когда корабли возвращаются домой

В город они возвращаются через день. Стоит топкий июль. Ойкава звонит в дверь и делает глубокий вдох. У него мелко подрагивают руки. — Что мне делать? — сломанным голосом спрашивает он, позволяя себе обратиться в пепел. Признавая: он не очень. Он не очень в порядке. Он очень не в порядке. — Когда ты ел в последний раз? — Иваизуми хмурится и, быстро посмотрев по сторонам, затаскивает его в дом. — Я не знаю, я… я плохо ем последние недели, это неважно, я не знаю, что делать, я не знаю, не знаю, Ива-чан, — Иваизуми делает шаг и обнимает его. У него гулко и мерно бьётся сердце. Оно не звучит сиренами. Ойкаву сотрясает дрожь — ледяной ливень — до костей холод пробирает, — и он плачет. Они стоят в прихожей, слегка раскачиваясь, пока Ойкава цепляется за футболку Иваизуми пальцами и беззвучно ломается. Иваизуми утыкается губами в макушку Ойкавы и тихо повторяет: — Всё будет хорошо, успокойся. Мы разберёмся, тебе лишь нужно успокоиться, хорошо? Всё хорошо, Ойкава, всё хорошо. Ничего не будет хорошо, хочется ему сказать. Люди ненавидят меня, а я собираюсь разбить сердце человеку, потому что не смог полюбить. Иваизуми усаживает его на диван и с небольшой улыбкой, в которой слишком много жалости и заботы, говорит: — У тебя так смешно из носа течёт, в курсе? Ойкава заикается: — Отвали. Отвали, серьёзно. Эта тяжесть — облака весят тонны, а облачные замки и того больше, — наконец немного отступает. Прячется в тёмных углах, куда никто не может добраться ни словами, ни поступками. — Я сделаю тебе кофе. У меня есть лазанья. Ты поешь при мне, а потом мы поговорим. По рукам? Ойкава пару раз кивает. Они действительно говорят. Не играют в прятки и двойные смыслы. Он рассказывает, что хочет в прошлое лето, где Кисе просто смеялся, а Ойкаве восторженно хлопали. Где людская ненависть ещё не обрушилась лавиной, погребая ростки того, что уже не вырастет, под собой. — Мы вместе почти два месяца, Ива-чан. Он хороший человек, и я так ошибся, думая, что смогу безболезненно закончить всё. Ойкава обхватывает кружку пальцами. Его до сих пор слегка потряхивает. Иваизуми вздыхает. — Иногда нужно думать головой, а не головкой. Это звучит до возмутительного оскорбительно, но Ойкаву внезапно веселят эти слова. — Ты не устаешь меня удивлять, Ива-чан. Просто невероятно. Тот фыркает. Его футболка сползает чуть ниже, и Ойкава впивается взглядом в черную вязь слов мгновенно. — "Вещи, которые я не могу изменить", — произносит он. — Что это? Иваизуми раздражённо дёргает плечом. Ему явно некомфортно. — Это значит, что совершённые поступки остаются такими, какие они есть, — говорит он. У него тёмный взгляд, но Ойкаву это не отталкивает. — И ты не можешь их поменять, потому что оно навсегда остаётся в прошлом. Но ты можешь повлиять на своё будущее. Он тянется за кружкой — обычный такой жест, голова чуть наклонена вниз, на щеках — растушеванная тень от ресниц, — и Ойкаву бьёт под дых. — Вот как, — слабым голосом произносит он. Иваизуми кивает. Волосы спадают ему на глаза, и он смахивает их с лица. Нет, с ужасом думает Ойкава, глядя как Иваизуми слегка дует на свой кофе, из-под опущенных ресниц наблюдая за ним. Только не это. Что не убивает — заставляет его желать невозможного лишь больше. Это лето — нож. И он по самую рукоятку уже вошёл в спину. /// Как осознать любовь? Пойми, что всё, чего тебе хочется — просто сидеть рядом в раздрае эмоций и искренне говорить о том, что способно сломать — и ещё не сломало. /// — Мы отменяем выступления, — говорит Акааши на общем совещании. Он сидит в кресле во главе стола. У него мрачный взгляд. В бездушном свете офисных ламп Акааши похож на бледную тень себя. — Мы отменяем выступления с сентября по январь, — продолжает он. Крутит в пальцах ручку. — Съёмки для трёх журналов, запланированные на осень, тоже отменяются. Ойкава прикрывает глаза. — Мы также отменяем выход книги, за которую ответственен отдел Конохи, и участие в фестивалях в октябре. В груди ноет остаточное боли. Ойкава представляет, как приедет к Иваизуми и будет с серьезным лицом помогать ему учить сценарий. Ему нужно к Куроо. — Матсукава уже подготовил материалы для суда, поэтому с этим проблем быть не должно. Ойкава разговаривал с адвокатом, и благодаря настоящей записи мы скорее всего выиграем дело. Семи, позаботься о том, чтобы ни одна душа не прознала о дне слушания. Ойкава трёт лицо руками и уныло косится в сторону бумажного стаканчика с кофе из автомата. Он мерзкий. И кофе, и сам Ойкава. Акааши ещё некоторое время беседует с каждым, отдавая поручения и разрешая вопросы, возникающие у команды. — Много у тебя работы из-за меня, — криво усмехнувшись, говорит Ойкава. — Много, — не отрицает Акааши. — Тебя в такой грязи изваляли, что я не знаю, как от неё избавиться. Они молчат. С улицы доносятся раскаты грома. Грядет ливень. — Слушание назначено на четвёртое сентября. Предварительное, конечно, будет на неделю раньше, но там тебе быть не нужно. — Безумное лето, — невпопад роняет Ойкава. Переплетает пальцы. У него начинает болеть голова. — Жестокое лето. Акааши понимающе хмыкает — лицо расслабляется, и складка между бровей исчезает, — и спрашивает: — Ты говорил Куроо про суд? Ойкава качает головой. — Почему? — Угадай с трёх раз, — он огрызается. Глупый приём. Особенно против Акааши. Тот пытливо вглядывается в его лицо — цепкость волкодава, — а потом качает головой. Прямо как Сугавара пару месяцев назад. — Я-то угадаю, но озвучивать не буду. Ойкава открывает рот, чтобы ответить, когда дверь в офис открывается — судя по всему, с ноги, — и Матсукава хрипит: — Открой новости. Живо! Акааши вбивает что-то в поисковик и бледнеет. Расплывчатая белая полоска от экрана отражается в его глазах. — Ты вляпался, — обречённо роняет он. Как каменную плиту на кладбище. — Что там? — Ойкава рывком поднимается, отталкивая от себя стул и тот проезжается с глухим скрипом. В голове — лихорадка мыслеидей о том, что могло случиться. — Блять, — ошарашенно произносит он, увидев заголовок статьи. — Блять. Акааши ничего не говорит, только пялится на ровную строку иероглифов, бездушных и чёрных. Ойкава не может даже моргнуть. В груди становится тесно, будто там — бомба. И тиканье её — удары сердца. — Мне надо ехать, — говорит он торопливо, — блять, мне надо ехать. Акааши тупо кивает. Он явно просчитывает в голове, как быстро они смогут убрать статьи и выпустить опровержение. Сука, разъяренно думает Ойкава, сбегая вниз по лестнице, я убью Кихиру. /// Новая тайная любовь? Иваизуми Хаджиме и Ойкава Тоору секретно встречаются! /// От ярости его потряхивает так, что перед глазами темнеет. Вспышками — дорога, кофе, вещи, что я не могу изменить — татуировкой на запястье. Где он просчитался, где, где. Начинает звонить телефон. Ойкава трясёт головой и заводит машину. Он вцепляется пальцами в руль так, что костяшки белеют. — Тетсу, — говорит он, отвечая, — я еду. — Это не Тетсу, — произносит голос спокойно. Ойкаву окатывает ледяной водой. — Объясни мне, Ойкава-кун, как можно было так обосраться? Мне ей-богу любопытно. Дайшо. — Где Тетсу? — сжав зубы, спрашивает Ойкава. Тот смеётся. Холод — до самого нутра. — Тетсуро на съёмках, дорогой ты наш. Я не собираюсь показывать ему статьи как минимум до завтра. Ты мне другое объясни, как можно думать, что тебе всё позволено? Ойкава прижимает телефон к плечу и выезжает с парковки. Город оглушает огнями, и он морщится. — Ты захотел себе Тетсуро, я понимаю, — беспечно продолжает Дайшо. У него практически скучающий голос. — Но не мерзко ли тебе от себя? Ты как никто другой знаешь, что такое измена, разве нет? — Я не изменял ему, — рычит Ойкава и пугается своего голоса. — я заехал к Ива-ч… Иваизуми по делам и уехал. Я бы никогда… Дайшо вновь смеётся. — Ты же видел фотографии? — интересуется он. — Да, они нечёткие, но я прекрасно вижу, вот прям сейчас, выражение твоего лица, Ойкава-кун. — Я люблю Тетсу, — Ойкава выезжает на северо-западную магистраль. — И я бы… — Врешь, — ласково перебивает его Дайшо, — врёшь. Красивый мальчик заигрался. Ты знаешь о Тетсуро такое множество вещей, не так ли? Как прошло его детство, как он почти утонул. Его любимые блюда и то, как он бормочет во сне, если ему снятся кошмары. Но он о тебе ничего не знает. Почему же так? Ойкава молчит. Он знает, что Дайшо прав. Тоска — топким болотом — шаг и тебе конец, — поселяется в его груди. — Я знаю, почему, — Дайшо вздыхает. — И поверь мне, если я узнаю, что ты на самом деле мне соврал и с Иваизуми Хаджиме тебя связывает далеко не дружба — пеняй на себя. Я на тебя небо обрушу, Ойкава-кун. Он вешает трубку, и Ойкава слушает гудки, выпуская телефон. Тот мягко приземляется на колени. Хочется взвыть. /// Ойкава не едет к Куроо домой. Не едет к себе. Он даже не едет к Иваизуми. Он приезжает в бар, где его знает каждый. Бармен приветливо ему улыбается, и Ойкава болтает с ним пару минут, делая вид, что его жизнь прекрасна. А потом с чувством выполненного долга напивается, пока ему не становится плохо. Пока мысли — лишний сор — не приобретают слишком чёткую форму. Он выпивает последний олд фэшн и вызывает себе такси. Он сдавленно плачет на заднем сидении, задыхаясь от беспомощности и злости на самого себя, понимая, что если бы истекал кровью, то не позволил бы Куроо узнать об этом. Не потому что не хочет беспокоить его. Потому что не желает пускать его за те стены, что возвёл между ними. Ойкава выходит из машины — вываливается массой печальных событий и грубых слов, — и пытается сделать глубокий вдох. Кем он был раньше? Кем он стал? Ойкава начинает смеяться, пока в груди не начинает болеть от нехватки воздуха. /// В семь утра Ойкава встречает Акааши около офиса. Небо слегка лиловое. Помехами шумят улицы. На крышу садится птица и начинает умываться. — Я знаю, что делать, — говорит Ойкава спокойно. Он знает, что у него покрасневшие глаза, но надеется, что Акааши независимо промолчит на этот счёт. — И что же? — он вздыхает и приваливается спиной к стене. Ойкава вытаскивает сигарету и крутит ее в пальцах. — Пообещай, что примешь моё решение. Как менеджер и как мой друг. Птица начинает чирикать. Кто-то остервенело давит на клаксон. Отвратительный звук. — Обещаю, — Акааши ухмыляется, — хуже не будет. Ойкава понимающе хмыкает. — Будет. Но потом всё наладится.