когда корабли возвращаются домой

В офисе беспорядок. Ойкава приезжает туда к семи вечера всё в том же костюме и с беспорядком на голове. Куроо высадил его около чёрного входа. У главного — десятки журналистов. — Кто звонит?! Пусть Марин идёт нахер, не до неё сейчас! — Отправьте копию договора! Блять, ксерокс сломался! — Где Семи! Семи, ты звонил?.. — Акааши-сан, Кихира выпустила ещё одну статью! Ойкава стоит около двери. Его взгляд устремлён на хаос, которому он стал виной. Все его ребята, которых он знает годы, носятся между столами, кому-то звонят и кричат друг на друга. Воздух спертый. Один несчастный кондиционер, кажется, сломался. — Где Акааши? — негромко спрашивает Ойкава, и весь шум оседает на коже эхом. Каждый смотрит на него ошеломленно — ночная тьма осуждения во взглядах, — и Акааши приходит в себя первый. — Приехал, — кивает он, — так, мы отойдем, а вы продолжайте. Носом землю ройте, но найдите способ опровергнуть заявление Киришимы. Акааши хватает его за руку — грубо, резко — стиснуть зубы, чтоб не скинуть чужие пальцы, — и выводит в курилку. Там никого, и Акааши дрожащими пальцами прикуривает. — Ты читал? — Да. Телефон разрядился до того, как я понял хоть что-то, но… — Не ври. Ты понял достаточно. Лицо — ожогом стыд в малиновую красноту. — Прости, — тихо произносит Ойкава, — я не думал. — Ты не думал, — Акааши кивает. Он не мечется — ровно ходит от стены к стене. Курит быстро, резко. Дыма как от костра — пламя лижет ноги Ойкаве — вещий сон — сожги всех ведьм. — Ты уехал с Куроо Тетсуро, хотя я говорил, говорил тебе, кретину такому, чтоб ты не отсвечивал. Говорил? Говорил. Я говорил тебе записывать все разговоры с этим придурком Киришимой? Говорил. Твою мать, Тоору, мне нужны объяснения. Ойкава усаживается на ступеньку, ведущую на крышу. Если туда сейчас выйти — приглушённая гуашь Токио растянется перед глазами полотном. — Я не знал, что так выйдет, — говорит Ойкава. Запускает пальцы в волосы. Ерошит нервно. — Мы с Куроо сбежали через черный выход, я не знаю, как они нас заметили. — Кихира знает, где ловить тебя, — сухо произносит Акааши. — Дальше. — Мы просто… — бежали, — катались. — Ага, — яд просачивается в интонации Акааши, и тот фыркает. — Ясно. Катались. Ойкава молчит. Слушает, как при затяжке сигарета едва слышно шипит. Наполняется апельсиново-золотистым. Становится пеплом. — У меня есть записи разговора с Киришимой, это я точно могу сказать. Он трет лицо, пытаясь проснуться от кошмара, но ничего не помогает. — У него тоже есть запись, — помолчав, говорит Акааши. Он вновь взял себя в руки. — Проблема в том, что запись слегка… отредактирована. Он выложил её в интернет. Ойкава чертыхается и закуривает. Машина. Дорога бархатной лентой вьётся. Блеск воды, нашептывающей истории о потерянных людях. — Подадим в суд, — мрачно говорит Ойкава, — я размажу этого ублюдка по стенке. Я целиком выкупил у него права на сюжетную линию Клэр, он может пойти нахуй. Акааши смотрит на него внимательно — льнущая к ладоням серьезность в прищуре глаз, что дым вуалью скрывает, — и удовлетворённо кивает. — Вот и отлично. /// танцы на краю вселенной твитнул(а): втф не могу поверить что хвалила книжку которую ойкава написал не сам это до чего ж нужно опуститься чтоб воровать чужие идеи лол лайков: 1,826 ретвитов: 401 три утра а мы не спим твитнул(а): ну вот и вылезла вся правда парампарампам как оказалось ваш любимка всего лишь нагло ворует чужое потому что на своё фантазии не хватает лайков: 608 ретвитов: 106 дождик в июне твитнул(а): а прикиньте щас выяснится что ойкава и песни не сам пишет ахахахаха просто шучу........ анлесс?? лайков: 1,378 ретвитов: 267 /// С того момента мир крутится как барабан стиральной машины. И гремит разваливающейся машиной шестидесятого года выпуска. Они сидят в офисе с восьми утра и до полуночи, сверяя договоры, отправляя документы, отменяя выступления и ругаясь с десятками людей то на тему интервью, то на тему суда. Ойкаве кажется, что однажды он проснётся тем утром — среда, девять утра, — и окажется, что это всё кошмар. Но он не просыпается. Июнь душный и сухой. Звёзды кажутся высохшими цветами каждый раз, когда Ойкава смотрит наверх. А иногда происходящее напоминает лихорадку. Ойкава хочет проснуться. Ойкава хочет выздороветь. (нет на самом деле, он хочет сбежать) /// Куроо приезжает к нему двенадцатого июня. Приезжает на такси, в приталенных красных джинсах и отвратительной кремовой рубашке. Ойкава смотрит на него удивлённо. Куроо снимает черные очки — лапки котят на дужках, — и улыбается. Лукаво и ярко. В груди подрываются аэродромы. Красивый, плохой мальчик — Ойкава любит такое. Любит, потому что они на самом деле слишком хорошие для этого мира. — Впустишь? — Куроо приподнимает брови, и Ойкава вздыхает, отходя в сторону. В розовом халате с утятами он выглядит как минимум нелепо — как максимум смешно. Но Куроо не смеётся. Он улыбается этой своей тёплой завораживающей улыбкой. И всё стынет в груди. — У меня есть блинчики с клубничным джемом. И есть сгущенка, если хочешь, — Ойкава ставит чайник и слушает, как он начинает гулко гудеть. — Хочу, — просто говорит Куроо. Ойкава приваливается бедром к столу и устало трёт лицо руками. Он думает о том, что всё это дерьмо растянется на месяцы. Придётся откладывать книгу и выпуск подарочной песни. И суды, господи, Ойкава ненавидит суды. — Поделишься шоколадной пастой? — А? Бери, конечно, хлеб в первом ящике. Ойкава рассеянно смотрит в окно. Город плывёт в мареве июньской жары. — Я пришёл, на самом деле, честно спросить тебя кое о чем, — Куроо крутит на запястье браслет. Чтобы успокоиться, догадывается Ойкава. Ему сразу становится нехорошо. — Так? Вода закипает. Сердито рычит в чайнике, и тот, обиженный, выключается. Ойкава смотрит на пузырьки, что медленно исчезают, становясь обычной поверхностью воды. Так весь беспорядок превратится в спокойствие жизни. Однажды. — Чай, кофе? Сахар, молоко? — Чай, без сахара. — Окей. Ойкава делает себе кофе. Они садятся друг напротив друга. Молчание похоже на полиэтиленовую плёнку. — Почему ты нервничаешь? — мягко спрашивает Ойкава. — Потому что знаю, что тебе и без того сейчас классно жить, — Куроо вздыхает и делает небольшой глоток. — Но я решил, что спросить обязан. Они общались все эти недели — шутливые сообщения и серьёзные простыни рассуждений, — и Ойкава знает, о чём Куроо может спросить. Время замирает. — Ты хочешь быть со мной? Ойкава крепче стикивает кружку в руках. Странно, но сердце бьётся ровно. Не делай этого, шепчет ему тишина голосом Акааши, ничего хорошего не начинается в машине для побега. — Если ты готов к тому шквалу ненависти, что обрушится на твою голову, то я согласен, — Ойкава улыбается. И надеется, что его улыбка выглядит естественной, а не пропитанной ложью как отравой. Куроо смеётся — ветер, облачённый в светло-голубой, в своём проявлении свят и прекрасен, — и протягивает руку, чтобы убрать непослушную прядь волос Ойкаве за ухо. — Я готов, — отвечает он. /// Вот она правда: Ойкава хотел забыть Кисе и забыть, что мир ненавидит его за каждый вдох. Машина для побега — не всегда настоящая машина. Иногда ею оказывается человек. /// С вами "Чашечка чая" и сегодня мы обсуждаем популярного певца, Ойкаву Тоору, у которого дела идут не слишком хорошо, если судить по всем заголовкам статей, выходящих о нём ежедневно. Главный вопрос, которым задаются все: стоит ли верить ему? Певец, за чьей популярностью могут скрываться мрачные истории, стоит доверия? /// В пятницу утром к ним в офис заглядывает Сугавара. Рядом с ним Ойкава замечает человека, о взгляде которого часто вспоминал некоторое время — до того, как стало некогда думать, — и удивлённо смотрит на него. — Мы решили заглянуть, — весело сообщает Сугавара, — раз уж ты, паршивец, перестал отвечать на звонки и смски. — Мы ничего не решали, — фыркает Иваизуми. В клетчатой рубашке светло-серого оттенка и чёрных джинсах он выглядит не как актер, а как модель. — Ты просто выцепил меня на съёмках и притащил сюда. Здравствуй, Ойкава. Тот моргает. — О, да. Привет, Суга, привет, Иваизуми. В главном офисе сейчас бедлам, а Акааши меня выгнал взашей, чтоб не мешался. Можем пойти в кофейню этажом ниже. Сугавара задумчиво мычит и соглашается. Купив раф, Ойкава ждёт их, глядя в окно. Небо понемногу собирается мрачными тучами. Наверное, ливанет как из ведра. Потом он рассказывает, как продвигается дело с Киришимой и уходит от вопросов про Куроо. В интернете, конечно, уже неделю трещали, не затыкаясь, об их романе. И о том, как Куроо подвозит его до офиса, и о том, как Ойкава пробирается через калитку сада частного дома Тетсуро, и о многом другом. Кто-то выдвигал теорию, что они вообще были знакомы с начала мая, где Куроо украл сердце Ойкавы на афтерпати по случаю выхода своего фильма. Враньё: там они не пересекались. — Ты, конечно, горазд бегать от моих вопросов, но всё-таки скажи честно: вы вместе? Ойкава спокойно помешивает свой арахисовый раф. На стенках остаётся витиеватая змейка из пены. — Сугавара, это невежливо. — Ой, я тебя умоляю, — Сугавара отмахивается от Иваизуми, — я этого парня знаю с первого курса и прекрасно знаю, когда его увиливания означают мою правоту. Иваизуми хмыкает и качает головой. Ойкава рассматривает его с каким-то смешным любопытством. В Иваизуми нет ничего от лёгкой харизматичной красоты Куроо. У него острые скулы и словно выточенное из камня лицо. Веснушки, едва заметные при этом освещении — или это остатки макияжа после съёмок? — и тонкие губы. Ойкава выхватывает взглядом кусочек татуировки, которая прячется под воротником рубашки, и ему становится ещё интереснее, что у него может быть набито. — Мы с Тетсу не вместе, — зачем-то говорит Ойкава, — точнее… вместе, но это правда сложно. Сугавара пытливо всматривается в него — гнетущая и глупая попытка прочитать — тщетность этого даже смешит, — а потом разочарованно цокает языком. — Тетсу, да… — он качает головой, — ты разобьешь ему сердце. — Это настолько невежливо, что даже возмутительно, — вновь говорит Иваизуми. Вот же, с улыбкой думает Ойкава. Невежливо. У Иваизуми тот особенный вайб человека, уважающего чужое личное — пространство, жизнь, время, — и это открытие приводит в тихий восторг. Когда-то именно это качество стало причиной, по которой Ойкава стоял на коленях перед Акааши и слёзно умолял его стать менеджером, другом и всем, кем угодно. Тогда стоял октябрь, под ногами вода шла пузырями — как кипящая точно, — и стоять на коленях было очень мокро. Но Ойкава был пьян и в отчаянии, а Акааши был трезв и удивлён. Ойкава трясёт головой. — Суга всегда таким был, — неожиданно делится он. — Без мыла влезет куда надо и куда не надо тоже, — он тихо посмеивается. Узлы — напряжение — едкое отчаяние в оттенке усталости, — развязываются. Становится легче. — Звучит ужасно, — Иваизуми слегка улыбается. — у тебя, кстати, пенка над губой. Ойкава замирает. В глазах Иваизуми — кофейные зерна растолченные, — смешинки солнечным и тёплым. Словно золото расплавилось и уснуло на радужке его глаз непослушной змейкой. — Иногда я небрежен, — произносит Ойкава, вытягивая салфетку. Сугавара хмыкает. — А иногда начинаешь говорить, пардон, изъясняться, так, словно тебе палку в задницу раскалённую запихали. Они переругиваются ещё пару минут, ныряя в омут памяти — тишина кампуса ночью, распахнутые окна — кто-то сушит трусы на верёвке, — высокие мечты о далёком, — пока Иваизуми не качает со вздохом головой. — Вам точно есть хотя бы шестнадцать? — спрашивает он. — Могу паспорт показать, — живо откликается Ойкава. — Мне никто не даёт двадцати шести. — Кстати, о даёт! — Сугавара пару раз стучит по столу. На него, такого красивого, в белых бриджах и ужасной футболке в красную розу, оборачиваются люди. Узнают — и тут же отворачиваются. Плюсы быть знаменитостью. — Куроо Тетсуро! Ойкава стонет. Замечает, как Иваизуми прячет улыбку, отпивая из своего пластикового стакана латте. — Что ты ещё хочешь о Тетсу узнать, — устало спрашивает Ойкава. — Мы встречаемся, но не совсем. Я не собираюсь разбить ему сердце. Их с Иваизуми взгляды пересекаются. Уголок губ у него дрожит — не то сочувствие, не то усмешка, — и Ойкава закатывает глаза. — Он хороший, Тоору, — сразу прыгает с места в карьер Сугавара. Вся игривая шелуха слетает. Он переплетает пальцы в замок и прикрывает глаза. — Я знаю Куроо два года и поверь, если бы не он, моя задница была бы в гораздо большем количестве дерьма, чем сейчас. Ойкава смотрит на серебристую цепочку, что небрежно висит у Сугавары на запястье — блестящее, чистое, — переплетение змей, — и он вспоминает, что это последний подарок сестры Коуши перед тем, как она ушла. Она лишь уснула, говорит Сугавара, потирая запястье в моменты воспоминаний. Его сестра научила его трём важным вещам: уметь благодарить за помощь, ждал ты её или нет, от кого бы она не пришла; уметь говорить прощай, когда время песком просыпается сквозь пальцы; уметь защищать близких, кто бы что не говорил. Ойкава сглатывает. Его младшая сестра умерла, когда ему было четыре, а ей — год. Матушка так и не оправилась от её смерти. Ойкава никогда не знал эту девочку, что пришла в его дом неожиданно — и ещё неожиданнее ушла, — но всегда, всегда надеялся, что так было для неё лучше, и она обрела покой. — Я знаю, — тихо говорит Ойкава. Сугавара качает головой. В этой уверенности так много обречённого понимания, что хочется застрелиться. — Ты любишь его, а не Куроо, — Сугавара морщится, — я знаю, что ты пытаешься сделать, но, Тоору, у тебя не получится. — С чего ты взял, что мне до Кисе есть дело вообще? Я его не видел и не слышал! Сугавара криво улыбается. Постукивает пальцем по столу. Синкопа дурацкая. — Ты любил его, — просто отвечает он, — и я не поверю, что тебе хватило двух недель и одной поездки неизвестно куда, чтобы влюбиться вновь. Ойкава чувствует, как начинает закипать. Звереть даже, на самом деле. — Так, хватит, — Иваизуми слегка повышает голос, и Сугавара как-то расслабляется. — Сугавара, прекращай. Они не дети. Ты пытаешься навязать свой взгляд на отношения двух людей и влезть в них. Я понимаю, ты их друг, но у Ойкавы, если мне память не изменяет, и без того проблем хватает? Вот и не лезь. Ойкава чувствует как внутри становится тесно и горячо — чернильное в бледность падением мгновенным, — и так тяжело, словно горло сжали. — Я не лезу. Я не хочу, чтобы всё закончилось как обычно, прекрасно знаю, как оно будет в конце, Иваизуми, — огрызается Сугавара, складывая руки на груди. Ойкава — оцепенение. Эти слова — небрежная пощёчина. — Уходи, — ровным голосом произносит он, — я даже, блять, знать не хочу, что означает твоё "как обычно", Суга, честно. Пока я пытаюсь не дать всему рухнуть, ты приходишь и думаешь, что понимаешь, что происходит? Оцениваешь со своей колокольни великого философа? Пошёл вон из моего офиса. Он в ярости. — Иди, Сугавара, я догоню, — Иваизуми кивает. Тот фыркает и, шумно отодвинув стул, уходит, не оборачиваясь. Ойкава сразу растекается по стулу, слишком уставший, чтобы сидеть в бесконечном напряжении. — Он прав, — вяло произносит он спустя минуту молчания. — Я могу понять, о чём Суга говорил. Иваизуми внимательно смотрит на него. Этот взгляд — острый скальпель — ледяная поверхность зеркала. От него хочется поморщиться. — Но не принять. — Ты не знаешь меня, — мгновенно ощетинивается Ойкава. — Не играй в психолога, Иваизуми. Тот хмыкает и закатывает глаза. — Я не играю, — терпеливо говорит он, — я пытаюсь тебя успокоить. Я слышал от Сугавары много хорошего о тебе. И от других людей. Ты прав, — соглашается он, — я тебя не знаю. Не скажу, что рвусь стать тебе другом, но ты сейчас явно на взводе. Ойкава делает вдох. Считай до десяти, пока твоя диафрагма опускается, говорит он себе. — Я могу это принять, — спустя мгновение говорит он, — проблема в другом. Он, нахер, ошибается. Иваизуми кивает. Это неожиданно напоминает Ойкаве о том, что пора возвращаться в офис. Становится немыслимо устало. — Иди домой, — советует он, поднимаясь, — или на съёмки. Извинись от меня перед Сугой, окей? Не хочу с ним сталкиваться. Мне ссор хватило, спасибо, по глотку сыт. Иваизуми легко перехватывает его за руку, чуть выше запястья. У него тёплые пальцы. Чуть шершавые на самых кончиках. — Возьми мой телефон, — произносит он, — и если захочешь поругаться на жизнь, то просто напиши или позвони. Поворчим вместе. — Мы что, деды на лавочке? — поражается Ойкава, но чувствует, как перестаёт хмуриться. Иваизуми тихо смеётся — переливы воды в свете солнца — ненастья не существуют, — и с улыбкой говорит: — Я иногда чувствую себя дедом. В общем, если что-то потребуется — можешь позвонить. Или написать. Ханамаки говорит, что я умею мозги на место ставить. — Было бы что ставить, — бормочет Ойкава, и Иваизуми фыркает. Они расстаются около лифта и последнее, что видит Ойкава — чуть склоненную вниз голову Иваизуми. Ужас, думает он. Надеюсь пронесёт. /// Куроо лежит на диване. Он болтает свешенной ногой и лениво мурлычет какую-то песенку, наигрывая на гитаре. Ойкава закрывает за собой дверь. — Ты вернулся? — кричит Куроо. — Мне лень вставать. Сделаешь нам кофе? Ойкава мягко фыркает. Стягивает кеды и потягивается. Куроо продолжает перебирать струны. У него чуть прикрыты глаза. В приглушенно-кофейном свете — настольная лампа и брызги грязно-золотого с улицы сквозь окна, — он кажется ненастоящим. Каким-то волшебным. — Как день? — Нормально, Тетсу. Заходил Сугавара, грозился меня в крендель свернуть, если разобью тебе сердце. Куроо тихо смеётся. Ойкава ставит чайник и прислоняется бедром к столу. Город тонет в глубоком синем бархате. Как будто они под толщей воды. Он складывает руки на груди и вздыхает. Вытаскивает телефон. спасибо, печатает он и замирает на мгновение. Словно прыжок — упадешь или тебя поймают? Он отправляет сообщение, чувствуя себя странно. — Так и сказал? В крендель свернёт? Ойкава смеётся в ответ, заливая кофе кипятком. Акааши говорил, что его любовь к растворимому кофе не поддаётся никакой логике. Что ж, иногда хочется забыть про все свои привилегии как богатого человека в расцвете юности. — Примерно! Ойкава устраивается на полу, откидывая голову назад. Она упирается в бедро Куроо. Тепло. — Переоденься, — мягко говорит Куроо, — выглядишь уставшим. Ойкава улыбается ему уголками губ. Эта улыбка шита белыми нитками — миллиметры лжи стежками, — но Куроо не замечает этого. Он рассеянно гладит Ойкаву по голове. Ласково перебирает волосы. — Мы как будто во сне, — говорит он. — Все знают о нас, а мы делаем вид, что это ложь. Экран телефона Ойкавы подсвечивается. не за что. тебе лучше? — Как во сне, — бормочет Ойкава. — Как в фильме "начало". На каком уровне сна мы сейчас, Тетсу? Тот смеётся. По тихом скрипу кожи Ойкава понимает, что Куроо убирает гитару и встаёт, чтобы усесться рядом с ним. — Может быть, мы в лимбе? — их плечи соприкасаются. — Всё слишком хорошо, а возвращаться в реальность не хочется. Ойкава чуть поворачивает голову и ловит взгляд Куроо — обнажённая до постыдного любовь — вьюнки ревниво оплетают руки, — и улыбается ему. — Лимб. — Ага. — Тогда я не хочу просыпаться, Тетсу. Никогда. Куроо мягко целует его в висок. От него пахнет лавандовым кондиционером для белья и персиковым гелем для душа. — Если и проснешься, то со мной, — серьёзно произносит он. Они не включают свет и сидят в сгущающейся темноте, пока лицо Куроо не становится едва различимым. — Ты хотел бы поехать к морю? — тихо спрашивает Куроо. — Ты, я. Побег на край света. Никто не узнает. Ойкава соприкасается с ним носами. Волосы Куроо щекочут ему щёку. — Мы могли бы потеряться там, — шепчет он. Они бежали бы быстро и далеко, пока время не стало бы чем-то ложным и обманчивым — махровым пледом вокруг плеч — честной клятвой длиться где угодно, — и любая красота обрела бы облик одного человека. — Украдешь меня для себя? — посмеивается Ойкава, но от горечи в горле хочется плакать. Куроо дует ему на лоб. — Украду, — соглашается он. — Если ты захочешь этого. — Лучший момент, худшее преступление, — бормочет Ойкава. — Мы точно Бонни и Клайд. У него затекает спина и ноги неприятно покалывает, но двигаться не хочется. Величайшая ложь — всё серьёзно. Редкие всполохи фар обесцвеченным ложатся на их лица, выцепляя и смягчая небольшие улыбки. Лишая остроты и резкости. Хочется в детство, где любая проблема решаема. Где правда — всегда одна в формате эйчди. Где весь страх клубится под твоей кроватью и отгоняется, стоит включить свет. И звёзды кажутся ближе, и любовь кажется истинной — истина сокрыта в далёком будущем сновидений, не запоминающихся совершенно, — и всё в тебе сопричастно происходящему, и поёт, и сплетается в единстве с миром, искренне любящем тебя. И всё ярче в своих цветах и историях. Но потом приходится проснуться — повзрослеть, как будто пробки выбивает — и в тебе не остаётся той детской искренности. Она остаётся в ребёнке, уснувшем навсегда. — Но нас не догонит полиция, — Куроо смеётся, и ему до отчаянного хочется верить. — Ты и я. Мы никогда не умрём. — Ну, тогда хорошо. Ойкава закрывает глаза. — Хорошо. /// да, мне лучше всё ещё не верится что ты застал меня в таком разбитом состоянии я вообще-то обычно жизни радуюсь а не жалуюсь на неё всё окей. жизнь как недоеденный кекс вроде нужно схватить а вроде кто-то уже взял его вместо тебя твои метафоры меня поражают я даже не понял смысл мне объяснить? избавь, иваизуми как продвигаются съёмки? сегодня снимали сцену с погоней это выматывает то у меня слишком серьезное лицо, то слишком спокойное ооо понимаю! клипы не фильмы конечно но тоже бывает очень смешно переснимать один дубль без музыки двадцать раз именно /// Их с Куроо ловят в аэропорту. Вспышки камер ослепляют, и Ойкава неосознанно вцепляется пальцами в пиджак Куроо, мгновенно понимая, что это будет завтра обсасываться и расщепляться на микрокадры, микроэмоции. Куроо кладёт свои пальцы поверх его и сжимает, пока они быстро двигаются к выходу. В голове обречённо бьётся мы пропали. И — как они узнали об этом рейсе? /// Куроо — драгоценная блестящая игрушка. Ойкава не купился на него — выкупил целиком в своё пользование. Под вспышки камер. Под крики журналистов. Это — медленная смерть. Тихое, незаметное вонзание ножа в чужую спину. Ойкава знает это. И ему жаль.