когда корабли возвращаются домой

Ойкава Тоору исчез после расставания с Куроо Тетсуро! Что это — попытка привлечь внимание или намеренный уход в тень? /// — Ох, Ива-чан, — Ойкава хохочет. В уголках глаз выступают слёзы. — Ты невозможен! То, как неудержимо ярко улыбается Иваизуми, подстёгивает Ойкаву лишь сильнее. — А потом? Ты храбро, просто невыносимо по-гриффиндорски нырнул в речку в декабре — в декабре! — и ничего? Пронесло? Иваизуми закатывает глаза и легонько бьёт его по руке. За окном шумит дождь. Сентябрь похож на старый плед, что ты вытаскиваешь в дни тоски по людям, которых отпустил — светлая, прозрачная тоска — и точки отчётливые и правильные. — По-гриффиндорски? Это что, оскорбление моему факультету? Ойкава откидывает голову на спинку дивана и смеётся громче. В груди всё звенит — так от фейерверков звёзды восторженно бормочут на небе, впитывая крупицы цветов, — и это хорошо. Без всякой тяжести, без всякой боли. — Я сделаю вид, что быть гриффиндорцем нормально, Ива-чан, — с напускной серьёзностью отвечает Ойкава. — Ты от вопроса не уклоняйся! Иваизуми склоняет голову. В мягком лёгком свитере — лазуритовый оттенок кашемира, — он выглядит восхитительно. — Я выбрался на берег и отключился, — он начинает щипать Ойкаву, когда тот вновь поддаётся смеху. — Прекрати смеяться! — Да это хуже, чем моя история со сгоревшим на плите полотенцем! — восклицает тот. — Не могу поверить, что ты буквально ходячая катастрофа! Они шутливо обмениваются колкостями — никаких стрел, ничего острого, что способно ранить, — и идут на кухню. Кухня у Иваизуми в отвратительных пастельно-лиловых тонах. Спасибо хоть холодильник обычный белый. — Будешь маффины? — М, если остались с шоколадом, то буду. — Наглец. — Ой, Ива-чан, отстань. Ты съел мармеладных червей вчера, а их покупал я вообще-то. Иваизуми фыркает, но не спорит. Он закатывает рукава свитера до локтей, но те мягко норовят сползти вниз. Ойкава прячет улыбку. Ему до сих пор не верится, что всё сработало. Когда месяц назад он сказал, что у него есть план, он соврал. Частично, как он и любил. План был, и слеплен он был из говна, палок и восхитительной уверенности в том, что пронесёт. Импровизация, одним словом. Но у них получилось. В ту ночь, когда Куроо ещё спал в мотеле, Ойкава запаковывал вещи. Перед глазами всё плыло, словно он открыл их под мутной водой, но это значило лишь одно: ему нужно вновь научиться видеть. Он собрал все свои вещи с помощью Акааши, Конохи и Яхабы — сонные и ворчащие, они разбили ему вазу и ругались под paris от the 1975, — и в шесть утра покинул дом, в котором прожил почти год. Акааши нашёл ему дом за пару часов. Из-за частого появления нежелательных гостей, как они, кривясь, окрестили сталкеров, у него в запасе всегда было несколько домов и квартир, где можно было сделать вдох и неспешный выдох. С момента, как Ойкава переступил порог своего старого дома в семь пятнадцать утра, всё изменилось. Он пропал для всех и каждого. Лишь ряд людей знал, где Ойкава проживает, остальные же терялись в догадках и писали красивые статьи, воодушевлённые идеей однажды первыми найти его. Он не хотел, чтобы его находили. — Ты у меня останешься или домой поедешь? Ойкава невнятно мычит. Уже поздний вечер. Иваизуми завтра на съёмки — осталось три недели до завершения, — с раннего утра. Тревожить его не хочется. — К себе, — решает Ойкава. — Приеду на выходных тогда уже. Иваизуми усмехается — мягко-мягко, так умеет лишь он один. — Оставайся лучше, — говорит он. — я уйду рано, а сейчас уже ночь. Я не знаю, где ты живёшь, но судя по всему, где-то неблизко, не вижу смысла тащиться в десять вечера куда-то. Ойкава тихо смеётся. Ему повезло с Иваизуми. Тот не требует, не спрашивает, не смотрит — пытливость и любопытство навязчивым, — а просто и прямо говорит то, что думает. Позволяет жить. — Окей, — весело соглашается он, — тогда я как обычно оккупирую спальню на втором этаже. По рукам? Иваизуми закатывает глаза. — Как будто у меня есть выбор. — Выбор есть всегда! — И это я гриффиндорец. — Ого, Ива-чан, ты нанёс мне величайшее оскорбление. Думаю, я должен сейчас уткнуться носом в кружку и игнорировать тебя до конца своих дней. — Да игнорируй. Полотенца знаешь где лежат. — Знаю-знаю. Они расходятся через час, посмотрев выпуск на ютубе про формирование снов и их фазы. Сквозь прозрачные серые шторы струится лунный свет. Тучи, нехотя, разошлись. Ойкава смотрит на неровный белесый круг на махровом бордовом ковре — отражение как в воде, — и улыбается. Жизнь обретает краски. /// Просыпается Ойкава в одиннадцать. ты у иваизуми? и тебе утречка акааши агась решил не ехать домой и остаться хорошо мне заехать? могу привезти тебе последние новости приезжай только осторожно окей нам не нужны слухи чья бы корова мычала ойкава Он фыркает. На завтрак Ойкава доедает вчерашнюю пиццу, выковыривая лук, и смотрит телевизор. Пару раз крутят клип Атсуму. Песня хорошая, серьёзная. В двенадцать в дверь звонят. Ойкава хватает кружку с кофе и, шлёпая босыми ногами по паркету, двигается к двери, попутно облизывая пальцы. — Ты быстро, я не ждал те… — Ойкава застывает. Сугавара застывает тоже. Немая пантомима — мысли маршем гудят в голове, — на уровне детского сада. Кто из них больше удивлен встрече — тот ещё вопрос. — Блять, — с чувством произносит Сугавара и, оглянувшись, быстро протискивается в прихожую. Ойкава пару секунд гипнотизирует дерево — и как тут умудрилась вырасти ива, — и захлопывает дверь. С Сугаварой он не виделся с середины августа. — Ты, — начинает он шипеть, — ты, маленький мудак уровня кретина, ты! — Я, — признаётся Ойкава. Растерянно смотрит на кружку с кофе. Он почти остыл. — Давай на кухню. На кухне — немом проявлении доверия двух людей друг другу, — приглушённо болтает телевизор. Начинаются новости. Сейчас будут рассказывать о чужих трагедиях. Они как нарывы и шрамы — но на чьём-то другом теле. Незнакомые тебе, но вызывающие странное чувство сочувствия. — На кухню, — ошеломленно бормочет Сугавара. Он ещё не пришёл в себя. — Тебя все потеряли! Ты ни слова мне не сказал, просто растворился в ночи! Ойкава вспоминает ту ночь. Он тогда прошёл километров пять пешком, пока дождь назойливо забивался в глаза и рот. В какой-то момент Ойкава растерялся: плакал ли он по-настоящему или это всё небесная вода, что обрушилась на него? Потом он позвонил Акааши — половина третьего ночи, черт возьми, — и через час уже был дома. Вспоминается умиротворение чужого, ставшего родным лица. Как у него слегка дрожали ресницы. Оглядываясь и щурясь от летнего солнца, Ойкава может признать: таким спокойным Куроо был лишь во сне. Когда они были вместе, он много хмурился и беспокоился. Казалось, что волнение врезалось в его грудь и не оставило воздуха на искренний смех. Насколько по-ублюдски будет спросить про него, думает Ойкава, повторно ставя чайник. — Куроо чуть с ума не сошел! — Сугавара стучит по столу. Он рассержен. — Я чуть с ума не сошел! Мы приехали к тебе домой, а дом пустой, вся оставшаяся мебель накрыта, симка уже нерабочая. Мы думали, что ты умер! Ойкава неловко дёргает плечом. Тишина — паутина стыдного и невысказанного — претензии, вопросы, разочарование в словах, что отравленной вязью несмываемым отпечатком в кожу — метка проклятая. — Прости, — тихо говорит Ойкава. — Так было нужно. Сугавара барабанит пальцами по столу. У него уложены волосы в причудливую прическу. Лёгкий розовый шарф небрежно закинут на плечо. Он так и не снял чёрное пальто. — Я знаю, — в конце концов, отвечает он. — Ты безрассудный и тупой как моя кошка, когда пытается сожрать паука, но я верю. А сейчас ты мне всё расскажешь, — интонация меняется на угрожающую. — Включая то, почему ты сейчас здесь. Ойкава вздыхает. Делает ему зелёный чай — некрепкий, две ложки сахара, разбавить водой, — и садится напротив. — Он ищет тебя, — тихо произносит Сугавара. Помешивает чай. — Почти смирился, но… ему тяжело принять всё, что ты ему написал. Ойкава напрягается и стыд морозом кусает за щёки. — Он никогда не простит тебя, — Сугавара вздыхает. — Я вижу это по тому, как сейчас он просто злится. Ты не сердце ему разбил, Ойкава, ты ворвался в его жизнь, перевернул всё вверх дном и исчез. — Я знаю, — Ойкава слабо улыбается. — Тетсу… Куроо справится. — Но больше не будет тем парнем, которого ты встретил в начале лета, — Сугавара качает головой. — Чем ты думал? Это риторический вопрос, но Ойкава испытывает острую потребность объясниться. Он представляет себе уставшего Куроо, сидящего в тёмной гостиной и не знающего, что же он сделал не так. Его глаза — отражение обречённого осознания, что ответов он уже не получит. Всё в этой сцене — сплошные досада и одиночество. Вопиющая несправедливость. — А к чему бы это привело, Суга? — спрашивает Ойкава. Куроо в его воображении поднимает голову и смотрит на апельсиновую полоску света с кухни. Неяркий и робкий, он истаивает на подлокотнике кресла, так и не достигая Куроо. — Я, — Ойкава вспоминает, как Куроо смеялся. Как всё в нём обращалось в слух, стоило Ойкаве заговорить о личном. Как он рассеянно играл с его пальцами, пока Ойкава напевал свои песни. Губительная доброта. — Если бы я не оставил его, то Тетсу бы стал кем-то, кого даже Дайшо перестал бы узнавать. Боже, — Ойкава утыкается лбом в стол и запускает пальцы в волосы. — Суга, я не помню себя. Понимаешь? Сугавара делает глоток и ставит кружку на стол. Он сделан из красного дуба. Когда-то Ойкава был собой. В шестнадцать лет он покинул Мияги навсегда. Уезжая на синкансэне Сендай-Токио, он никогда не думал, что в вечно живом и неспящем Токио потеряет себя. Его упрямства и ярости хватило на то, чтобы за каких-то два года стать частью истории музыкального мира. Его голоса и готовности делится искренне с людьми своими мыслями хватило на то, чтобы люди были очарованы им и слушали. Но однажды в зеркале Ойкава увидел кого-то чужого со своим лицом. Это был человек, который ради сохранения связей — друзья, знакомые, полезные люди, люди, которых можно было использовать, — задавил в себе свой голос. Свои увлечения. Свои взгляды на мир вокруг. Свои страхи, которые из крошечных мошек стали монстрами. Он разучился говорить нет, потому что этого требовал окружающий мир, потому что этого ждали от великолепного певца Ойкавы Тоору. Потому что людям не нужен огрызающийся, расстроенный, уставший, злой и спорящий юноша. Им нужны улыбки. Смех. Забавные — придуманные пиарщиками — истории. Лёгкий флирт. Подмигивания. Красивые песни о любви. Всегда идеальная кожа и укладка. Вежливые ответы на отвратительные вопросы. Матсукава однажды с сожалением сказал: "Ты потеряешь десятки людей вокруг себя, если не будешь придерживаться образа и молчать. Не говори о слишком заумных книжках, это никому не нужно. Я составлю список того, о чем можно безопасно говорить, окей? Я не хочу этого, но так сказал директор". Придерживайся образа. Ойкава сделал кое-что гораздо лучше: сросся с ним и забыл, кем был тот мальчик, улыбающийся с фотографий университетского периода. Его история — ямы и грязь, крики и смех, — казалась чужой. Незнакомой. Словно встретить лучшего друга спустя годы и осознать, что совершенно не знаешь его. — Я не хочу, чтобы Тетсу однажды проснулся и спросил себя: а что я блять вообще такое? — Ойкава изображает голос Куроо и криво улыбается. — Я был близок к тому, чтобы сделать это с ним. Ты теперь понимаешь. Сугавара молча кивает. Постепенно разговор уходит на безопасные темы — слухи о новом альбоме Атсуму, Бокуто Котаро и его попытка подружиться с павлинами в зоопарке, перестройка старого торгового центра в Акихабаре, — и Ойкава расслабляется. — Ты мне не скажешь, где живёшь, да? — Сугавара допивает чай в один глоток и качается на стуле. Смотрит чуть насмешливо. — Понимаю. — Дай мне ещё месяц, — Ойкава улыбается. — Как только в день станут выпускать меньше двух статей про моё таинственное похищение инопланетянами, я сразу дам тебе адрес. Сугавара хохочет. — Я успел забыть, что ты у нас веришь в инопланетную жизнь! Ойкава смеётся. В груди распутываются узлы тревоги о будущем. Он будет любить то, что захочет, даже если это вызовет осуждение людей. Он будет говорить на те темы, которые пожелает, пусть кому-то это и покажется слишком скучным. Больше он не желает хранить секреты. Лишь сохранить себя. /// Ойкава запирает дверь и, раскрыв над собой обычный чёрный зонт, поглубже зарывается носом в ворот куртки. Дождь наигрывает неизвестный мотив. Если вслушаться — можно придумать целую мелодию о печальном. Через полминуты подъезжает тонированная машина. Если приглядеться, можно увидеть бледно-зеленую змею на бампере. — Привет-привет, — щебечет Коноха, — тебя домой? Ойкава качает головой. В его замшевые ботинки натекла вода даже за те несчастные тридцать секунд. Красота. — Отвези меня в бар, — говорит он. — В "Орион". Коноха удивлённо поворачивается. Дворники продолжают быстро и раздражённо смахивать воду с лобового стекла. Они похожи на тонкие ветви. — Ты хочешь так объявить о том, что жив? — Коноха хмурится. — Акааши в курсе? Он тебе глаз на жопу натянет. Ойкава смеётся. — Никто ничего не узнает. Орион едва ли посещают люди, — он откидывает голову назад. — Акааши… — монотонно начинает Коноха, но Ойкава прерывает его. — Да-да, натянет мне глаз на жопу, я в курсе. Меня заберёт Иваизуми. Лицо Конохи становится хитрым-хитрым. — Иваизуми, значит, — мерзко растягивая гласные, произносит он. В его голосе — издёвка чистая. Хочется пригрозить увольнением, но и за это Акааши может… много чего может. ива-чан я буду в орионе который в уэно приезжай если захочешь ну и если не устанешь мне туда полтора часа тащиться а потом ещё домой столько же ну ива-чан :(( пожалуйста :( если так хотел выпить сказал бы мне я бы купил нам вино домой Ойкава улыбается и его улыбку — озорство и ребячество нежно-изумрудные — шальная пуля слов по сердцу, — Коноха замечает так, как будто и ждал. — Иваизуми, о, мой Иваизуми, — напевает он, меняя слова песни. — Где же мне найти тебя вновь. — Не коверкай мой хит, — Ойкава грозит ему пальцем. Тот фыркает. Его неуважение — катастрофа. я хочу в бар! приедешь? приеду, куда тебя одного бросать там — Итак, это любовь? — деловым тоном интересуется Коноха, и Ойкава показывает ему средний палец. У него в груди — тепловой удар. Словно солнце светом затапливает все тёмные комнаты и не остаётся ни грязи, ни злости. Пока они едут до "Ориона", Ойкава успевает задремать. Тихая лоуфай музыка льётся из колонки Конохи. Город переливается цветами и пульсирует в висках. К Токио не привыкаешь: в него вживаешься. — Тебя точно не нужно подождать? — спрашивает Коноха, когда они тормозят. Ойкава выходит, аккуратно закрывая дверцу за собой. Качает головой. Улица вокруг в наступившем сумраке выкрашена в кофейные цвета. Мелькают ярким фары машин. В лужах осторожно плавают пузыри. Капли дождя разбивают их как стрелы, попавшие в мишени. С зонта срывается капля и, задержавшись на кончике носа удивлённого Ойкавы, продолжает своё падение. Коноха стоически прячет улыбку. — Ива-чан заберёт меня, — вновь говорит Ойкава, — так что не волнуйтесь за меня там. — Да не волнуемся мы, — небрежно отмахивается Коноха, — вся твоя команда сейчас словно на внеплановом отдыхе. Один я как дерьмо в проруби туда-сюда мотаюсь, хоть посплю сегодня нормально. — Вот и уезжай, — Ойкава серьёзно кивает. — Передавай привет ребятам, когда пересечетесь. Коноха бормочет что-то о неблагодарных детях, но Ойкава уже идёт к бару. В ботинках начинает хлюпать. Внутри всё плавает в приглушённых глубоких цветах. Играет не то Вайнберг, не то Равель. Из-за шума невозможно разобрать. — О, — Терушима удивлённо приподнимает брови, — привет, давно тебя не видел. Ойкава улыбается ему. Они знают друг друга лет пять, со времён, когда Ойкава ещё пел в барах и клубах просто потому, что хотелось. Терушима подыгрывал ему на гитаре и, страшно лажая, подпевал. Ойкава немного скучает по тем временам. — Сложные времена, — усмехнувшись, признаётся он. — Сделаешь мне мохито? — Ещё бы, — Терушима фыркает, а потом, сверкнув глазами, шепчет: — А за это ты мне всё-всё расскажешь. Понял? Ойкава со смехом соглашается. Терушима отводит его в вип зону. Мягкие кожаные диваны карамельного цвета, кое-где уже потрёпанные и разодранные местной кошкой. Стеклянные столики с ароматическими свечами. Одна из них пахнет яблоками. Свет неровный. Охрой он осыпается на лице бликами. Терушима приносит ему мохито — тонкие кубики льда, прозрачное стекло, травяной узор, оплетающий стакан, — и усаживается напротив. Они молча закуривают и разглядывают людей внизу. — Итак, — Терушима заговаривает первым. — Про тебя столько слухов ходило, что я только и делал, что восхищался. Он произносит это небрежно — немножко шутливости, капля веселья, — без всякого двойного дна. Это то, что всегда забавляло Ойкаву: Терушиме не нужно строить из себя кого-то. У него янтарная память и солнечный смех. Ему начинаешь доверять ещё до того, как осознаешь это. — Что ж, — Ойкава отпивает свой мохито и лениво улыбается. — Мне изменил парень и выставил меня виноватым во всех грехах. — О, — Терушима задумчиво стучит пальцами по столу. У него ярко-красные ногти. В дыму от сигарет он похож на торговца мечтами. В ухе поблескивает серебряный треугольник. — Ну, Кисе меня бесил, — говорит Терушима. — Я ненавижу сахарных мальчиков с улыбками сладкими, как моя задница, когда я съем килограмм шоколада. Ойкава давится смехом. В груди — удивительная тишина. Только редкие всполохи тупой боли — липкость и мерзость, — которая похожа на огонёк спички. Раз — и ничего не остаётся. Лето перемололо всё в труху. Зарево августовского пожара всё ещё можно увидеть, если сильно пожелать. — После Кисе был Те… Куроо, — Ойкава осекается, но Терушима делает вид, что не услышал. — Я ранил действительно хорошего человека, Юджи. Он рассказывает, как всё длилось — встречи, от смеха к грусти, от грусти к отчаянию — по чайной ложке в день яд, — и как всё закончилось. Терушима успевает принести второй мохито и выкурить три сигареты. — Как ты понял, что не сможешь его полюбить? Должен был быть момент, — без всякого осуждения, произносит он. Ойкава выпускает дым кольцами. Научился всё-таки. — Когда понял, что не скучаю по нему, — тихо отвечает он. — Когда это тупое осознание — я могу прожить без него, я не пойду к нему первому со своими проблемами, чтобы ни случилось, — пришло, я и понял, что это бесполезно. Я не смогу полюбить его так, как он любит меня. Для него всё было серьезно, для меня — нет. Терушима кивает. В десять вечера приезжает Иваизуми. Уставший, с размазанной тоналкой под глазами, в отвратительном фетровом пиджаке карамельного цвета и кедах, наверняка промокших насквозь, он вызывает улыбку. Ойкава смотрит на него сверху и жар расплавляет рёбра. Он словно заново понимает, что такое покой. — О, боже, — бормочет Терушима, — ты бы себя видел. Тот моргает и поворачивается к нему. — Что тебя опять не устраивает? Терушима хихикает прямо как гиена. Ему хочется съездить по лицу. — Ты улыбаешься, — прямо говорит он. — Мне уже улыбаться нельзя? — Ойкава вытаскивает телефон. ива-чан!! поднимайся на второй этаж мы в вип-зоне Он наблюдает за тем, как Иваизуми хмурится и вскидывает голову, пытаясь взглядом найти его. Они встречаются глазами, и Иваизуми расслабляется. Мятные тени заостряют его лицо. Он кажется матовой картиной, что нужно выставлять в музеях. — Ты уже знаешь, да? — спрашивает Терушима. — То, как ты улыбаешься. Ты даже, чёрт возьми, не моргаешь. Иваизуми — родная мелодия, что звучит на границе между сном и явью. Она рождается из пустоты, заполняя её своей красотой. Она провожает тебя в далёкое путешествие, где однажды становится человеком. Каждый звук, каждый интервал — едва заметная деталь в его облике. Так секунды становятся улыбками разных оттенков, а терции — объятьями. В квартах — его непреклонность, а квинты — отражение его непоколебимой уверенности. Сексты находят себя в его голосе, а септимы прячутся в его взглядах. И октавы — его пальцы и губы. (Ойкава никогда не говорил этого, но впервые не человек обернулся мелодией и словами; Впервые мелодия обрела человеческий облик; Может быть, он всю свою жизнь ждал этого святого момента — есть что-то сакральное в том, что никто больше не чувствует и не видит этого) Иваизуми поднимается к ним наверх, и Терушима дружелюбно усмехается. — Да уж, — ёмко изрекает он, протягивая руку. Иваизуми вопросительно смотрит на Ойкаву, но тот просто пожимает плечами. — Иваизуми Хаджиме. — Агась, наслышан. Садись, что будешь? Я сегодня в роли бесплатного официанта, раз уж старый друг решил прийти ко мне. Ойкава мягко смеётся. Они проводят следующий час за бессмысленными разговорами. Плечом Иваизуми касается плеча Ойкавы. — Иногда у меня есть плохое предчувствие, — тихо говорит он и кладёт голову Иваизуми на плечо. Терушима десять минут назад спустился вниз, чтобы уточнить поставки на завтрашний день. Когда-то он был простым барменом — теперь он начальник. — Какое? Ойкава из-под опущенных ресниц смотрит на капли, стекающие по стенкам стакана. Лёд постепенно тает. — Мир любит всё рушить, — он проводит пальцем по краю стола. — Я ненавижу его за это. Он вспоминает — поле подсолнухов — речка и бриллиантовые брызги — ленты дорог — половицы в доме издают ворчащий скрип — пицца на двоих — хихиканье в ночи, чистое небо большим одеялом — молчание уютное — в голубое, в бесконечную грусть, в льды. Пожалуйста, отчаяние охватывает Ойкаву в одночасье, пожалуйста, боже, не забирай его у меня. — Мои первые отношения не выдержали всей этой болтовни сми, — он утыкается носом в плечо Иваизуми. От его пиджака едва ощутимо пахнет кокосовым парфюмом. — Они разрушили то, что я в последнюю очередь хотел видеть разрушенным. Иваизуми молчит. Позволяет ему говорить. Реки слов впадают в моря эмоций. На их дне блестят воспоминания в запечатанных сундуках. — Я разрушил наши с Тетсу отношения. Если бы мы встретились иначе, если бы я тогда остановил его, всё было бы иначе. Я так хочу, чтобы он вернулся, Ива-чан. Я хочу, чтобы он бренчал на гитаре и фальшиво пел песни из мюзиклов. Мы могли бы быть такими хорошими друзьями, лучшими друзьями, — Ойкава жмурится. Картинки того, что уже не случится, фотопленкой перед глазами. — Если бы я просто остановился. ты разобьешь ему сердце. Ойкава рассказывает про Сакуру. Про Кисе. Про то, как все считали, будто он встречается с Митсуки, а они едва ли дважды видели друг друга. Вот она правда: он полюбил Иваизуми без причины. Вот она правда: он полюбил Иваизуми наперекор своему страху, что мир разделит их, едва соединив. — Может, хочешь потанцевать? — когда Ойкава отстраняется, спрашивает Иваизуми. В его глазах нет жалости. Но в них есть забота — под талыми снегами прорастают ландыши, — и Ойкава кривится. — Тут едва ли слышно музыку. — Ничего, мы её придумаем. И они танцуют. Неловкое топтание перерастает в спокойные покачивания в такт какой-то песне. Иваизуми мягко гладит Ойкаву по спине. У них связаны руки — ариадна вручает красную нить, — и это ощущается правильно. — От твоих волос пахнет моим шампунем. — М, угусь. Голову помыл днём. Ничего? — Ничего, конечно. Ойкава прикрывает глаза, щекой прижимаясь к плечу Иваизуми. Все бури превращаются в мелкую морось. Может быть, однажды после всех дождей взойдут цветы, а солнце воссияет, ослепляя светом. /// Однажды поздней ночью Ойкава признается: в ту ночь он хотел поцеловать его, пока свет медленно гас, оставляя всех в тёплой темноте. Он хотел поцеловать его, даже если бы комнату заполнил огонь, ложась на их щёки красным и рыжим, даже если бы потом нахлынула бы вода. Он признается в этом, и Иваизуми засмеётся ему в шею. И Ойкаве станет тепло и спокойно. /// В два часа ночи они вываливаются на улицу с бутылкой ликёра в руках и упаковкой пластиковых стаканчиков. Голова приятно кружится. Ойкава чихает. — Господи, и кто повезет это к себе? — Иваизуми трясёт бутылку в руках. — Ты что, дурак? — возмущается Ойкава. — Эта бутылка стоит восемнадцать тысяч йен! Уронишь — придётся с асфальта слизывать. Эта мысль смешит обоих, и они позорно хихикают, держась друг за друга. — Я вызову такси, — говорит Иваизуми. — Боже, у меня щёки болят, мы слишком много хохотали. — Смех жизнь продлевает, радуйся, — назидательно говорит Ойкава. А потом небрежно продолжает: — Вызови. Поедем ко мне. Я снял дом в районе Янака. Иваизуми замирает. Его взгляд проясняется. — Ты уверен? Тот покачивается с пятки на носок. Дождь закончился. Звёзды здесь кажутся низкими и тусклыми. Крошечными булавками, придерживающими подол платья. — Я беспорядок, — вместо ответа произносит Ойкава. — Полный беспорядок, Ива-чан. Иваизуми фыркает и ерошит ему волосы, случайно заезжая по уху. Тот ойкает. — Беспорядок, — соглашается он. — Но таким я тебя и хочу. Ойкава улыбается ему — безудержно, ярко. Он бесконечно красив, даже не зная об этом. Иваизуми целует его в лоб. Над крышами домов виднеется подглядывающая за людьми серебристая луна. Всё когда-нибудь заканчивается, чтобы после вновь начаться. Так галактики, рождённые из одной точки и разделенные, миллиарды лет тянутся друг к другу, бесконечно тоскуя. И каждое слово становится значимым, если сказано в нужное время — ведь и спичка способна начать великий пожар.