Смотри на меня

Едва успев выйти на улицу, я восклицаю: „Какая отличная пародия на ад!” Тянь поправляет черный пиджак перед зеркалом в ванной, разглаживая белую рубашку под ним, неспособный увидеть себя в полный рост по причине того, что его широкое зеркало в зале стало жертвой неуравновешенного маньяка и отправилось к праотцам. Тем не менее, истерзанное малиново-алыми царапинами лицо он видит отлично. Ну, пришло время встретиться с этим исчадием ада, как бы им обоим этого не хотелось. Когда Тянь подъезжает к воротам школы на машине, он сразу же привлекает к себе повышенное внимание. Конечно, он знал, что так и будет, но все равно удрученно вздохнул. Все-таки, причина его появления здесь не самая приятная тема для подростковых сплетней. Рублено дернув пиджак и словив десятки женских взглядов, он мерными шагами направляется к главному входу. Остановившись у дверей, Тянь оборачивается к группе девчонок, находившихся рядом. — Простите, вы не подскажете, где парень по имени Мо Гуань Шань? Не стоило даже сомневаться, знают ли они о нем. Хулиганистые парни всегда находятся в топе школьной популярности, пусть даже не получая отдачу в виде внимания от других учеников. Но как раз таки именно то, что вся школа старается игнорировать одного единственного парня, сокращая контакты с ним до минимума, и делает его самым популярным. Девчонки зашептались между собой, скосив взгляды и проговаривая что-то невнятное. В итоге, пихнув в бок одну из подруг, они выталкивают ее вперед. Обреченно вздохнув, она тихо говорит: — Он…на спортплощадке. Ну да, спортплощадка. Баскетбол. Можно было и самому догадаться. Тянь одаривает их вымученной, собранной из последних остатков его разъебанного в клочья за последние сутки психо-эмоционального состояния, улыбкой и толкает дверь. Клеточки решетки, ограждающей поле от беговой дорожки, раскинувшейся вокруг, мелькают мимо медленно идущего вдоль забора Тяня. Он заводит руку в челку, откидывая ее со лба, и поднимает глаза к небу. Пасмурно. В воздухе витает озон. Скоро будет дождь. Он замечает рыжего мальчишку издали, на скамейке под навесом. Он сидит, запустив руки в волосы, измученно склонив голову. Судя по его депрессивному состоянию, в курс дела мать его уже ввела. Тянь собирается сделать шаг вперед, но тут же замирает, замечая как из подсобки со спортивным инвентарем выходит смуглый парнишка. Колыхнув серебряными волосами, он останавливается перед этим бесом, протягивая бутылку воды. Выждав несколько секунд и не получив никакой реакции, он ставит бутылку рядом с ним, а затем опускается на корточки, уперевшись локтями в колени, и наклоняет голову в разные стороны, пытаясь заглянуть ему в лицо. Сидит, склонив голову в бок, а потом, улыбаясь, размыкает губы и говорит что-то. Лишь одну короткую фразу. И в эту же секунду, вздрогнув, мальчишка резко поднимает голову, смотря на него в ответ, удивленно подняв брови и совершенно позабыв о том, что только мгновение назад убивался от неизбежности и всем своим существом олицетворял смертный грех — уныние. Понаблюдав за этим праздником жизни, Тянь делает шаг вперед, направляясь к ним. Они оба вздрагивают, словно их поймали на чем-то сугубо личном и резко оборачиваются. Видимо, это и есть тот самый друг, о котором говорила мать неуемного мальчишки. За секунду потеряв интерес к смуглому парню, Тянь направляет свой взгляд на горе луковое, сидящее на скамейке и уставившееся себе под ноги. — Здравствуй, Мо Гуань Шань. Меня зовут Хэ Тянь. Думаю, твоя мама тебе уже все объяснила. Смуглый паренек поднимается с корточек, расслабив плечи и засунув руки в карманы. Спрашивает без единой эмоции: — Это он? Тянь переводит на него взгляд из-под полуприкрытых век и первым, что замечает — глаза у него отвратительные. Желтые, яркими пятнами выделяющиеся на фоне смуглой кожи. Он тихий и спокойный, стоит, словно не у дел, лицо пустое, но мерзкий взгляд не сводит, даже не разглядывает. Смотрит прямо в глаза. Словно в душу вгрызается. И было в нем что-то не то. Что-то…липкое. Его странная аура чем-то напомнила Хэ Чэна. Серьезная, молчаливая, беззвучная как ручей, но в то же время словно яркий окрас чешуи, предупреждающая, что с ядовитыми существами лучше не связываться. Тянь снова опускает взгляд на свою головную боль и замечает, что его тонкие руки покрылись гусиной кожей. — Моя машина стоит у ворот. Пойдем, нам нужно о многом поговорить. Он впивается ногтями в колени, подхватывая ткань спортивных штанов, после чего медленно, тяжело поднимается. Прежде чем он успеет свирепо изломать брови, прежде чем набросить на лицо вуаль ненависти, прежде чем в зрачках заполыхает ярость, лишь на микросекунду Тянь замечает, что в его глазах расплывается невыносимая боль. Он скалится, слегка задирая верхнюю губу, поднимая карамельный взгляд. Его зрачки сужены до предела, позволяя полупрозрачной радужке свободно растекаться по белку. Истерично вздергивая сумку за ремешки, он молча делает шаг навстречу. По его походке, по дыханию, по тому, как он сжимает кулаки до белых костяшек, можно заметить, как эта ситуация противна ему, и тем не менее, он повинуется. Знает, что это неизбежно. Знает, что придется. Его локоть перехватывает чужая рука. Он замирает, оборачиваясь. — Рыжий, — говорит с ним, а глаз с Тяня не сводит, — ты серьезно думаешь, что я отпущу тебя с ним? Одного? Тянь невольно закатывает глаза. О, господи. «Рыжий» смотрит на него с каким-то сожалением пару секунд, а затем протягивает руку и мягко разжимает его пальцы. — Все в порядке, Шэ Ли. Он замирает на долю секунды, а потом, покорно отпустив локоть, отступает. «Да, да, конечно, может вы еще и потрахаетесь здесь, а я в машине подожду?» — думает Тянь, наблюдая за этим детским драма-спектаклем. — Как скажешь. Тогда увидимся завтра. Рыжий пацан разворачивается и проходит мимо Тяня, уставившись себе под ноги. Бросив прощальный изучающий взгляд, Тянь удаляется следом за ним, на протяжении всего пути чувствуя как чужие глаза прожигают ему спину. — Это тебе не такси, — говорит Тянь, наблюдая как мальчишка садится на заднее сидение. В ответ получает презрительный взгляд. — Да хрена с два я с тобой рядом сяду. Пропустив фразу мимо ушей, Тянь садится за руль, заводя машину и доставая из кармана пачку сигарет. — Куда мы поедем? И вот тут Тяня покоробило. Резко развернувшись, Тянь наклоняется и холодно шипит: — Благодаря тому что ты, придурок малолетний, сделал с моим лицом, мы даже в кафе не можем зайти. Не говоря уже о том, — он с отвращением окидывает взглядом синяки на чужом лице и измятые спортивки, — чему-то подобному светится рядом со мной в общественных местах я не позволю. Обмозговывая слова Тяня, парниша на секунду затихает, а потом, яростно распахнув глаза, подскакивает на месте, словно заводной механизм, и вскидывает средний палец: — Да пошел ты, блять! Засунь свое снобство себе в очко, мудила мажорная! Тянь блаженно затягивается, закатывая глаза, в наслаждении позволяя долгожданному никотину расплавиться и осесть смогом на легких. Лобовое стекло с тихим шорохом покрывается мелкими капельками. Серое небо заполняет сердце легкой меланхолией, такой свойственной в подобную погоду. Открыв окно пошире и выдохнув дым, Тянь тихо произносит: — Что он сказал тебе тогда? — Че? Говори громче, я не слышу нихуя. — Нет. Ничего. Докурив сигарету в тишине, Тянь через зеркало заднего вида мельком посматривает на вжавшееся в кресло существо. — Поедем ко мне домой. Усмехается про себя, видя как пацан панически взъерошивается, на автомате схватившись за ручку двери. — Не ссы, на малолеток у меня не стоит. В ответ слышит приглушенное «мерзость» или «извращенец», но не обращает внимания, нажимая на педаль газа. Пацан стоит у панорамного окна, в его рыжих волосах серебряными бликами играет пасмурное небо. Но, кажется, смотрит он вовсе не на дождливый город. Его взгляд абсолютно тупой, направленный в никуда, словно стекло перед ним превратилось в непреодолимую преграду. Тянь ставит кружку с кофе на стеклянную поверхность журнального стола. — Эй. Ноль реакции. — Я к тебе обращаюсь. Он дергано разворачивается, влепив злобный взгляд. — У меня, блять, имя есть. Выдержав небольшую паузу, Хэ Тянь указывает на кресло. — Сядь. Они сидят друг напротив друга в абсолютной тишине, в то время как Тянь скользит взглядом по его лицу, волосам, глазам, по рукам, сжатым в замке. Замечает, что он с отвращением поглядывает на кружку черного кофе. Потянувшись через стол, Тянь молча подталкивает к нему сахарницу, которую впервые за всю жизнь на этой квартире достал из шкафа. К сожалению, ничего другого и более сладкого в его доме нет. Даже банального чая. Он в принципе не думал, что в ближайшее время приведет кого-то в его богом забытую холостяцкую обитель. Даже Чэн сюда без надобности раз в полгода не приходит. В ответ пацан, в своей бунтарской подростковой манере лишь отворачивается, фыркнув. Хэ Тянь откидывается на спинку кресла, только сейчас ощутив неимоверную тяжесть своих век. Только сейчас он понял, как же сильно устал за эти сутки. А осознание того, что ему придется взять опекунство над маленьким чудовищем лишь усугубляло ситуацию. Тем не менее, Тянь прекрасно понимал, что выстроить контакт сейчас является первоочередной задачей. Как бы они не желали смерти друг другу, быть вместе им придется, а это значит, что надо по минимуму сократить гибель нервных клеток друг друга. Тянь оперся на кулак. Стоит прибегнуть к старому доброму методу кнута и пряника. Вот только… Скользит уставшим взглядом по его веснушкам. …что эффективнее использовать по отношению к нему, только кнут или только пряник? — Пары дней тебе хватит, чтобы собрать вещи? Переводит затупленный взгляд. — Че? — Ты слышишь плохо? Я спрашиваю, когда ты сможешь собрать все вещи для переезда? — Какого, нахуй, переезда?! — яростно впившись ногтями в подлокотники, он наклоняется вперед, выгнув спину и вперившись в Тяня нервным взглядом. Тянь прикрывает глаза. Судорожно выдыхая, пытаясь поскорее разогнать кислород в крови в мозг. Спокойно. Спокойно. Никогда в жизни ему еще не приходилось терпеть по отношению к себе такой тон. — Не играй дурачка. Ты прекрасно знаешь законы об ответственности за несовершеннолетнего связанного. Мы вынуждены жить вместе, это неизбежно. Скрипит зубами, ломая брови в тупой агрессии, запуская руку в рыжие волосы. — Я…не оставлю маму. — Заберем ее с собой. Выругивается бессознательно, вздрагивая и напрягаясь, словно в напавшем синдроме Туретта. Тянь судорожно морщит нос, ведя языком по внутренней стороне щеки, зачитывая как заклинание: «Дыши, Хэ Тянь, дыши.» Потихоньку чувствует, как руки леденеют. — Она никуда из дома не уйдет. — Хорошо, я перееду. Он подскакивает с кресла, с грохотом ударяя ладони о стеклянный стол. Поднимает голову, срываясь ломанным голосом: — Решил совсем к чертовой матери мою жизнь переломать, ублюдок?! Кажется, что еще секунда, что еще чуть-чуть и он плеснет кипяток из кружки Тяню в глаза, а потом приложит его головой о журнальный столик. Вот только проблема в том, что пара секунд, еще пара неуважительно повышенных нот, еще пара брошенных в пылу неосторожных слов, и Тяня перекосоебит. А если Тяня перекосоебит, пацан поймет, что такое по-настоящему плохо. Он рычит, резко подаваясь вперед: — Так, слушай сюда, истеричка. Во-первых, ты в психозе исцарапал мне лицо, во-вторых, разбил зеркало и сломал любимый торшер. В-третьих, ты своими припадками доставил проблем моему брату и своей матери. Ты что, телка во время ПМС? Хотя бы осознание элементарной ответственности за свои поступки должно засесть в твоей тупой инфантильной башке? Или такому как ты совесть не знакома? Такое чувство, будто мальчишка задыхается от воздуха. Его горло схватывает, он не может продохнуть, не зная что делать с обуревающей его яростью. Тяжело зажмурившись и изломав в непонятной гримасе рыжие брови, он снова садится в кресло, выдавливая из себя: — Хорошо. Я заплачу. Что ж, возможно, не все так плохо. Понятия справедливости ему все же известны. Пусть даже они находятся в абсолютно несправедливой ситуации, окруженные совершенно несправедливым миром. Тянь выпускает бычий пар, постепенно угомонив закипающую кровь, и откидывается назад, перекинув ногу на ногу. — Мне не нужны деньги… Запинается, бешено перебирая в голове самые выгодные условия компромисса, который помог бы им угомониться и не поубивать друг друга в первый же день совместного проживания. — Ты готовить умеешь? — Ну, допустим. И? Бинго. Не то чтобы Хэ Тяню вообще было это нужно. Три дня в неделю в его паучье логово, не знавшее ноги человеческой, приходит домработница, превращая это место в пригодное для проживания и готовя для него. Но, если такое условие поможет спасти друг друга от ебли мозгов, все не так плохо. — Прекрасно. Ты возьмешь на себя работу по дому, а я в свою очередь буду отвечать за финансовое обеспечение тебя и твоей семьи. Удобно, не так ли? Все в плюсе. Тянь бросает эту фразу не задумываясь, слегка расслабившись и позабыв, что перед ним находится не кто-то другой, а настоящая, и совсем не замедленного действия, бомба. Осознание этого приходит крепкой сутенерской пощечиной по мозгам вместе с сатанинским ором, разнесшимся по квартире. — Удобно?! Все в плюсе, блять?! Засунь свою содержанскую натуру себе в задницу, ебаный мудак! Найди себе другую шлюху! Он пулей вылетает из кресла, на лету натягивая на плечи ремешки сумки. Схватив ручку входной двери и потянув ее на себя, открывая, он в последний раз оборачивается с желанием кинуть окончательный свирепый взгляд. И зря. Огромная и тяжеленная сахарница со свистом пролетает мимо его левого глаза, вдребезги разбиваясь о стену около виска, закладывая звоном барабанную перепонку. Сахар кубиками рассыпается повсюду, падает в прихожую, разваливаясь на мелкие кусочки, по коридору, на обувной шкаф, попадая внутрь красиво разложенных и отполированных до блеска туфель. Он примораживается, пытаясь заставить защелкнувший мозг отойти от ахуя, и потому не сразу замечает бешено несущегося на него Тяня. Размахнувшись, он со скорости влетает ногой в дверь, в паре сантиметров от бедра мальчишки, захлопывая ее, и, не убирая ноги, хватает его за шею и с силой вдалбливает в стену рыжим затылком, абсолютно не контролируя силу и клокочущую ярость от неуважения и задетой гордости, дерущие его за грудиной. Дверная ручка болезненно врезается в и без того израненную спину, от чего пацан вскидывает голову и не удерживает громкий стон боли. — Кха! — откашливает воздух, вырвавшийся из легких в результате удара. Тянь сжимает пальцы на тонкой шее и, придвигается ближе, наклоняясь, с силой въезжая лбом в чужой бледный лоб, оставляя расстояние между глазами лишь в нескольких сантиметрах и почти соприкасаясь носами. Рычит: — Слушай меня внимательно, психованный утырок, на данный момент ты не представляешь собой ничего больше, чем предмет чужой собственности. Ты вещь, жизнь и судьба которой принадлежит мне. С этого момента ты и душой и телом зависим от меня, и так, как я захочу, чтобы ты был зависим. Все твое существование будет сводиться лишь к тому, насколько хорошее у меня настроение с утра. А потому в твоих же интересах захлопнуть пасть и быть послушным. Благодаря нашему ублюдскому миру и конченой реальности, мы обладаем законом, по которому ответственность за твою никчемную жизнь и душонку ложится на меня. Знаешь, что это значит? Что отныне всей Вселенной на тебя будет глубоко поебать. Я могу прямо сейчас разодрать тебя в клочья, а все то, что останется от твоей тушки изнасиловать раз десять, и абсолютно ни одно существо не поведет и бровью. - Тянь чувствует, как тело под пальцами начинает бить мелкая дрожь, он наклоняется к уху и шепчет. — А знаешь, почему? Потому что мы живем в прекрасном мире, в котором отныне твоя обязанность завалить ебальник и улыбаться, прикидываясь, что все хорошо. Потому что всем похуй на то, насколько хорошо тебе живется будучи связанным, и на то, насколько хорошо с тобой обращаются. Вот только тебе повезло гораздо больше чем многим, потому что я бываю очень великодушен, когда мне не трахают мозги. Он затих. Ему страшно. Это очевидно. Всего лишь за сутки весь этот паскудный мир обернулся против него. Ему не повезло заиметь связь, будучи несовершеннолетним. Ведь по закону это ведет к тому, что при образовании связи полное опекунство и ответственность за малолетнего связанного ложится на совершеннолетнюю вторую половинку. Другими словами, каждый твой шаг, каждое действие, каждое слово, каждое желание, каждый протест и каждое согласие будут обретать вес лишь тогда, когда его одобрит твой связанный. Чем такая жизнь по полноте красок отличается от жизни того же домашнего животного? Что ж, абсолютно ничем. Тянь медленно разжимает пальцы, тяжело дыша в пылу не остывшей ярости. Отводит голову, собираясь сделать шаг назад, попытаться отдышаться, утихомирить бурлящую кровь и вернуть былое хладнокровие, но замирает, когда его касается приторный запах молока с медом. Он бессознательно пытается вдохнуть поглубже, но в ту же секунду ему заряжают в грудь с такой силой, что эхом отдается по сердцу, пытаясь отпихнуть. Он отшатывается на несколько шагов назад, слегка теряя равновесие. По коридору разносится ломаный рев, поджигая и без того заряженную атмосферу: — Я…хочу, чтобы ты знал, — мальчишка опускает голову, слегка сползая по стенке, и судорожно сжимает пальцами ткань толстовки на груди, — я тебя, блять, всей душой, до смерти ненавижу!!! Дышит тяжело, рвано, в тщетных попытках успокоиться хоть немного. Тянь заводит руку в слипшуюся челку, откидывая ее с покрывшегося холодной испариной лба, срывает с губ истеричный смешок, глубоко выдыхая: — Хах! А я, в принципе, и не планирую все больше и больше тебе нравиться.