когда корабли возвращаются домой

Весь день они с Акааши обсуждают план. Выбирают квартиры в тихом районе, покупают симку и вызывают грузчиков на субботу. Ойкава распечатывает карту Токио — обводкой дорогу от его дома до точки прибытия, — и ставит на нужном месте крест. — Ты уверен? — спрашивает Акааши, когда они выбираются купить себе поесть. Коноха ругается с каким-то стажёром в холле. Всклоченный и злой — вот, что делает Ойкава с людьми, когда пытается бежать. — Это единственный выход, — он вздыхает. Как бы про них написали люди, зная обо всём? О настоящих них, без шелухи, лака на волосах и чуть подведенных глаз? Они были очень счастливы — правда ли это? /// Куроо приезжает на следующий вечер. Он раскрашен синим — грусть и печаль — и, криво усмехнувшись, говорит: — Я тебе верю. Ты не из тех людей, которые предают любимых. Ойкава, растрёпанный и босой, жалко улыбается ему. Словно улыбки могут залечить всё расстояние между ними и стать крепкими мостами. — Давай прокатимся? Ты, я. До мотеля "Звёздный" около Токио. Куроо соглашается. Ойкава ненавидит то, что сотворил с ним. Он стёр из его ярких глаз свет, окунув в тени собственных поступков и вымазав в грязи, стремясь привязать к себе. Будто чужая любовь способна сотворить с тобой чудо. — Надо будет только днём завтра вернуться, у меня вечером съёмки, — говорит Куроо. Ойкава улыбается. — Мы вернёмся утром, Тетсу, не переживай. /// Они ужинают в небольшом баре при мотеле и на них подозрительно косятся. Это нервирует. Наверняка завтра... нет. Это неважно. — Я люблю тебя, — говорит Ойкава, — не худшее ли это, что ты слышал в своей жизни? Куроо поднимает взгляд и ухмыляется точно дьявол. — Худшее, — соглашается он, и Ойкава смеётся. — В этом и красота твоих слов. Прости, хочет сказать Ойкава. Ты поймёшь. Однажды ты перестанешь притворяться, что не помнишь, где мы встретились, и тогда ты поймёшь. У них в номере абсолютно отвратительная кровать с болотно-зеленым покрывалом в светло-синий цветочек. — Беды с башкой, — морщится Ойкава и улыбается, когда Куроо заливисто смеётся. Потухшие угольки — всё ещё огонь, просто уснувший. Они болтают о планах на осень, и Ойкаве нестерпимо хочется быть честным. Хоть один раз с ним быть честным до конца, без постправды и двойных секретов в каждом слове. Куроо сонно целует его в лоб. — Я так замотался, — бормочет он. Ойкава придвигается к нему ближе. — Спи, мой милый. — А ты?.. — И я сейчас буду. Куроо засыпает и у него трепещут во сне ресницы. Ойкава едва ощутимо гладит его по плечу. Тот не шевелится. Его грудь вздымается в такт его дыханию. Он надеется, что во сне Куроо видит то, чего заслуживает: счастья и покоя. И человека, который не втянет его в свою жизнь, чтобы забыться. Как только их стало трое, всё превратилось в цирк. А цирк — не история любви. Он тихо выпутывается из одеяла и натягивает джинсы с рубашкой. Она хранит запах любимого парфюма Куроо. Через неделю от него ничего не останется. Ойкава выкладывает копию ключей от дома Куроо и их первую фотографию — смятая, чуть надорванная сверху, — чтобы никто не смог нагнать его. Он оборачивается, когда его пальцы ложатся на ручку двери. — Прощай, Тетсу, — бормочет он, тихо закрывая за собой дверь. Если бы Бонни и Клайд разделились, полиция бы не настигла их. Кто первым услышал вой сирен в тот роковой день? Они должны были расстаться, чтобы выжить. Ойкава спускается по лестнице. У него дрожат пальцы. С улицы доносится шум дождя, что огорчённо проливает слёзы по оконченной истории любви. Сирены утихают — на кончиках воспоминание о чужом сердцебиении, — и он делает глубокий вдох. Нет, ничего хорошего не начинается в машине для побега. Ведь толку бежать, когда единственное, от чего ты бежишь — ты сам? На улице начинается дождь. Лето подходит к концу.