает в толпе, и Ойкава даже не успевает как следует обдумать ни его появление, ни его поведение. — Привет-привет, — произносит кто-то, и Ойкава оборачивается. — Сугавара, вот уж не ждал. Даичи говорил, что ты устроил бойкот и не собирался даже носу показывать из квартиры. Сугавара морщится и бормочет что-то крайне нецензурное — не то "отъебись", не то "пошёл нахер", — а Ойкава с любопытством склоняет голову набок. У этого юноши какая-то необъяснимая красота есть — может, в его небрежной усмешке, может, в прищуре глаз, а может, в том, как он расслабленно стоит, закинув пиджак на плечо, — и Ойкава пытается понять, что именно в таких людях всегда подкупает. Он не выглядит как модель — скорее, как твой друг из студенческой поры, — но стоит один раз посмотреть и глаза отводить больше не хочется. — Куроо Тетсуро, — представляется он и протягивает руку. Усмехается. — Можешь не представляться, Ойкава, я о тебе наслышан. Ойкава морщится — внутренности в жидком огне от неприязни к таким фамильярным фразам, — и, пожав руку, тянется за новым бокалом. Наглый, харизматичный придурок, решает он. От таких надо подальше держаться. — Вот как, — ровно произносит Ойкава. Покачивает в своих пальцах бокал. Сугавара вздыхает. — И что говорят? — Тоору, — предупреждающе зовёт Сугавара. Но Ойкава поворачивает голову к Куроо и слегка склоняет её. Он знает, как люди покупаются на это движение — плавное, мягкое, — как пряди волос чуть спадают на лоб. Как его улыбка — нож у горла не чувствуешь, настолько всё кажется растушеванным, — завораживает людей. Куроо щурится. В его взгляде Ойкава замечает азарт. — Что ты напыщенный придурок, — лениво отвечает он, — ну, и про твоих бывших много говорят. Ойкава улыбается шире. Попался. — О, у меня огромный список, — мягко произносит он. — Но так ли это важно? Вспоминается Кисе с его улыбками и ярким смехом. Он был наполнен солнцем. Вот только солнце всегда сжигает людей, что подступают ближе, чем надо. Куроо неожиданно смеётся. — Ты прав, — говорит он весело, — бывшие всегда есть, без разницы в каком количестве. Ойкава отпивает из бокала ещё — голова немножко кружится, — и неожиданно улыбается своей настоящей улыбкой. Куроо смотрит на него, не моргая, и это просто хорошо. (может быть, рассеянно думает Ойкава, с ним не будет скучно) А потом тот внезапно спрашивает: — Хочешь сбежать? Ойкава оборачивается. Кисе с кем-то разговаривает неподалёку, но вряд ли видел его. Сугавара хмуро качает головой. Ойкава может представить лицо Акааши, когда он обо всём узнает. Плевать. — Хочу, — легко отвечает Ойкава и ставит бокал на стол. Куроо ухмыляется — веселье приливом — летучее довольство в уголках губ, — и берет Ойкаву под локоть каким-то привычным движением. — Как славно, что у меня есть машина, — говорит он. — Уедем и пусть все эти идиоты едят улиток. Ойкава смеётся. Вот она правда: за последние полгода его имя вываляли в грязи и презрении так, словно знали Ойкаву Тоору, а не человека на красной дорожке. Вот она правда: он хотел сбежать и забыть, кем является. (вот она правда: с самого начала Ойкава знал, что они прокляты. ведь ничего хорошего не начинается в машине для побега) /// Ойкава опускает стекло и высовывается из машины. Ветер тёплым целует лицо. Небо — высокая и тёмная чашка. Кто-то перемешивает в ней блёстки, что случайным складываются в созвездия. — Нет, — бормочет он, — ничего хорошего не начинается в машине для побега. — Что ты там бормочешь? — Куроо хлопает его по плечу, и Ойкава прячет кривую улыбку в сгибе локтя. В груди поселяется тоска — камни, щебенку на голову в осуждении — в бесконечном обсуждении с честностью, а правильный ли поступок, — и Ойкава откидывает голову. Чёрный галстук Куроо болтается на его шее. Хочется нестерпимо стянуть его. Это искра — разом яркостью по глазам, — и Ойкава смотрит на него, повернув голову. Куроо красив. — Давай сыграем в двадцать вопросов, — произносит он, заметив взгляд Ойкавы. Подмигивает. Тот фыркает. Вот же позёр. — Это так банально, Куроо. — Разве? — Немножко. — И как часто ты играл в двадцать вопросов? Спорим, что ни разу? Дорога призрачно-черной лентой вьётся всё дальше и дальше — шёлк Токио сменяется неровностью. В зеркале можно увидеть светлячки окон и машин вдалеке. Можно легко представить, что город существует вне времени — ничейный, пустой, — и Ойкава приглушённо фыркает. И он такой же — ничейный, пустой, придуманный герой чужой сказки, — мчится в машине куда-то далеко. — Ни разу, — соглашается Ойкава. — Ладно, попробуем. Чем чёрт не шутит, а? Куроо смеётся. У него приятный, бархатный смех — индиго и чарующая мгла, — и Ойкава прикрывает глаза. Куда они едут? Он представляет, как они проедут сквозь незримую границу между мирами, и мириады звёзд станут лишь цветами, что осыпятся на их головы. Они не вернутся ни на вечеринку, где всем на всех плевать — лишь склоки и голод до чужих трагедий, что бесплатными пьесами разворачиваются перед зрителями, — ни в Токио, оседающий ртутью эмоциональных болезней на пальцах. Июнь похож на душный бесконечный день. Сплошной ярко-выжигающий сетчатку день. Куроо похож на июнь. — Окей, — произносит он, — тогда… любимый мультфильм? Ойкава стягивает свою бабочку и откидывает её назад. Телефон тревожно подсвечивается и оставляет белое пятно на потолке машины. Акааши. — Рапунцель, — немного подумав, отвечает Ойкава, — красивая история. И Рапунцель классная. — Ого, — Куроо улыбается, и Ойкава видит очаровательную ямочку на правой щеке. Ужасно. — Не удивляйся, — он фыркает, — Рапунцель прекрасна. — Не удивляюсь, — Куроо улыбается чуть шире. Какая-то ноющая красота есть в этих улыбках. Хочется коснуться пальцами губ и спросить — эта искренность не болит? Не рикошетит пулей насквозь? — Окей. Твоё мнение насчёт титаника? — Красивая картинка, красивая музыка, смехотворный финал, — Куроо чуть поворачивает голову. — Бедная дверь. Ойкаву разбирает смех — мечется в груди солнечными зайчиками щекоткой, — и он кивает. — Понимаю. Они разговаривают о ерунде. Говорят о важном. О бессмысленном. О серьёзном. Хохочут и перекрикивают проезжающие грузовики. — Что, по-твоему, способна сотворить любовь с человеком? — спрашивает Куроо. Они неизвестно где. Вокруг — лоскутные поля, сизо-черные, продолжатели неба на земле, дорога и тишина, чужеродная после говорящего на разных языках Токио. Ойкава забирается на капот машины и выуживает пачку сигарет из кармана брюк. Куроо приподнимает брови и нагло вытаскивает себе сигарету. Они закуривают, и дым летними облаками исчезает среди звёзд. — Всё, что угодно, — отвечает Ойкава. — Убить. Раздавить. — Пессимистично, — замечает Куроо. Ойкава, поколебавшись, прислоняется головой к его плечу. — Я не знаю, Куроо, — тихо говорит он. — Каждый раз я думаю, что нашёл ответ. И каждый раз всё оказывается ложью. Тесея спасла любовь Ариадны. Объятая отчаянием и алыми кострами глубокого, не подчиняющегося разуму, она вручила ему часть себя. Из чего была та красная нить? Может быть, это и была её душа. Ариадну убила любовь к Тесею. Отдавая безвозмездно, нужно знать неутешительную правду: всё заканчивается. Все святые времена окрашиваются серым. Наступает мгла. Так любовь становится красной нитью, что ведёт всех и каждого к погибели. — Кисе поступил как мудак, — говорит Куроо и выдыхает дым. Ойкава врёт себе, что именно от дыма у него слезятся глаза. — Мне жаль. Ты хороший парень. Ойкава поднимает голову и задушенно смеётся. Затягивается. Прядь волос падает ему на глаза, и Куроо мягко убирает её за ухо. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает он. Всё внутри натягивается — струны скрипки рвутся со страшным беззвучием, — и бьётся чистым хрусталём. Ойкава сглатывает. Сердце превращается в птицу — убийственная битва в попытке добиться свободы, — и становится совсем смешно. И грустно. — Можно, — отвечает Ойкава негромко, и Куроо склоняется к нему. У него длинные ресницы, думает Ойкава, и родинка под глазом крошечная. Как я её не заметил?.. А потом Куроо целует его, и мир всхлипывает, умирая. Нет, ничего хорошего не начинается в машине для побега. /// В пять утра они доезжают до какой-то сомнительной забегаловки. Ойкава дремлет на своем сидении и ему снится медовая сладость поцелуев с кем-то, кого он ещё не встретил по-настоящему. Небо похоже на лепесток пиона. Стыдливо-розовое, слегка алое местами. Шея затекла. Ойкава остаётся в машине, наблюдая за Куроо, который покупает сомнительные пирожки и отвратительный кофе в бумажных стаканчиках. Он выглядит небрежно-довольным. От Акааши шестнадцать непринятых и двадцать семь смсок. В последней он грозится оторвать ему голову. Ойкава вылезает из машины, когда Куроо машет ему рукой, намеренный поесть за деревянными столами, поцарапанными и испещренными надписями — чьи-то номера, недописанные имена, прыгающие буквы английского. Не то цитата, не то неутешительная глупая попытка запечатать хоть в чем-то, хоть как-то свою память о тихом месте в никогде. Ойкава присаживается на корточки и трогает траву. Влажная. Росу ещё не иссушило солнце. Может быть, роса — это слёзы трав и полей из-за людских историй, что происходили перед ними. — Не раф, конечно, но тоже сойдёт, — бодро сообщает Куроо. Ойкава обжигает язык и нёбо первым же глотком. Куроо хохочет. — Идиот, — практически ласково говорит он. — Кто ж лакает кофе как собака. Ойкава показывает ему язык. Они завтракают, покупают бутылку воды и едут куда-то дальше. Бегут ли они от катастрофы, что осталась в Токио, или же бегут к чему-то волшебно-счастливому, лежащему в конце пути? Ойкава не думает, что где-то есть конец пути. Ведь это будет означать смерть, гибель всех чувств, что копошатся внутри. — Куда мы едем? — спрашивает он. — Не знаю, — легко откликается Куроо. — Бежим. — Бежим, — эхом повторяет Ойкава, и сердце заходится в приступе тоски. Почему-то вспоминается Иваизуми — Хаджиме? Хиджиката? — и его спокойный взгляд. Он не помнит его лица, всё было в разреженном цветном вихре света, чуть сероватого местами, но этот взгляд похож на незыблемость крепостей на границах твоего самообладания. — Когда я был маленьким, хотел сбежать в космос, — вдруг говорит Ойкава. — думал построить ракету и улететь, чтобы никто найти не мог. Куроо скашивает на него взгляд. — Всё было так плохо? Этот вопрос не пропитан отчаянной попыткой пробраться внутрь — и не пропитан пустым любопытством, которое можно ждать от человека, которого знаешь день. Куроо даёт возможность сбежать от ответа. Даёт возможность отшутиться. Ойкава ошеломлен этим открытием как ребёнок, узнавший, что жизнь иногда прячется в деревянных коробках, где лежат уснувшие навсегда люди. — Я люблю свою семью, — подумав, говорит Ойкава. — Но мне спокойнее без них. Иногда я думаю о матери, которая сидит где-то на кухне и нарезает овощи для салата. У неё волосы собраны в хвост и на лице нет морщин. Думаю об отце. Как он уставший приходит домой и сил у него нет ни на разговоры, ни на улыбки. Ойкава замолкает. Куроо не торопит его. Ветер треплет его чёрные волосы. — Но всё изменилось, конечно же, — продолжает Ойкава. — Наверное, они купили новую плиту. Или холодильник. Кухня, которую я помню, уже совсем не та, но я не могу её представить. И мои родители не те люди, которых я оставил девять лет назад. Я не знаю их больше. Понимаешь? Куроо кивает. Детство выкидывает на обочины жизни и не говорит, как сражаться, будучи взрослым. Не говорит, как воевать с самим собой, неумелым и не знающим, что ты вообще такое. Оно оставляет тебя на обочине с горстью воспоминаний. И уезжает. И исчезает. — Моя матушка уехала десять лет назад. Сказала, что больше ей нечего со мной делать. Как будто я был надоевшей игрушкой, — спокойно говорит Куроо. — Отца я вообще не знал. Появлялся с пачкой денег один раз в год на своей блестящей синей машине и исчезал. Я ненавидел их, — он улыбается. В этой улыбке — застаревшее бешенство. Воющая обида. Это те раны, которые страшно болят, когда вспоминаешь о них. — Мне жаль, — тихо произносит Ойкава. — Ты заслуживаешь лучшего. Куроо смеётся — свободнее, легче. Словно ветер проскальзывает в окно и дышать проще. — Я знаю, — отвечает он с улыбкой, что на оттенок светлее. — Я перестал думать о том, чем я так провинился. Поэтому вот они мы, Ойкава Тоору, исполняем детские мечты. Радость селится в лёгких, и Ойкава ловит себя на смехе. Они обсуждают фильмы, приходя к выводу, что "начало" лучший фильм века, а "великая красота" имеет прекрасный саундтрек. К полудню они тормозят где-то недалеко от речки. По крайней мере, Ойкава видит переливы света на волнах и как солнце словно продолжается где-то внизу, любуясь собой. Дорога к речке — поле неровным ковром. Всё медно-золотое, и небо ясное-ясное. Куроо кивает сам себе и выходит из машины. — Ты куда? — удивлённо спрашивает Ойкава. — Пошли! — Куроо машет рукой. — Твои волосы похожи на беспорядок в моем доме по воскресеньям от такой кучи вчерашнего лака. Пошли! — Ты не собираешься окунуть меня головой в речку, правда же? — с ужасом интересуется Ойкава. В груди кувыркается счастье в оттенке розового золота. Как небо, что теряет себя от любви на закате. Он не будет против, совсем нет. Они добираются до берега в считанные мгновения. Как нелепо — оба в костюмах, стоимостью в тысячи тысяч йен, бегут к кромке воды, что похожа на разлитую ртуть. Или на краешек бриллианта. Куроо добирается первым. — Не смей, — грозится Ойкава, — даже не думай, Кур… Тот хохочет. Река ещё не прогрелась нормально, и Ойкава громко кричит, когда Куроо утаскивает его под воду. Она смыкается холодным и пронизывает насквозь. — Дурак! — О боже, ты похож на крысу! — Я тебя сейчас утоплю! Они носятся по колено у самого берега и хохочут, пока солнце не скрывается за пушистым облаком — "оно на ежа похоже", — "ага, который у тебя на голове" — "Ойкава!", — и выползают на берег. Волосы мокрые, спутанные. Капает на руки, что покрыты гусиной кожей. Куроо падает спиной на траву, срывая себе травинку, и начинает её задумчиво грызть. Волосы мягко лежат на лбу. Капля с кончиков срывается вниз. Ойкава думает, что на пиджаке останутся ужасные тёмно-зеленые разводы. Они не вымоются никогда и будут вечным напоминанием об этом дне. А если закрыть глаза и провалиться в тишину, что не является ею — птичья трель отзвуком из деревьев, шёпот воды, кузнечики прыжками будят траву, — то можно представить, будто их тут нет. Будто совсем другие они, знакомые годы и годы, влюблённые по-настоящему, сидят здесь, а мир — благословение и благосклонность, — обнимает их, даруя покой. — Мы как Бонни и Клайд, — задумчиво, словно в никуда, говорит Куроо. — Бежим от совершенного нами преступления. Ойкаву пробирает дрожь. Становится холодно. Я не бегу, хочет сказать он, я не сделал ничего плохого. Сделал, сказал бы кто-то с лицом Иваизуми, глядя пронзительно и серьёзно. Сделал. И сделаешь. — Какого? — спрашивает он. — Это твоя работа, придумывать красивые истории из крошечных моментов, — вся серьёзность смывается с Куроо мгновенно, и он улыбается. — Ты мог бы написать песню? Ойкава слабо улыбается. Мы прокляты, хочет он сказать. О, дорогой, я проклял тебя в ту секунду, когда согласился уехать с тобой, а ты даже не понимаешь этого. — Мог бы, — Ойкава осторожно укладывается рядом. Их плечи соприкасаются. Влажно. До мурашек. Небо высокое и такое слепящее, что смотреть больно. — И о чём бы она была? — Мы уезжали в машине для побега, — задумчиво произносит Ойкава. — И бежали, но далеко нам не уйти. Он чуть поворачивается и кладёт руку на грудь Куроо, привставая на локте. Сердце Куроо — быстрая, но ровная дробь. До дрожи — выстрелом. Кажется, будто с каждым ударом, с каждым выстрелом сирены становятся громче. Может быть, они влекут Ойкаву к себе — бессмысленное подчинение из-за очарования, — а, может быть, становятся роком, предупреждающим, что нужно отступить. — В твоём сердце я слышу звук сирен, — произносит Ойкава, и Куроо, яркий и бесконечно далёкий в своей свободе, улыбается ему. Приподнимается и целует. Они сталкиваются носами, и капли воды с волос стекают по щекам — маленькие дорожки непролитых слёз, — пока Ойкаве до горького сладко и хорошо, и глупо, и хочется бежать. /// В машине Ойкава тянется за телефоном. На часах — час дня с небольшим. я не знаю, что ты задумал и что ты делаешь, но срочно приезжай. случилось дерьмо и тебе лучше вернуться, тоору. Ойкава хмурится и смотрит на время. Отправлено сорок две минуты назад. что случилось? я с куроо зачем я тебе потребовался Акааши отвечает мгновенно. Ойкава смотрит на то, как Куроо курит, прислонившись к машине, и у него смешно топорщатся волосы на затылке. Он красив, и это больно. я знаю, что ты с куроо. дайшо сказал. и не только мы знаем, тоору. я же просил быть осторожнее. Следом приходит ещё одно сообщение. у нас большие проблемы. даже если я скажу не читать новости, ты пойдёшь и будешь их читать, поэтому послушай меня внимательно: мы со всем разберёмся, главное вернись. чем быстрее, тем лучше. Телефон сообщает о низком проценте зарядки. Ойкава вылезает из машины, хмурясь, и, не глядя, выцепляет из пачки сигарету. Подкуривает. Костюм неприятно липнет к телу, но это мелочи. — Ты выглядишь так, словно тебя мешком ударили, — замечает Куроо, — что случилось? — Пока не знаю, — сосредоточенно откликается Ойкава. — Акааши прислал крайне туманные и интригующие сообщения, видимо, я опять вляпался в какое-то дерь… Он не заканчивает. Ойкава Тоору флиртует с Куроо Тетсуро, знаменитым актером третьей волны "Золотой школы" на вечеринке в честь дня рождения Сатоко Мияхары. Ойкава Тоору и Куроо Тетсуро — две ярких звезды в медийном пространстве, — сбежали с вечеринки, держась за руки. Новая любовь? Киришима Мияно подаёт в суд на Ойкаву Тоору из-за невыполнения его обязательств по договору о последнем романе певца "Токио-Осака — бесконечный полёт". Ойкава Тоору в центре двух скандалов: разбираемся, что к чему, выясняем хронологию событий. Украденная идея: Ойкава Тоору ни строчки не написал сам? От первого хита "люби себя" до скандала с Кисе Рётой: как популярность кружит голову и превращает людей в эгоистов. Ойкава листает и листает, листает и листает новости, статьи, что бесконечным потоком льются на голову грязью. Он роняет сигарету. Цепляется за телефон так, словно сейчас пойдёт ко дну. Это конец, бьётся в голове мысль. Как муха об оконное стекло в душной кухне. — Отвези меня домой, — хрипит Ойкава, — Тетсу. Куроо, отвези меня домой. /// Как познакомиться с отчаянием? Осознай, что все твои действия можно истолковать неправильно, а ты не сможешь этого доказать — доказать свою невиновность.